Рубрика: » » Справедливый человек. Рассказ

Справедливый человек. Рассказ

Полунощное видение

 

Я много раз слышал и не однажды читал, что он "исчез", - "справедливый человек" исчез, и исчез не только совершенно без следа, но даже нет и надежды снова отыскать его в России. Это было тяжело, и в то же время не хотелось этому верить. Может быть, дело зависит много от самих тех, кто ищет и не умеет найти "справедливою человека"... Мне припоминался старый водевиль "Спокойная ночь в Щербаковом переулке". Там, я помню, был куплет, что

 

 И в Щербаковом переулке

 

 Нашелся добрый человек.

 

Значит, умел же автор этой пиесы найти "доброго человека" даже в таком маленьком и затхлом переулке, а может ли быть, чтобы не нашлось справедливого человека во всей России? Какого рода справедливость требуется от "справедливого человека"? Требуется, чтобы он "при виде общественной несправедливости нашел в себе смелость и решимость во всеуслышание сказать людям: "Вы ошибаетесь и идете по пути заблуждений: вот где справедливость".

 

Я цитирую это место из статьи одного публичного органа, который нет надобности называть. Я ручаюсь за одно: что приведенные мною слова напечатаны и что они очень многим казались глубоко верными; но я имел против них предубеждение. Я верил, что справедливый человек еще где-то уцелел, и я его действительно вскоре встретил. Я его видел в борьбе с целым обществом, которое он стремился победить один и не сробел.

 

Это было минувшим летом. Я выехал из Петербурга с одним набожным приятелем, который взманил меня посмотреть одно большое религиозное торжество. Путь был не длинен и не утомителен: прохладным вечерком мы сели в вагон в Петербурге, а на следующее утро уже были на месте. Через полчаса мой набожный друг уже поссорился с соборным псаломщиком, который оказал ему какую-то непочтительность, а вечером, когда мой сопутник уселся в занятом нами номере писать в Петербург жалобу на псаломщика, я, в сопровождении одного легконравного артиста, прибывшего сюда "читать сцены", отправился подышать свежим воздухом и кстати посмотреть: чем здесь люди живы?

 

У нас в Петербурге в эти часы все порядочные люди живут, как известно, "при садовых буфетах", и здесь оказалось то же самое, а потому мы и попали без всяких недоразумений в общественный сад, где мой знакомый артист должен был показывать свои таланты.

 

Он здесь был не новичок и знал многих, и его знали многие.

 

Сад, куда мы пришли, был довольно большой для провинциального города, но более был похож на проходной бульвар. Впрочем, долевые входы в него по случаю происходившего в этот вечер платного концерта и представления были закрыты. Платящая публика входила только через один средний проход, сделанный в вогнутом полукруге. У ворот помещались дощатые будочки для продажи билетов, стояло несколько человек полицейских и несколько зевак, не имевших возможности пройти в сад по безденежью.

 

Перед этим входом в сад был маленький палисадничек, - неизвестно для чего здесь выращенный и огороженный. Он относился к саду, как передбанник к бане.

 

Артист прошел на "особом праве", а я взял билет, и мы вошли в ворота под звуки скобелевского марша, за которым следовало "ура" и опять новое требование того же марша.

 

Публики было много, и вся она жалась больше на небольшой лужайке, в одной стороне которой был деревянный ресторан, построенный в виде языческого храма. По бокам его с одной стороны возведен дощатый летний театр, где теперь шло представление, а потом должен был читать мой петербургский чтец; с другой "раковина", в которой помещался военный оркестр, исполняющий тот скобелевский марш.

 

Общество принадлежало, очевидно, к разнообразным слоям: были чиновники, офицеры армейского полка, купечество и "серый народ - мещанского звания". В более видных местах густел купец, а в отдалениях тучкой толокся полковой писарь с особенной дамой.

 

Утлые столики с грязными салфетками были наставлены очень часто один возле другого и все решительно заняты. Люди дружно производили публичное оказательство, чем они живы. В большом спросе были чай, пиво и "проствейн". Только в одном месте я заметил человека, который вел дело солиднее: перед ним стояла шампанская бутылка с коньяком и чайник с кипятком для пунша. Пустых стаканов возле него было несколько, но сидел он одиноко.

 

Гость этот имел замечательную наружность, которая бросалась в глаза. Он был огромного роста, с густою черною растительностью, по которой и в голове и в бороде уже струилась седина, и одет он был чрезвычайно вычурно, пестро и безвкусно. На нем была цветная, синяя холщовая рубашка с высокими, туго накрахмаленными воротничками коляской; шея небрежно повязана белым фуляром с коричневым горошком, на плечах манчестеровый пиджак, а на груди чрезвычайно массивная золотая цепь с бриллиантом и со множеством брелоков. Обут он был тоже оригинально: у него на ногах были такие открытые ботинки, что их скорее можно было принять за туфли, и между ними и панталонами сверкали яркие красные полосы пестрых шелковых носков, точно он расчесал себе до крови ноги.

 

Он сидел за самым большим столом, который помещался на самом лучшем месте - под большою, старою липою, и, казалось, был в возбуждении.

 

Сопровождавший меня артист при виде этого оригинала сжал мне потихоньку руку и заговорил:

 

- Ба-ба-ба! Вот неожиданность-то!

 

- Кто это такой?

 

- Это, матушка, сужект первого сорта.

 

- В каком смысле?

 

- В смысле самом любопытном. Это Мартын Иваныч - дровяник, купец, зажиточный человек и чудак. В просторечии между своих людей именуется "Мартын праведник", - любит всем правду сказывать. Его, как Ерша Ершовича, по всем русским рекам и морям знают. И он не без образования - Грибоедова и Пушкина много наизусть знает, и как выпьет, так и пойдет чертить из "Горя от ума" или из Гоголя. Да он как раз для нас и в ударе - без шляпы уже сидит.

 

- Жарко сделалось.

 

- Нет; у него под шляпою всегда другая бутылка, на тот случай, если из буфета больше подавать не станут.

 

Артист кликнул мимо пробегавшего лакея и спросил:

 

- У Мартына Ивановича под шляпой есть бутылка?

 

- Как же-с... прикрыта.

 

- Ну, значит, готов, и скоро будет представление какой-нибудь самой неожиданной и самой высокой справедливости! - Надо с ним повидаться.

 

Артист направился к Мартыну Ивановичу, а я побрел за ним и невдали наблюдал их встречу.

 

Артист остановился перед Мартыном и, сняв шляпу, с улыбкой молвил:

 

- Вашей справедливости почет.

 

Мартын Иванович в ответ на это протянул ему руку и, сразу бросив его на смежный пустой стул, отвечал:

 

- "Прошу, - сказал Собакевич".

 

- А я не хочу, - проговорил мой приятель, но в эту минуту перед ним уже стоял стакан пуншу, и Мартын опять повторил ту же присказку:

 

- "Прошу, - сказал Собакевич".

 

- Нет, право я не могу, - мне сейчас надо читать.

 

Мартын выплеснул пунш на землю и привел какую-то ноздревскую фразу.

 

Мне это не нравилось: я понял, почему все бежали от этого антика. Оригинал действительно был оригинален, но только мне казалось, что в нем сидит не один Собакевич, а и Константин Костанджогло, который рыбью шелуху варит. Только Костанджогло теперь подпил и с непривычки еще противнее хает весь свет. Он заговорил, что "все у нас подлецы"; и когда публика опять потребовала скобелевский марш, вдруг безпричинно встал и зашикал.

 

- Чего это он? - спросил я отошедшего от него приятеля.

 

- Переложил немножко справедливости. А впрочем, пора в театр.

 

Я ушел с приятелем и приютился у него в уборной. Пели, читали и опять вышли в сад.

 

Спектакль был кончен. Публика значительно редела и, расходясь, еще требовала скобелевский марш. Мы без затруднения нашли столик, но по счастию или по несчастию попались опять "visaвидом" с нашим Мартыном Ивановичем. Он за время нашего отсутствия еще успел повысить свою чувствительность, и его справедливость, видимо, требовала у него уже гласного оказательства. Он теперь уже не сидел, а стоял и декламировал, но не стихи, а прозаический отрывок, который действительно обязывал признать в нем весьма значительную для человека его среды начитанность. Он валял на память места из похвального слова Захарова Екатерине, которое находится в "Рассуждении о старом и новом слоге".

 

- "Суворов, рекла Екатерина, накажи! - Как бурный вихрь взвился он от стрегомых им границ турецких; как сокол ниспал на добычу. Кого увидел расточил; кого натек - победил; в кого бросил гром - истребил. Было и нет. Европа содрогнулась... и..."

 

Но в это время публика опять потребовала "Скобелева марш", и за исполнением этой пиесы оркестром стало не слышно, что вещал Мартын Иванович; только когда марш был кончен, разнеслось опять:

 

- "Надлежит чтити праотцев и неудобь себе точию высоко мыслити!"

 

- Чего этот человек добивается? - спросил я приятеля.

 

- А правды, правды, государь мой, он справедливости добивается.

 

- На что она ему теперь?

 

- Она ему необходима: праведен бо есть и правоты вид являет лице его. Вот он сейчас ее и явит! Глядите, глядите! - закончил рассказчик. И я увидал, что Мартын Иванович вдруг снялся с своего места и неверными, но скорыми шагами устремился к проходившему мимо пожилому человеку в военной форме.

 

Мартын Иванович нагнал этого незнакомца (который оказался капельмейстером игравшего оркестра), моментально схватил его сзади за воротник и закричал:

 

- "Нет, ты от меня не скроешься, - сказал Ноздрев".

 

Капельмейстер сконфуженно улыбался, но просил его оставить.

 

- Нет, я тебя не оставлю, - отвечал Мартын Иванович. - Ты меня измучил! - И он подвинул его к столу и закричал: - Пей за обиду оскорбленных праотцев и помрачение потомцев!

 

- Кого я обидел?

 

- Кого? Меня, Суворова и всех справедливых людей!

 

- И не думал, и не располагал.

 

- А для чего ты целый вечер скобелевский марш зудишь?

 

- Публика требует.

 

- Ты меня измучил этой несправедливостью.

 

- Публика требует.

 

- Презирай публику, если она несправедлива.

 

- Да в чем тут несправедливость?

 

- Отчего Суворову марша не играешь?

 

- Публика не требует.

 

- А ты ее вразумляй. Раз сыграй Скобелеву, а два раза Суворову, потому он больше воевал. Да! И вот я тебя теперь с тем и отпускаю: иди и сейчас греми марш Суворову.

 

- Не могу.

 

- Почему?

 

- Нет суворовского марша.

 

- Как нет марша Суворову? "Суворов, рекла Екатерина, накажи! Он взвился, ниспал, расточил, победил, Европу содрогнул!.." И ему марша нет!

 

- Нет.

 

- Почему?

 

- Публика не требует.

 

- Ага... так я же ей покажу!

 

И Мартын Иванович вдруг выпустил из своих рук капельмейстера, встал на стол и закричал:

 

- Публика! ты несправедлива, и... за то ты свинья!

 

Все зашумело и задвигалось, а возле стола, с которого держал речь Мартын справедливый, явился пристав и начал требовать, чтобы оратор немедленно спустился на землю. Мартын не сходил. Он отбивался ногами и громко продолжал укорять всех за несправедливость к Суворову и закончил вызовом, бросив вместо перчатки один башмак с своей ноги. Подоспевшие городовые схватили его за ноги, но не остановили смятения: в воздухе пролетела вторая ботинка, стол опрокинулся, зазвенела посуда, плеснули коньяк и вода, и началась свалка... У буфета по чьему-то распоряжению мгновенно погасили фонари, все бросились к выходу, а музыканты на эстраде нестройно заиграли финальное: "Коль славен наш господь в Сионе".

 

Мы с приятелем примкнули к небольшой кучке любопытных, которые не спешили убегать и ожидали развязки. Все мы теснились у того места, где полиция унимала расходившегося Мартына Ивановича, который мужественно отстаивал свое дело, крича:

 

- "Екатерина рекла: Суворов, накажи... Он взвился, ниспал, расточил, содрогнул".

 

И он замолк, или от того, что устал, или ему помешало что-нибудь иное.

 

В теперешней темноте было трудно разглядеть, кто как кого тормошит, но голос справедливого человека раздался снова:

 

- Не души: я сам иду за справедливость.

 

- Не здесь доказывают справедливость, - отвечал ему пристав.

 

- Я не вам, а всему обществу говорю!

 

- Пожалуйте в участок.

 

- И пойду - только дальше руки ваши.

 

- Пожалуйте!

 

- И пойду. Руки прочь! Нечего меня обнимать. Ничего мне не может быть за Суворова-Рымникского!

 

- Господа, посторонитесь - осадите.

 

- Я не боюсь... Почему Суворову марша нет?

 

- Мировому судье жалуйтесь.

 

- И пожалуюсь! Суворов больше!

 

- Судья разберет.

 

- Дурак ваш судья! Где ему, черту, разобрать.

 

- Ну вот!.. Это все в протокол.

 

- А я вашего судью не боюсь и иду! - выкрикнул Мартын. - Он раздвинул руками полицейских и пошел широкими шагами к выходу. Ботинок на нем не было - он шел в одних своих пестрых носках...

 

Полицейские от него не отставали и старались его окружать.

 

Из рядов остававшейся публики кто-то крикнул:

 

- Мартын Иванович, сапожки поищи... обуйся.

 

Он остановился, но потом махнул рукою и опять пошел, крикнув:

 

- Ничего... Если я справедливый человек, я так должен быть. Справедливость завсегда без сапог ходит.

 

У ворот Мартына посадили на извозчика и повезли с околоточным.

 

Публика пошла каждый кому куда надо.

 

- А ведь он, однако, и в самом деле справедливо рассуждал, - говорил, обгоняя нас, один незнакомец другому.

 

- В каком роде?

 

- Как хотите - Суворов ведь больше Скобелева воевал, - зачем ему в самом деле марша не играют.

 

- Положенья нет.

 

- Вот и несправедливость.

 

- А ты молчи, - не наше дело. Ему мировой-то, может быть, должен, а тебе нет, так и нечего справедливничать.

 

Приятель дернул меня за руку и шепнул:

 

- И если хотите знать - это настоящая правда!

 

Когда я раздевался в своем номере, по коридору прошли, тихо беседуя, двое проезжающих; у соседней двери они стали прощаться и еще перебросились словом:

 

- А ведь как вы хотите, в его пьяном бреде была справедливость!

 

- Да была-то она была, только черт ли в ней.

 

И они пожелали друг другу покойной ночи.

 

Н. С. Лесков

1 ноября 2017   Просмотров: 7464   
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.