Рубрика: » » Основы христианской культуры. Часть 1. И.А. Ильин

Основы христианской культуры. Часть 1. И.А. Ильин

Предисловие

 

Предлагаемая брошюра «Основы христианской культуры» впервые была издана в Женеве в 1937 году. После Второй мировой войны она была переиздана, наряду с другими работами И. А. Ильина, в типографии преп. Иова в Мюнхене. Поскольку, однако, все книги разошлись как среди русской эмиграции, так и в России, братия св. Иова Почаевского в Мюнхене предприняла новое издание «Основ христианской культуры». Эта книжечка нам кажется ныне весьма значительной для мыслящих русских людей в культурно и духовно опустошенной России, ставшей жертвой свыше 70-летнего ига антикультурной и антидуховной власти.

 

В «Основах христианской культуры» Иван Александрович Ильин раскрывает основные элементы христианского мировосприятия и его влияния на человеческую культуру. Надеемся, что идеи этого великого русского мыслителя XX века найдут отклик и применение в современной России.

 

1. КРИЗИС СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЫ

2. ПРОБЛЕМА ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

3. ВЕРНЫЙ ПУТЬ

4. ОСНОВЫ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

5. О ПРИЯТИИ МИРА

6. КУЛЬТУРА И ЦЕРКОВЬ

7. О ХРИСТИАНСКОМ НАЦИОНАЛИЗМЕ

8. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

1. КРИЗИС СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Все, что произошло в мире в двадцатом веке и продолжает совершаться и ныне, свидетельствует о том, что христианское человечество переживает глубокий религиозный кризис. Широкие слои людей утратили живую веру и отошли от христианской церкви. Но, отойдя от нее, многие не остались к ней безразличны; они усвоили себе настроение отчужденности, осуждения и вражды. У одних эта вражда - холодная и пассивная; у других эта вражда - волевая и организованная, но сравнительно корректная; у третьих - это есть фанатическая ненависть, принимающая форму гонений. Различие между этими группами не глубокое и не принципиальное: все они образуют единый фронт взаимного молчаливого понимания, сочувствия и даже - тайной или явной - поддержки.

 

Таким образом, в пределах самого христианского человечества, оставляя в стороне иные религии - конфуцианскую, буддийскую, магометанскую и др. - образовался широкий антихристианский фронт, пытающийся создать нехристианскую и противохристианскую культуру. Это явление не новое. Двадцатый век, вслед за девятнадцатым, только проявляет уже назревавшие процессы и как бы подводит им итоги. Процесс обособления культуры от веры, религии и церкви начался давно и совершается уже в течение нескольких столетий: давно уже медленно нарастала и крепла в Европе и в Америке светская культура, "секуляризованная", и процесс этой секуляризации ведет свое начало еще от эпохи Возрождения (13-15 век).

 

В первые полтора тысячелетия после Рождества Христова многое и притом основное обстояло совсем иначе. Потому ли, что души людей были доверчивее и цельнее, менее сложны и разнообразны (менее дифференцированы), более инстинктивны и иррациональны и потому более скромны и духовно робки; потому ли, что божественность Евангельского откровения воспринималась непосредственнее, острее и глубже; потому ли, что человек чувствовал себя не господином природы, а ее зависимой и безпомощной жертвой; потому ли, что жизнь на земле была более скудна, неустроенна и, со стороны природы, более угрожаема, - но только в ту эпоху люди воспринимали религию, как центр духовной жизни, как ее главный, а, может быть, и единственный источник. Хранительницей же этой религии была для них христианская церковь.

 

За последние четыре века и, в особенности, за последние два века (18 и 19) - это положение дел в душах сильно изменилось. Проследить этот процесс исторически я здесь не могу; это дело сложного и детального изображения. Уже конец средневековья несет в себе его предвестники и начатки. Последствия же этого процесса пожинают современные нам поколения.

 

Европейская культура 19 века есть по существу уже светская, секуляризованная культура: светская наука, светское искусство, светское правосознание, светски осмысливаемое хозяйство, светское восприятие мира и объяснение мироздания. Культура нашего времени все более обособляется от христианства; но не только от него, - она вообще утрачивает религиозный дух, и смысл, и дар. Она не перешла ни к какой новой религиозности; она не обратилась даже и к поискам новой. Отделившись от христианства, она ушла в безрелигиозную, безбожную пустоту. Человечество не только перестает вынашивать, растить и беречь церковно-христианский опыт, но не вынашивает и никакого другого религиозного опыта. Оно отходит от христианства, но не идет ни к чему иному. Начиная с эпохи французского просвещения и связанной с ним французской революции, история 19 века представляет собою попытку построить духовную культуру вне религиозных предрассудков и без, якобы, ненужных предположений (гипотез) о душе и духе.

 

Постепенно слагается и крепнет культура без веры, без Бога, без Христа и Евангелия. И христианская церковь во всех своих основаниях постепенно оказывается вынужденной считаться с этой самостоятельностью новой культуры. Растет и ширится миросозерцание, обходящееся без Богосозерцания. Новая, позитивная наука делает такие исследовательские успехи; эти успехи ведут к таким практическим и техническим последствиям (медицина, бактериология, пар, электричество, химия, машины, железные дороги, телеграф, телефон, радио, авиация), и вызывают к жизни такие общественные явления (машинная, капиталистическая промышленность, пролетаризация масс, революционное движение); и все это вместе взятое до такой степени изменяет строение, интересы, вкусы и потребности человеческой души (душевный уклад нового горожанина, пролетария, массового чиновника, интеллигента и полу-интеллигента), - что христианская церковь, с присущим ей глубоким консерватизмом в учении (догмат!), в организации (канон!), в молитве (обряд!), не находила и не находит в себе достаточной творческой инициативы и гибкости для того, чтобы по-прежнему удержать за собою главный авторитет в вопросах человеческого знания и действия, в вопросах культурной теории и практики. И вследствие этого человек нового европейского уклада души все более отчуждается от вечных истин христианства, разучается созерцать их, привыкает обходиться без них, религиозно мертвеет, умственно и нравственно вырождается и идет навстречу невиданному еще в истории человечества культурному кризису.

 

В средние века христианская церковь духовно вела за собою христианское человечество и оставалась его высшим авторитетом. Ныне она его за собою не ведет. Современное человечество влечется другими силами и притом такими, которые сами оторвались от, христианства и от религиозности вообще. Эти силы не ищут Божественного, от Божественного не исходят и Его не осуществляют; мало того ныне они вступили в ожесточенную кровавую борьбу с Божественным началом, с христианскою церковью и вообще со всякою верующею человеческою душою.

 

Человечество наших дней идет -

1. Во-первых, за материалистическою наукою, которая, по-видимому, преуспевает в своей области именно благодаря тому, что отбросила гипотезу Бога и порвала со всякой религией. Эту науку ведет позитивное естествознание с его открытиями, немедленно врабатывающимися в жизнь, иногда перевертывающими все человеческие отношения и весь общественный строй и, по-видимому, обещающими людям "победу" и "власть" в новых свирепых войнах на истребление. Техника влечет за собою человека; техника, которая разрабатывает вопрос о жизненных средствах и совсем не интересуется высшею целью и смыслом жизни; техника, которая вечно "открывает" и "совершенствует", но сама работает в полнейшей духовной безпринципности, нисколько не помышляя ни о едином Совершенстве, ни о действительном Откровении.

 

2. Во-вторых, современное человечество идет за светской, безрелигиозной государственностью, не понимая, что эта государственность оторвалась от своей высшей цели, не служит ей, не видит ее, ибо цель эта состоит (всегда состояла и будет состоять) в том, чтобы готовить людей к прекрасной жизни (Аристотель), к жизни по Божьему (Блаженный Августин). Безбожное государство ведет народы так, как слепой ведет слепых - в яму (Мф.15.14). Оно не ценит вечных и благороднейших - религиозно-христианских корней правосознания. Современное государство служит не качеству жизни, не совершенству ее, а интересам людей и классов; оно не знает измерения священной глубины - ни в душах, ни в делах; оно есть явление личной, классовой и всенародной жадности и создает, в лучшем случае, неустойчивое равновесие вожделений, равнодействующую вражды и зависти.

 

3. В-третьих, современное человечество влечется приобретательскими инстинктами и хозяйственными законами, которые, властвуют над ним, и над которыми оно само не властно потому, что утратило в душе своей живого Бога.

 

Оно попало в тупик капиталистического производства и нашло из него только один определенный выход - в бездну коммунизма. Оно не понимает, что ужасен не "капитализм", а безбожный капиталистический строй, организуемый и поддерживаемый христиански омертвевшими душами и классами; и что безбожный коммунизм безконечно страшнее и вреднее безбожного капитализма. И вот, утратив Бога и Христа, религиозно неустроенная и нравственно распадающаяся, душа современного человека только и может стать жертвою приобретательских инстинктов и хозяйственных законов, в том виде, как они сами проявляются, развертываются и увлекают людей за собою.

 

4. В-четвертых, современное человечество предается безрелигиозному и безбожному искусству, которое становится праздным развлечением и нервирующим зрелищем. Во все времена и у всех народов чернь требовала хлеба и зрелищ. Но чернь отличается от "нечерни" именно своим бездуховным, безрелигиозным, низким уровнем. И вот, современное искусство, светски" освободившее себя от религиозного чувства и чутья, идет навстречу потребностям современной безбожной массы: мода рождает модернизм, скука и пресыщенность - нервирующую остроту; кинематограф заменяет храм; треск и рев радиоаппарата - вытесняют личную культуру музыки и слова. В искусстве отпадает "третье измерение" - художественности, священности, предметности; двумерная душа создает двумерное, пошлое, безбожное искусство и сама становится его жертвою.

 

Таковы эти четыре силы, увлекающие современное безрелигиозное человечество. Таковы те пути, по которым оно даже не идет, - а обсыпается, течет и уносится.

 

Есть ли здесь творческий исход? И как найти его? Возможно ли возрождение культуры? И как приблизить его начало?

 

2. ПРОБЛЕМА ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Не следует думать, будто мы уже пережили этот кризис, будто он уже за плечами. Нет, он только начался. Подлинная и глубокая, искренняя и цельная христианская религиозность не возродится так легко и скоро, от одной растерянности и страха; она возродится только от искренней тоски по Божьему лону, через любовь, обновленное созерцание и мудрость. Чуть ли не полмира болеет "просвещенным безбожием", и не ищет иного, и не умеет искать. Этим людям достаточно своего "света", а о том, что настоящий духовный свет есть свет Божий, к Богу ведущий, Его показующий, - они и не помышляют, И за это "просвещенное безбожие', породившее ныне на наших глазах мировое революционно-коммунистическое движение, людям наверное придется расплачиваться, ибо творческая сила и духовная сопротивляемость современного человечества подорваны его безпочвенностью.

 

 И вот, в самом разгаре этого великого духовно-религиозного кризиса перед нами встает проблема христианской культуры.

 

Как возможна ныне христианская культура, когда образованные слои человечества уходят от христианства и пытаются увлечь за собою необразованные и полуобразованные массы? Как возможна христианская культура, когда христианство не нашло доселе верного творческого примирения и сочетания с великими светскими силами, увлекающими людей: с наукой, искусством, хозяйством, политикой? И более того, когда в человеческой душе происходит странное и страшное восстание инстинкта против веры и христианства, того самого животного, разнуздывающегося инстинкта, пророком которого выступил Фридрих Нищие? И когда первая же положительная сила отпора, проснувшаяся в человечестве, сила национализма - доселе не принята и не облагодатствована христианством и сама не осознала своих христианских корней?

 

Казалось бы, что человечеству открыты сейчас только два пути: или создавать нехристианскую культуру, или же совсем отвергнуть культуру из христианских побуждений...

 

Не подлежит сомнению, что нехристианская культура возможна у народов нехристианской веры; такова культура ислама, конфуцианства, буддизма, шинтоизма. Но народы, бывшие долго христианскими и утратившие эту веру, не приобретя никакой другой, могут делать только напрасные попытки создать культуру вне веры и Бога, т.е. безбожную культуру. Эти попытки заранее обречены на неудачу. Из них ничего не выйдет потому, что культура творится не сознанием, не рассудком и не произволом, а целостным, длительным и вдохновенным напряжением всего человеческого существа, отыскивающего прекрасную форму для глубокого содержания; значит - и безсознательными, ночными силами души и, прежде всего, инстинктом. А инстинкт способен держать и творить форму, вынашивать глубокие замыслы, вдохновляться, любить и беречь культуру, лишь постольку, поскольку он приобщен духовности в порядке любви и веры.

 

Вера есть духовный язык инстинкта. Утратить веру значит повергнуть инстинкт в немоту и безсилие или же разнуздать его. Поэтому человек без веры - или живет в отрыве от своего инстинкта, еще не разнуздавшегося до полной бездуховности и безформенности (Запад), или же пребывает во власти своего уже разнуздавшегося инстинкта (большевизм). В отрыве от своих ночных, безсознательных сил человек будет создавать только плоские, пошлые выдумки, рассудочные выверты, мертвые трафареты; находясь же во власти своего разнуздания, он создаст только безформенный хаос, больные химеры, извращенные сновидения наяву. Ни то, ни другое не будет культурой; потому что культура начинается там, где духовное содержание ищет себе верную и совершенную форму.

 

Именно такова судьба народов, утрачивающих свою исконную веру и впадающих в безверие и безбожие: они отрекаются от своей старой, драгоценной культуры и не создают никакой новой; они сходят в истории на нет, в снижении, разложении и разврате, принимая свои больные и дурные создания за некое новое слово новой культуры.

 

Что же остается христианину? Отвергнуть культуру из христианских побуждений? Принять такое толкование и понимание христианства, в силу которого ему нет дела до земных дел человека, до его земной жизни и земной судьбы? Решить, что Христос пришел не спасти человека, не призвать грешников к покаянию, чтобы обратиться им и стать живыми, но - предоставить им гибнуть в слепоте, пошлости и разложении?

 

Признать это невозможно: это значило бы вложить в христианство некое чуждое ему толкование, по сравнению с которым самый последовательный буддизм оказался бы более оптимистичным и человеколюбивым; это значило бы отвергнуть или исказить великий смысл Христова пришествия и перестать быть христианином. Ибо христианин призван не бежать от мира и человека, отвергая и проклиная их, но вносить свет Христова учения в земную жизнь и творчески раскрывать дары Святого Духа в ее ткани. А это и значит создавать христианскую культуру на земле.

 

Но в таком случае христианину, по-видимому, ничего не остается, как обратиться к священному писанию, почерпнуть из него прямые указания на то, какова должна быть христианская культура, и приступить к ее созиданию, которое необходимо уразуметь и одолеть.

 

Дело в том, что в священном писании Нового Завета никаких или почти никаких прямых указаний на то, какова должна быть христианская культура, не содержится; и, в частности, для тех сил, за которыми идет современное человечество, - для науки, искусства, собственнического хозяйства, государственности и национализма, - мы не найдем здесь ни определенных требований и правил, ни какого-либо идеального начертания[1].

 

В самом деле, что говорится в книгах Нового Завета, например, об изучении мира и о возможности христианской науки? Мы знаем, что были мудрые волхвы, пришедшие поклониться Христу (МФ. 2, 1-12) и был немудрый волхв, Симон, пытавшийся купить благодать за деньги (Деян. 8. 9-24), и еще другой волхв, Елима, наказанный от Ап. Павла слепотою (Деян. 13, 8-1 1). Мы знаем, что официальные ученые еврейской церкви (книжники) заслужили гнев Христа и грозное осуждение (Мф. 23, Лк. 11, 40-45 и др.); что апостол Павел был человек начитанный и многознающий (2 Кор. 11, 6, Деян. 26, 24) и что он советовал отвращаться лжеименного знания (1 Тим. 6. 20). Что же мы можем извлечь из этого применительно к исследовательской науке наших дней? Может ли она быть христианскою?

 

Или, что говорится в книгах Нового Завета об искусстве и о возможности христианского художества? Мы помним, что сказано о красоте полевых лилий и об источнике этой красоты (их Бог так одевает Мф. 6, 28-30); но мы знаем также, что в Афинах Ап. Павел возмутился духом при виде этого города, полного идолов (Деян. 17, 16). Мы знаем, какой раскол и какую борьбу вызвала в церкви проблема православной иконы (движение иконоборчества) и, зная все это, недоумеваем, как же отнести все это к современной живописи, музыке, скульптуре или танцу?

 

Казалось бы, что есть надежда найти более определенные указания по вопросу о государстве и государственной власти. И что же мы видим? Мы знаем слова Христа, сказанные Им искушавшим Его фарисеям: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу (Мф. 22,16-21, Мк. 12,14-17); но видим, что самое различение между кесаревым и Божиим предоставлено нашему собственному крайнему разумению. И вслед за тем, невольно спрашиваем, следует ли разуметь эти слова так, что все кесарево чуждо Божьему и что Божие дело на земле не имеет никакого отношения к государству и политике? Мы знаем, что Христос нигде не осудил меча, - ни государственного, ни воинского; но предрек, что все, взявшие меч, мечом погибнут (Мф. 26,52). Мы помним, что Пилату власть дана была свыше (Иоан. 19,11) и знаем, что Апостолы Петр (1 Петра 2, 13-17) и Павел призывали повиноваться светской власти по совести, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены (Рим. 13,1-7); но мы видим также, что слова сии толкуются различно и что бывали и есть духовные лица, готовые признать любого захватчика власти, - и разбойного, и безбожного, и сатанинского - посланным или назначенным от Бога. И невольно спрашиваем, каким же мерилом нам руководиться, созидая христианскую культуру в современном государстве?

 

Что находим мы в Св. Писании о собственности? Мы помним призыв Христа "не собирайте себе сокровищ на земле, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше" (Мф. 6,19-21); и "не можете служить Богу и маммоне" (Мф. 6,24; Лк. 16,13). Мы помним слово Его: "трудно богатому войти в царство небесное" (Мф. 19,23-24, Мк. 10,23-25. Лк. 18,24-25); и другое слово: "если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, и следуй за Мной" (Мф. 19,21; Мк. 10,21; Лк. 18,22), "взяв крест" (Мк. 10, 21). И в то же время мы видим, что среди благочестивых учеников Спасителя были и богатые люди: Иосиф Аримафейский (Мф. 27,57; Мк. 15, 43: Лк. 23,50, Иоан. 19,38), Никодим (Иоан. 3,1-21; 19,39), Капернаумский царедворец (Иоан. 4,46-54) и Закхей, начальник мытарей (Лк 19,1-10); и что все это относится не к собственности, а к богатству, т.е. многообильной собственности, обременяющей душу заботами. Как же провести здесь грань и установить меру? - Мы видим, что Христос не заповедал предаваться заботам - "что нам есть?" или "что пить?", или "во что одеться?", но искать "прежде царствия Божия и правды Его", в уверенности, что "это все приложится нам" (Мф. 6,19-34 и др.). И разумея это, спрашиваем невольно: осуждается ли этим всякая хозяйственная "забота" в душе человека, неизбежно предусматривающая "завтрашний день" (Мф. 6. 34), - забота, обнаруживающаяся в каждом посеве, в каждом производственном процессе, каждом строении, в каждой покупке? И если осуждается, то как возможно христианское хозяйство? А если оно невозможно, и если всякое хозяйствование оказывается христиански предосудительным, то как же возможна христианская культура, вырастающая на основе противохристианского хозяйства?

 

И, наконец: мы знаем, что Христос со скорбью говорил о предвиденной Им судьбе иудеев и в особенности Иерусалима (Мф. 23; Лк. 21), но не дерзаем ни обозначить эту скорбь, как национальное чувство, ни извлечь из нее оправдание или какие-нибудь правила для нашего человеческого национализма. И еще мы помним слова Ап. Павла: "нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе" (Гал. 3, 28); но эти слова мы с ясным разумением относим к вере, а не к нации: ибо нация столь же мало устраняется этими словами, сколь мало отменяется ими мужской пол и женский. Итак, чем же нам руководствоваться и в этой области при созидании христианской культуры?

 

Таково великое затруднение современного христианина, ставящего пред собою проблему христианской культуры: он или совсем не находит в тексте Нового Завета прямых указаний и правил для своего руководства, или же находит такие общие указания, которые могут быть различно поняты и истолкованы, и которые действительно находили себе различные толкования у отцов церкви[2]. Изучение этих толкований, выдвигавшихся в истории христианства, представляет для каждого христианина высокий и глубокий интерес, но предполагает значительную научную подготовку и оставляет ищущего или совсем без решения (вопрос о науке и о национализме) или же предоставляет ему продолжать самостоятельно эти великие и мудрые поиски, - каждому в меру его личных сил...

 

3. ВЕРНЫЙ ПУТЬ

 

Вся история христианства есть, собственно говоря, не что иное, как единый и великий поиск христианской культуры. Начиная от первых апостольских времен, от сошествия Святого Духа на Апостолов (Деян. 2), от первого исцеления, совершенного Ап. Петром (Деян. 3) и от первых христианских общин (Деян. 4-5) - и кончая папской энцикликой "Rerum novarum" и трудами Всероссийского Православного поместного Собора (1917-1918). Известно, что этот великий поиск выдвигал и крайние учения: - одни, готовые отвергнуть во имя Христа земную культуру и самый мир, в пределах которого она создается; и другие, готовые принять слишком много земного и мирского, вплоть до утраты Христова Духа. Но христианская церковь всегда стремилась найти между этими крайностями некий средний, жизненно-мудрый путь, который верно вел бы от Христа к миру, - укореняясь во Христе и творчески пропитывая Его лучами ткань человеческой жизни. На этом-то пути ныне необходимо утвердиться всякому, кто помышляет о созидании христианской культуры.

 

Но для этого необходимо прежде всего одолеть соблазн рассудочного формализма. Не следует думать, будто Священное Писание Нового Завета есть книга законов, содержащая систему определенных правил на все жизненные случаи и житейские затруднения; так, что христианину остается только "справляться" с этими законами и проводить их в жизнь. Это представление, может быть и уместное в иудаизме, может быть и простительное для начинающего юриста, совершенно неуместно в пределах христианской веры. Оно неизбежно приведет человека к ряду слепо поставленных вопросов и слепо добываемых ответов; оно приведет каждого христианина к буквенному чтению Писания и к буквоедскому, начетническому, мертвенному толкованию его; но оно не приведет его к живому, полному Духа и Смысла творчеству.

 

Напрасно были бы также все попытки рассудочно и формально договорить за Священное Писание все то, чего там не сказано: это привело бы в лучшем случае к отвлеченно-мертвенным трактатам "Моральной теологии", на подобие тех, которыми обогатили христианскую литературу отцы иезуиты, где, кажется, вся жизнь предусмотрена и снабжена "правилами" и советами, но где живая христианская совесть заменена рассудочным анализмом и формальной дедукцией, уводящей человека в соблазн и в смуту[3].

 

Евангелие есть книга веры, свободы и совести, а не книга законов и правил. Евангелие надо читать и разуметь живым духом, глубиною своей собственной веры, своей свободы и своей совести, - а не формальным рассудком. Евангелие содержит некий благодатный и свободный Дух; и его надо принять своим личным духом. Не плоским и трезвым, обывательски-рассуждающим умом[4], но своим свободным, совестным и духовным смотрением, своею способностью - созерцать сердцем и веровать вИдением.

 

Тогда окажется, что Евангелие не есть книга, связующая человека правилами, но живой поток любви и видения, вливающийся в душу и пробуждающий в ней глубочайшие истоки личной духовности; этот поток проникает в нас и освобождает нас к самостоятельному видению, решению и творчеству.

 

Евангелие (буквально: благовестие) состоялось и начерталось не для того, чтобы превратить человека в запуганного раба, ожидающего приказаний и не смеющего творить самостоятельно: такой раб не нужен ни Богу, ни людям; и не ему созидать христианскую культуру. Но для того, чтобы дать человеку свободу в Духе: не свободу без духа, - это был бы слепой и страстный произвол погибели; и не духовность без свободы, - это была бы формальная праведность мертвой личности; но именно - свободу в Духе, т.е. дар самостоятельно созерцать Божественное и самостоятельно ходить по божественным путям, - цельно и добровольно пребывая своим духом в Духе Божием. Ибо "Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода" (2 Кор. 3,17).

 

Потому Евангелие и дает нам "закон совершенный, закон свободы" (Иак. 1,25); и кто "вникнет" в него "и пребудет в нем, тот, будучи не слушателем забывчивым, но исполнителем дела, блажен будет в своем действовании" (Иак. 1,25). Оно призывает и научает нас так говорить и так поступать, как говорят и поступают люди, "имеющие быть судимы по закону свободы" (Иак. 2,12); и повиноваться не так, как повинуются "употребляющие свободу для прикрытия зла", но именно так, как повинуются "свободные" (1 Петра 2,16)[5], ибо "к свободе призваны вы, братия" (Гал. 5, 13).

 

Дух христианства не буквенный, не педантический, не регулирующий; но обновляющий и освобождающий. Усвоение его совершается не в законническом толковании слов и текстов, но в усвоении любви и веры, совести и свободы. Это отнюдь не значит, что Священное Писание не существенно; тогда оно не было бы и Священным. Нет: существенно писание; необходимо, драгоценно и предание. Но можно изучить Писание и прекрасно знать предание - и христиански не обновиться.

 

Чтобы творить христианскую культуру, надо по-христиански обновиться и затем принять мир: и осуществлять это приятие надо в свободе совершенного закона. Другого исхода мы не видим, и вернее всего, что его и нет.

 

Обновиться по-евангельски, - цельно и до дна, - дано не каждому. Но вступить на этот путь или, по крайней мере, попытаться вступить на него - может и должен каждый; во всяком случае - каждый, серьезно помышляющий о христианской культуре.

 

Это обновление совершается так, что при чтении Писания читающий не регистрирует своим пониманием сказанное, но пытается отыскать и укрепить в себе самом, а если нужно, то впервые создать в себе самом описываемое в тексте: вызвать в себе чувство милосердия и предаться ему; вызвать в себе раскаяние и творчески пережить его; помыслить сердцем совершенство Божие и пробыть в нем, пока не наполнятся им сердце и воля (акт совести); найти в себе силу любви и обратить ее (хотя бы на миг) к Богу, и потом - к людям и ко всему живому... Это есть начало: христианин приступает к "совлечению ветхого человека" (Кол. 3,9-10; Еф. 4,22) и к утверждению в себе нового. Этому новому человеку и откроется подлинная божественность Христа. И все это должно совершаться в сердце и чувстве, но не только в них; - умом, но не только умом; волею, но и делами; верою, но и делами; и прежде всего и больше всего - живою любовью.

 

В Писании Нового Завета это обновление описывается так: "Слово Христово да вселяется в вас обильно со всякою премудростию" (Кол. 3,16). "И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная" (Римл. 12,2); чтобы вам "обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданого по Богу, в праведности и святости истины" (Еф. 4, 23-24); "чтобы вы исполнялись познанием воли Его, во всякой премудрости и разумении духовном" (Колос. 1, 9). "Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства" (Колос. 3,14).

 

От этого, по учению Писания, в человеке не только пробуждается "чистый смысл" (2 Петра 3,1); и не только в него изливается "мир Божий, который превыше всякого ума" (Филип. 4,7); - но начинается сущее, реальное единение души с Христом и Богом. Ибо тогда Бог дает вам, по богатству славы Своей, крепко утверждаться Духом Его во внутреннем человеке, и верою вселиться Христу в сердца ваши (Еф. 3,16-17); чтобы вы могли "уразуметь превосходящую разумение любовь Христову, дабы вам исполниться всею полнотою Божиею" (Еф. 3,19). Ибо "Бог есть любовь, и пребывающий в любви, пребывает в Боге, и Бог в нем" (1 Иоан 4,16). "Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?" (1 Кор. 3,16); так, что "соединяющийся с Господом есть один дух с Господом" (1 Кор. 6,17).

 

Итак, человеку доступно на земле благодатное единение с Богом и Христом. Он может "сделаться" "причастником Божеского естества" (2 Петра. 1,4). И это единение и причастничество даст ему новые творческие силы.

 

В Своей последней беседе с учениками на Тайной Вечере Христос обещал Своим ученикам благодатные дары Святого Духа: "И Я умолю Отца и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и с вами будет" (Иоан. 14,16-17). "Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам" (Иоан. 14, 26). "Когда же приидет Утешитель, которого я пошлю вам от Отца, Дух истины, который от Отца исходит. Он будет свидетельствовать о Мне" (Иоан 15, 26); "Он наставит вас на всякую истину" (Иоан. 16,13).

 

Это обетование Апостолы понимали не иносказательно, но совершенно реально, жизненно; и относили его не только к себе (Деяния, 2. глава2) и к своим ученикам (Деян. 4, 31), но и ко всем, приемлющим Христа Сына Божия верою и любовию. Ибо это сказано обо всех, без ограничения, что "соединяющийся с Господом есть един дух с Господом" (1 Кор. 6,17). И еще: "все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии" (Римл. 8,14). А также: "всякий любящий рожден от Бога и знает Бога" (1 Иоан. 4,7) и "всякий, делающий правду, рожден от Него" (1 Иоан. 2, 29). Всем христианам, пребывающим во Христе, обещан Святый Дух: Им изливается в сердца наши "Любовь Божия" (Рим. 5,5). Он обновляет в нас ум и разумение, чтобы нам "иметь Бога в разуме" (Римл. 1, 28). Он "живет" в нас (1 Кор. 3,16; 2 Тим. 1,14), "водит" нас (Римл. 8,14), "свидетельствует духу нашему, что мы дети Божии" (Римл. 8,16) и в час нашей искренней, но беспомощной молитвы "ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными" (Римл. 8, 26). Пребывая в нем, мы можем "поступать, как чада света" и творить "плод Духа", который "состоит во всякой благости, праведности и истине" (Еф. 5, 8-9). А Он "действующею в нас силою может сделать несравненно больше всего, чего мы просим или о чем помышляем" (Еф. 3,20-21).

 

 Принимая это апостольское учение, не надо истолковывать его в смысле, благоприятствующем какому-либо самомнению, посягательству, гордыне или прямому лжепророчеству. Напротив, этот путь требует от человека неподдельного, искреннего смирения, трезвения, искуса и жизненных усилий, - того, что во всей полноте раскрыто в православном Добротолюбии и что осуществляется православным старчеством. Это, конечно, свидетельствует о том, что полнота такого опыта доступна лишь очень немногим. Но искание этого пути и приближение к нему - заповедано нам всем, особенно же тем, кто желает творчески строить христианскую культуру.

 

Христианская культура есть или красивое, но неопределенное слово, которым можно прикрыть и "оправдать" слишком многое; и не о таком слове мы здесь говорим. Или же это есть великое и претрудное, обязывающее и ответственное дело: и сущность его в том, чтобы в меру своих сил усвоить Дух Христа и творить из него земную культуру человечества. Творить, с дерзновением[6], принимая на себя ответственность за свое разумение, за свое решение и за дела, и всегда взывая к Тому, Который "может сделать несравненно больше всего, чего мы просим или о чем помышляем". (Еф. 3, 20-21). Кто хочет делать христианскую культуру, тот должен попытаться взрастить в своей душе "чадо света"[7] и предоставить ему говорить и поступать так, как подобает человеку, "имеющему быть судимым по закону свободы".

 

Иного пути мы не видим.

 

4. ОСНОВЫ ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Культура есть явление внутреннее и органическое: она захватывает самую глубину человеческой души и слагается на путях живой, таинственной целесообразности. Этим она отличается от цивилизации, которая может усваиваться внешне и поверхностно, и не требует всей полноты душевного участия. Поэтому народ может иметь древнюю и утонченную духовную культуру, но в вопросах внешней цивилизации (одежда, жилище, пути сообщения, промышленная техника и т. д.) являть картину отсталости и первобытности. И обратно: народ может стоять, на последней высоте техники и цивилизаций, а в вопросах духовной культуры (нравственность, наука, искусство, политика и хозяйство) переживать эпоху упадка.

 

Из этого одного различения ясно, какое исключительное значение имело в истории культуры христианство. Оно внесло в культуру человечества некий новый, благодатный дух, тот дух, который должен был оживить и оживил самую субстанцию культуры, ее подлинное естество, ее живую душу. Этот дух был чудесным образом внесен во враждебную среду, иудейско-римскую, в атмосферу рассудочной мысли, отвлеченных законов, формальных обрядов, мертвеющей религии, жадно-земной воли и жестоковыйного инстинкта. Этим актом культура не могла твориться; она могла только вырождаться. Этот путь вел к омертвению. И понятно, что люди этого акта (фарисеи) и цивилизация этого уклада (римская) не могли принять этого благодатного учения: они должны были остаться людьми и установлениями "этого мира", которым противопоставляют себя апостольские послания.

 

Но именно этот дух должны были принять люди, чтобы стать христианами; именно этот дух необходим и ныне христианам, для того, чтобы творить христианскую культуру. В чем же сущность этого духа?

 

Казалось бы, каждый христианин должен был бы не только носить этот дух в себе, но и разуметь его с такою силою ясности, чтобы ответить без особого труда на этот вопрос. Тем не менее я попытаюсь очертить его вкратце.

 

1. Дух христианства есть дух "овнутренения". "Царствие Божие внутрь вас есть" (Лк. 17,21). Согласно этому, все внешнее, материальное, чувственное само по себе не имеет безусловной ценности и не оправдывается перед лицом Божиим. Это не значит, что оно всецело и окончательно отметается; нет, но оно является лишь возможностью духа и совершенства: как бы незасеянным полем (и какой же сеятель захочет отвергнуть свое поле?); или сосудом для драгоценного вина (и что есть пустой сосуд? но и вино нуждается в сосуде!); или жилищем, не могущим оставаться впусте. Внутреннее, сокровенное, духовное решает вопрос о достоинстве внешнего, явного, вещественного.

 

Ныне это должно считаться аксиомой всякой культуры и особенно христианской культуры. Так, нравственное состояние человека ценится не по его материальным последствиям и не по внешней пользе, из него проистекающей, но по внутреннему состоянию души и сердца человека, его переживающего. Так, произведение искусства художественно не тогда, когда эффектна и оригинальна его эстетическая материя[8], но тогда, когда оно верно своему сокровенному, духовному предмету. Так, внешняя точность научного описания есть только начало истинного знания. Так, право и государство жизненны и верны именно там и только там, где на высоте пребывает живое правосознание людей. Так, все хозяйственные вопросы и затруднения разрешаются именно изнутри, - через воспитание людей к братству и справедливости; ибо так воспитанные люди найдут и внешние формы братской жизни. Культура творится изнутри; она есть создание души и духа: христианскую культуру может творить только христиански укрепленная душа.

 

2. Дух христианства есть дух любви. "Бог есть любовь" (1 Иоан. 4,8).

 

Это означает, что Христос указал в любви последний и безусловный первоисточник всякого творчества, а следовательно и всякой культуры. Ибо культура творит и утверждает; она произносит некое приемлющее и пребывающее "да". Любовь же есть первая и величайшая способность - принимать, утверждать и творить. В любви любящий сливается, духовно срастается с любимым предметом; он приемлет его силою художественного отождествления и самоутраты, он отдает себя ему и принимает его в себя. Возникает новое, подобно тому, как в браке и деторождении; создание же нового есть творчество.

 

При этом любовь противопоставляется сразу - и отвлеченному рассудку, и черствой воле, и холодному воображению, и земной похоти. Но противопоставляется так, что все эти способности, подчиняясь любви и насыщаясь ею, обновляются и перерождаются. Мысль, движимая любовью, становится силою разума, прилепляется к познаваемому предмету и дает настоящее знание. Воля, рожденная из любви, становится совестною, благородною волею и оказывается источником настоящих христиански-героических поступков. Воображение теряет свой холод, перестает быть праздной и безразличной игрой, загорается духовным огнем, и начинает воистину видеть и творить. А земная похоть, в просторечии именуемая любовью, не заслуживает этого имени; но, проникнутая любовью, она перестает быть элементарною, страстною одержимостью и начинает осуществлять законы духа.

 

Вот почему христианин не верит в культуру без любви. Любовь к Богу есть для него источник веры. Брак оправдывается в его глазах любовью. Он не возлагает надежд на ученого, которым владеет не любовь к изучаемому предмету, а пустое и жадное любопытство. Он не ценит черствой благотворительности. Он не в состоянии наслаждаться холодным, праздно играющим, хотя бы и ярко-назойливым искусством. Он не ждет разрешения социального вопроса от классовой ненависти или хитро-расчетливого интереса. И в самую политическую жизнь он вносит начало любви - любви к родине, к нации, к государю. Он требует милости от суда; человечности в обращении с ребенком и солдатом; и умеет жалеть безсрочного каторжника, осужденного за зверство.

 

Христианин знает по внутреннему опыту, что "любовь от Бога" (1 Иоан. 4,7.) и вместе с Ап. Иоанном твердо верит, что "всякий любящий рожден от Бога и знает Бога" (1 Иоан. 4,7. срв. 2, 29 и 4,16).

 

3. Далее, дух христианства есть дух созерцания; он учит нас "смотреть" в чувственно "невидимое" (2 Кор. 4,18. Евр. 11,27) и обещает нам, что "чистые сердцем," живущие в "мире" и "святости" "увидят Господа" "лицом к лицу" (Мф. 5,8; 1 Кор.13,12; 1 Иоан. 3,2; Евр. 12,14; ср. Иоан. 12,45;14,7).

 

Бог открывается оку духа: Он есть Свет (Иоан. 9,5; 1 Иоан. 1,5). Этот свет надо увидеть внутренним нечувственным зрением; это нетелесное зрение (срв. 2 Кор. 5,6-8) возводит нас к Богу. Христианство учит обращаться к Богу не отвлеченным, логическим умствованием; и не волевым напряжением, пытающимся понудить себя к вере, а непосредственным созерцанием, осуществляемым оком сердца. Бог открывается тому, кто обращает к Нему око своей любви. И человеческий дух призван увидеть Бога так, как глаз видит свет - с той же естественностью, непосредственностью, непринудительностью, радостью, благодарением и успокоением. Вот почему люди с "огрубевшим сердцем" и "сомкнутыми глазами" (Мф. 13,15) не увидят Бога и не уверуют, но пребудут слепы (ср., напр., Мф. 13,15; 15,14; 23,17; 23,26. Иоан. 9,39,41 и др.). Вот почему сказано: Я "пришел" "в мир сей," "чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы" (Иоан. 9,39 и сл.); и еще: "И отныне вы знаете Его и видели Его" (Иоан. 14,7). И потому ученики Христа именуются "сынами света" и "чадами света" (Иоан. 12,36; Еф. 5,8-11).

 

Христианская вера загорается в духовной очевидности, испытываемой оком сердца. А эта очевидность есть дело Божественного откровения и внутренней свободы человека. Поэтому дело веры есть дело свободного узрения и никакого насилия не терпит; насаждение же веры насилием, страхом и кровью всегда оставалось антихристианским соблазном.

 

Согласно этому, у человека имеется особая, невынудимая сила духовного, сердечного созерцания, которой дано видеть Бога и узнавать все божественное в мире. Эту силу созерцания христианство даровало и завещало всей человеческой культуре. Именно ею добываются высшие, благодатные синтезы в науке; именно она творит всякое истинно-художественное искусство; ею осуществляется акт нравственной совести; из нее вырастает естественно-правовая интуиция; ею руководились все великие, гениальные реформаторы государства и хозяйства. Сама же по себе она есть ни что иное, как молитвенное обращение к Богу. И потому мы можем сказать: христианство завещало людям строить культуру, исходя из молитвенного созерцания и пребывая в нем.

 

4. Далее, дух христианства есть дух живого творческого содержания, а не формы, не отвлеченных мерил и не "ветхой буквы" (Римл. 7,6.). Не в том смысле, чтобы вовсе не ценилось начало "формы," т.е. предела, закона, свершения и завершенности: но в том смысле, что отметается начало пустой, отвлеченной, самодовлеющей формы, лишенной насыщающего ее и освящающего ее содержания. Именно в этом смысле надлежит понимать слова Христа: "не нарушить (Закон) пришел Я, но исполнить" (Мф. 5,17); ибо в греческом оригинале употреблено выражение ", что значит "наполнить." Так в христианстве закон не отметается, но "наполняется живым и глубоким содержанием духа", так что "форма" перестает быть "формою," а становится живым способом содержательной жизни, добродетелью, художеством, знанием, правотою, - всею полнотою и богатством культурного бытия.

 

Вот почему христианин относится с недоверием ко всему и ко всякому делу, где обнаруживается, или начинает преобладать "формализм", "механичность", "законничество", "буква" и т. д. Ибо формализм искажает все, во что он внедряется. От него мертвеют наука и искусство. От него вырождается управление, суд и юриспруденция. Не благодатна и не жизненна формальная мораль. Для воспитания, преподавания и службы формализм убийственен. И пустая форма семьи, не наполненная любовью и духом, не осуществляет своего назначения. Тогда "форма" оказывается пустою видимостью, отвлеченною схемою, мертвящею черствостью, фарисейским лицемерием.

 

И потому, формализация и механизация культуры - противоречит христианскому духу и свидетельствует о ее вырождении. Христианин ищет не пустой формы, а наполненной; он ищет не мертвого механизма, а органической жизни во всей ее таинственности, во всех ее таинствах; он жаждет формы, рожденной из глубокого духовно насыщенного содержания. Он ищет искренней формы. Он хочет быть, а не казаться. Ему заповедана свобода, а не законничество; и потому законность вне духа, искренности и свободы не трогает его сердца.

 

5. Дух христианства есть дух совершенствования. "Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный" (Мф. 5,48).

 

Это не значит, что христианин считает себя "совершенным" или по крайней мере "близким к совершенству" существом, - вопреки всякому трезвению и смирению. Но это значит, что христианин имеет перед своим духовным взором Божие совершенство, которым он и измеряет все житейские дела и жизненные обстояния. Он учится и научается отличать "нравящееся", "приятное", "дающее наслаждение", "полезное" от того, что на самом деле хорошо, что объективно-совершенно - и именно потому истинно, нравственно, художественно, справедливо, героично; и, научившись различать эти два ряда ценностей, он умеет прилепляться именно к совершенному, предпочитать его, добиваться его, служить ему, беречь его, насаждать его и в случае надобности умирать за него. Христианин не только созерцает Совершенство, но и себе вменяет в обязанность совершенствование: отсюда у него живой опыт греха и чувство собственной недостойности; он судит себя, обличает, кается и очищается; и в каждом деле, в каждом поступке своем вопрошает о совершенном и зовет себя к нему.

 

Вот откуда в христианстве этот дух ответственности, самообвинения, покаяния; дух прилежания, добросовестности, труда, самообуздания, дисциплины, подвига. И вот почему христианская культура осуществима только из этого духа и настроения; а преобладание обратного духа свидетельствует об отчуждении культуры от христианства. И так обстоит во всех областях культуры.

 

Что есть безответственный, недобросовестный, безразличный к истине ученый? Что есть художник, ищущий успеха, а не художественного совершенства? Может ли настоящий христианин стать безчестным демагогом, или продажным чиновником, или разнузданным тираном? Дух христианства обращает человека к Богу в небесах и к Божьему делу на земле. Это Божье дело на земле становится Предметом его служения; и самая жизнь его, и дела его становятся вследствие этого предметными. Этот дух христианской предметности христианство вносит во всю культуру человечества, - в семейную жизнь, в воспитание, в службу, в общественность, в хозяйство, в политику, в искусство и в науку. И мнимый "христианин", который, по русской пословице, "на небо посматривает, по земле пошаривает" - не достоин ни своей веры, ни своего звания...

 

Таков дух христианства, дарованный и завещанный человеческой культуре. Это дух овнутренения; дух любви; дух молитвенного созерцания; дух живого, органического содержания; дух искренней, насыщенной формы; дух совершенствования и предметного служения делу Божьему на земле. Уверовать во Христа - значит принять от Сына Божия этот дух как Дух творческой силы и из него творить земную культуру. И обратно: кто верен этому духу, из него живет и творит, тот уже Христов, даже и тогда, когда сам этого не знает и не признает. Ибо "всякий, делающий правду, рожден от Него" (1 Иоан. 2,29).

 

Творить христианскую культуру не значит законничествовать в отвлеченных догматах или понуждать себя к умствованию о предметах, сокрытых от земного человеческого ока; это не значит отказываться от свободного созерцания или творить только "по закону" представителей земной церкви. Но это значит раскрыть глубину своего сердца для Христова Духа и из него обратиться к созерцающему воприятию Бога и Божьего мира, а также к свободным и ответственным волевым деяниям в плане Божьего Дела на земле. Ибо так созерцающему и действующему человеку дано внести христианский дух во все, что бы он ни начал делать: в науку, в искусство, в семейную жизнь, в воспитание, в политику, в службу, в труд, в общественную жизнь и в хозяйствование. Он будет творить живую христианскую культуру.

 

Но для этого он должен, конечно, принять Божий мир и зажить им и в нем.

 

Предчувствием этого уже наполняются лучшие сердца наших дней. Этим предчувствием мы ныне утешаемся; в нем почерпаем надежду на то, что "не до конца" прогневался на нас Господь. В этом свете мы видим ныне и будущее нашего великого отечества, нашей страдающей России.

 

Ильин Иван Александрович

Известный религиозный и политический мыслитель ХХ века

__________________________________

[1] За последние годы русская философская литература обогатилась исчерпывающим и мудрым произведением проф. Е.В. Спекторского "Христианство и культура" (Прага Изд. "Пламя"), которое мы и рекомендуем читателям для внимательного изучения.

[2] См., напр., глубоко поучительное и объективное исследование прелата Зейпеля "Хозяйственно-этические учения отцов церкви". Есть хороший русский перевод.

[3] См. напр. в моем исследовании "О сопротивлении злу силой" стр. 194-196.

[4] От этой опасности, по-видимому, не ушел Л. Н. Толстой. См. в той же книге стр. 66-109.

[5] Ап. Петр добавляет; "как рабы Божии", ибо "рабы" Божии, т.е. работающие на Бога, суть рабы "Божии", т.е. свободные "сыны" Его.

[6] О "дерзновении" см. 1 Иоанна 4, 17 и 5. 14

[7] Ср. Иоан. 12. 36. "да будете сынами света".

[8] См. мою книгу "Основы Художества", 1937, Рига. Изд. Рус. Академич. Общества.

20 марта 2017   Просмотров: 3027   
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.