"БЛАГОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ", "УВАЖИТЕЛЬНАЯ ПРИЧИНА", "НА МИТИНГ?"... Из рассказов священника Виктора Кузнецова


«Мы часто изнемогаем в борьбе со злом. <...> Но вот Господь Сил, терновым венцом увенчанный, идёт человеку навстречу и протягивает ему Свою Всемогущую руку, чтобы вести его много дальше»
(Священномученик Иоанн Стеблин)



«Господи! Твори со мной то, что я творил другим! Мало не делать зла. Мало просто творить добро. Надо делать добро даже из зла, которого так много на земле»
(прп. Григорий Нисский)

БЛАГОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ

Все сроки прошли, а последний держащийся, едва дышащий ещё совхоз, не убирал урожай картофеля с полей. Вместо него это делали отдельные люди. Видя, что урожай гибнет, они с сознанием «права» выкапывали картофель, никого не боясь и не стесняясь, среди бела дня.

Ударили первые морозы. Активность самохотных работников по очищению совхозного поля возросла. Целыми семьями трудились на поле с рассвета до заката короткого уже дня. Выкапывали уже не для своих нужд, а для родственников и продажи.
Позарилась на дармовщинку и одна раба Божия. Лукавый подцепил её искусительными соображениями насчет того, что де урожай гибнет, даром пропадёт, а жизнь нам власти устроили ещё более тяжёлую...

Пошла она на поле, когда стемнело. Днём постеснялась. Неудобно, знают же все, что она в церковь ходит.
Подходит к полю. На ходу мешок из-за пазухи достаёт, лопату на изготовку перехватывает. Глядь, а посредине поля огонёк горит. Удивилась. Что это такое?.. Пригляделась. Красноватый огонёк. Похожий на зажжённую лампадку.

Постояла она в нерешительности. Поразмышляла и, обругав себя за греховное намерение, повернулась и пошла обратно к дому своему.
Пришла домой. Села на табуретку, а мысль гвоздит о том, что дети с внуками приедут завтра. Хорошо бы им картошки вдоволь наварить. И сытно, и расходов никаких, при совхозном-то варианте – вовсе даром. Своя, конечно есть, выкопали, ссыпали в подпол. Да что её трогать? Зима ещё долгая впереди. Свою всегда достать сможешь, а ту, совхозную, упустишь сейчас, – потом не возьмёшь.

Мысли эти свербили, не давали покоя, завладели, приворожили её опять. Вздохнув обречённо, она встала с табуретки. Снова взяла мешок, лопату и вышла из дома.
Подходя к полю, она опять увидела там, в сгустившейся темноте, горящий огонёк.
Остановилась, перекрестилась богобоязненно и тут будто обожгло её что-то изнутри. Она остро почувствовала весь горький стыд, муку душевную от содеваемого ею. Резко повернулась и в великом страхе перед Всевидящим, засеменила назад, домой, не глядя под ноги, наугад ступая, спотыкаясь в темноте. Единожды только, боязливо обернулась на ходу, как бы удостоверяясь, не приблазнилось ли ей виденное. Не догоняет ли её справедливый гнев Божий этим огоньком, чтобы, соединившись с пылающим в ней пламенем стыда, сожечь её, нечистивую, заживо.

Едва добравшись до дому, бросив брезгливо в сторону мешок, она тут же кинулась к красному углу, к иконам. Пала на колени, прижав сцепленные руки к груди, стала истово молиться, каяться Богу, просить прощения за греховное намерение своё и действия. Благодарить Всемилостивейшего, что Он удержал её, окаянную, на краю греховного падения. Не дал ей оскверниться татьбой.

Склонилась скорбящая до полу. Перемешивая слова со слезами, стала себя хлестать:
«Что надо-то нам? Необходимое пока у всех есть, кто хоть немного трудится. Нет, нам надо хватануть ещё чего-нибудь, плохо лежащее. Зачем? «Про запас». Пригодится, мол, лишнее не помешает. Вот гнилость, тленность-то, дряннота наша! Как тянет вниз, в погибель вражина!..

Прости, Господи! Прости, многогрешнейшую…».

«Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет. Но как было во дни Ноя, так будет и во дни Сына Человеческого: ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег, и пришел потоп и погубил всех. Так будет и в тот день, когда Сын Человеческий явится. Итак, бодрствуйте»
(Мф. 24, 42; Лк. 17, 26-27, 30; Мф. 25, 13)

УВАЖИТЕЛЬНАЯ  ПРИЧИНА

У нас на приходе появилась семья. Внешне люди обычные. Первоначально, с виду вялые, безынициативные, особенно мать и дочь, в храме преобразились, просто горели в старании, желании помочь.
Они легко и быстро вписались в наш немногочисленный приход. Открыто и радостно возникли, приняв для себя сразу всё, что было и должно быть на приходе. Тяготы служб, послушания, труд, заботу обо всём и о всех. Брали на себя, охотно, не уклоняясь, а наоборот, жадно ища, где и в чём возможно помочь.

Это сразу расположило приход к ним. Многие как бы расступились, освобождая им почётное место меж собою. Ни у кого не возникло и особой ревности оттого, что многие труды и поручения пришлось смиренно передать им. Мать и дочь были радостны, приветливы, услужливы.
Подтянули к приходу и отца семейства. Он понемногу стал помогать нам в тяжёлых трудах наших. Обвенчались немолодые супруги, на радость свою и взрослой дочери.

Кроме трудов в церкви, они охотно работали и на территории при церкви. Копали, пололи, поливали, убирали мусор… Всё исполняли с желанием и радостью.
Главное же было не в их трудах, а в другом. В том, что они ожили на наших глазах. Дочь обрела смысл жизни, который ей, как большинству её сверстников, был не понятен, не ясен ныне, в миру. Отец бросил попивать. Открыл для себя, что без этого порочного увлечения жизнь ничуть не хуже, а совсем – наоборот. Мать ликовала от установившегося мира и единства в семье. Они просто заново родились на приходе.

Так прошло лето, осень и часть зимы.
После Рождества, они взяли благословение поехать в далёкие южные края, желая успеть попрощаться с парализованной, умирающей, престарелой мамой, бабушкой дочери. Дело благое. Уехали.
Не было их месяца полтора-два. Потом они появились радостные, желанные, охочие, как и прежде, до помощи и трудов. Но немолодой настоятель заметил тонкую перемену. В них появилась какая-то едва различимая трещинка.

Замечалось это, может, только в какой-то появившейся замедленности отклика на просьбы, порой потупленных взорах. Они путанно жаловались на появившиеся дополнительные труды, заботы, связанные с тем, что вдруг чудесно выздоровевшую бабушку, им пришлось привезти к себе. Это сильно связало и ограничивает их возможности, отдавать своё время и усердие в других местах, и прежде всего участие в жизни прихода. Что на это возразить? Что, кроме принятия сложившегося у них положения?..

Начался малозаметный другим прихожанам, но больно знакомый настоятелю храма очередной отход, очередных отступников от прихода. Осталось, молча принимать их постепенное и неотвратимое отдаление.
Увы, что поделаешь? «Что вышло, то вышло». Гасли, как свечки, их глаза, в них вновь возвращались былые страх и суета. И жаль было не того, что значительно уменьшилась их деловая помощь, а то, что не стало более у нас того яркого, праздничного света, каковой исходил от них ранее и помогал, поддерживал нас.

Постепенно это стало понятно и другим прихожанам. У нас возвратился будничный, ровный тонус. Что же, это не впервой. Бывало и раньше, будет и впредь. Потому как ослабли силы души у многих. Не те мы стали, что наши деды и прадеды. Часто подобное этой семье стало встречаться. Быстро загораются люди и быстро остывают. Мы стали привычные к таким поворотам. И не такое видали! 

Всякое нужно уметь встречать и провожать. Учиться сочувствию, а не осуждению, благодушному терпению скорбей. Их в жизни – больше. Вот так, таким способом, «уважительными причинами» враг может отрывать людей. И ничего не скажешь. У всех свои дела и заботы. Никто, ничем не обязан... Тут же, причина с виду благородная. Старую мать подняли со смертного одра, выходили. Взяли к себе домой, чтобы ухаживать, опекать! Попробуй, скажи, что это плохо...

Но есть другая правда. Она нам говорит о том, что тот, кто возлюбит детей своих, брата, отца или мать, родных… более чем Господа, «несть Мене достоин», т.е. не достоин Его, Бога. И что Того, Кто дал нам всё, и жизнь саму нашу, надо любить более всего и прежде всех.

Всё же можно так устраивать жизнь свою, что «препятствия» наши могут и не быть таковыми. Даже и наоборот. Можно же, приложив чуть больше труда, даже малоподвижную, старую бабушку приводить, привозить в храм. И тут, усадив её на скамеечке, помолиться вместе с ней на службе и потом поработать во славу Божью, сколько возможно… Тем самым продолжая оздоравливать и себя с семьёй, и престарелую бабулю, не только телесно, но и главное — в духе. Не прерывая, а продолжая приближать себя и ближних к спасению души.

Так что есть искушения не только злые, но и «добрые», «правильные» с виду в своей «гуманности» внешней, но лукавые, порочные в своей сути — предлоги для отступления, охладения. Через них и происходит проверка нашей верности Тому, Кто оставил, как и ученики Его близких своих, спокойное существование, обеспеченный быт свой. Затем, через мучения, как и Учитель их  взошли за нас на Голгофу. Многие потом, во все века, повторяли и повторяют их самоотверженный путь. Всемилостивейший поддержит, поможет во всём. Не «подводил» в этом никого и никогда. Только иди, трудись, не оглядываясь. Нужна только наша вера в Его помощь, заботу и отвага, сила в этой вере — безпредельные. А мы?.. Постоянно, сделав малейший шаг, оглядываемся, страшимся... Вот почти и обезлюдела земля, заставлена массой соляных столбов...

Отступление наше происходит не только через злые искушения, но и через такие вот, «добренькие» по форме. Надо не обманываться, надо преодолевать их не менее решительно и твёрдо, не теряя верности главному! Надо так разрешать приходящие острые события в жизни, чтобы верность Творцу всегда была — наипервейшей, наиглавнейшей, при любых обстоятельствах. Была прежде всего другого. Связь со Спасителем не прерывать никогда, ни при каких обстоятельствах!.. Не отпадать от Него, Церкви Его, даже если прерывается сама наша жизнь земная.

Вот чему научила нас и эта история нескольких месяцев радостного общения и труда с этой хорошей, доброй семьёй и грустного их отхода от нашего прихода.
Слава Богу, мы не пришли от этого в уныние. Это был очередной, полезный урок и для нас. Основа нашего прихода, крепкие узы укрепились ещё более.

Увидели мы, через эту историю, как враг нашего спасения хитёр. Многообразны, «уважительны» порой причины для отхода, отдаления от спасительного, узкого пути. Лукав, изобретателен враг наш в искушениях своих. Так разукрасит! Так убедит! Лучше любого психиатра и экстрасенса.

Учитель наш показал нам, как тернист, строг, жесток наш путь. Как надо быть нам не только внимательными, добрыми, но и самоотверженными, строгими не только к самим себе, но друг к другу, и к близким. Всегда, при любых, даже острых обстоятельствах, нужно более всего и прежде всего сохранять верность Создавшему нас, а Он не только многомилостив, но и ревнив: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня». (Мф. 10, 37 – 38).

«…уклонися от зла и сотвори благо»
(Пс. 33,15).



«Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых, и на пути грешных не становится, и на седалище губителей не сидит; но в законе Господни воля его, и в законе Его поучится день и нощь»
(Псалтирь. 1-я кафизма).

НА  МИТИНГ?

Мужчина перехватил на улице спешащего куда-то знакомого, спросил:
– Куда ты?
Тот, ошалело оглядываясь, величественно сообщил:
– На митинг!
– Какой?
– За спасение!
– Кого?
– Всех нас…
– Что? Всё в критическом состоянии?
– Да.
– А ты?
– Что я?
– Ты в каком состоянии?
– Нормальном.
– Если то состояние твоё, в котором ты находишься сейчас – «нормальное», то это действительно критическое положение.
– Это почему? – насторожился спешивший.
– Потому что надо вначале привести себя в порядок, а потом уже других. Себя-то спасает наш «спасатель»?
– Конечно.
– Откуда такая уверенность?..
– Я знаю, и всё! Держу себя в форме.
– Каким образом ты этого достигаешь? На улице?
– Не понял?..– нахмурился активист.
– В церковь, то ходишь?.
– Времени нет. Много более важных дел.
– Более важного, чем спасение души, – ничего нет.
– Есть! Вы, верующие, только собой заняты, о себе беспокоитесь. А мы, о всех заботимся, – уверенно заявил знакомый.
– Незрячие разве могут указывать путь другим?
– Могут! – опять безапелляционно отрапортовал спешащий.
– Каким образом?
– Правдой и знанием! Особым зрением происходящего, – без запинки ответил активист.
– Ты правильно изрёк. Это называется духовное зрение. Только откуда оно будет, без благодати-то Божьей?..
– От неравнодушия ко всем и к стране нашей! От стойкости нашего духа!
– Дух, знаешь ли, разный бывает… От лукавого тоже. «Тлетворный», слыхал про такой?
– У нас патриотический.
– Это хорошо. Но есть и такое понятие: «Благими намерениями дорога в ад выложена…». Одни только страсти, самонадеянные утверждения, сталкивание людей… Это как раз то, что нужно злым силам, против которых вы вроде бы боретесь. Не раз было, что вы лили воду на мельницу противников. Вас это не смущает?..

– Нет. Ошибки у всех бывают. Мы заботимся об общей пользе, а вы вот – только о себе. Демобилизуете народ. Учите «подставлять другую щёку». Из-за вас, «святош», ничего и не происходит хорошего. Мешаете только. Вот вы-то и есть, – помощники нашим врагам!
– Сильно, – оценил выпущенный заряд мужчина, помолчал. Не сразу, без раздражения ответил. – Значит, только из-за нас вы никак новой грандиозной революции не состряпали?.. Вы же – мастера! Опыт богатый. Отбросили бы нас, «мешающих», как после семнадцатого, в тюрьмы, лагеря, в братские рвы – могилы. Мы же со своими «щеками» вам не помеха. Слабаки перед вами. Ни оружия у нас не припасено, ни партийной «организующей силы» нет, ни тех же митингов… А вот две тысячи лет уже как живёт наша «партия»! Не то, что ваша или ещё какая. Ничего с ней ни «левые», ни «правые» сделать не могут. Как ни пыжатся. Всем она ненавистна, а – существует!

– До поры до времени, – мрачно и неопределённо пообещал митинговщик.
– Ваша пора уже – закончилась. Меньше ста лет простояла, на крови и обмане. Вы всё этот труп оживить пытаетесь. Новые названия да лозунги придумываете. Горлопаните, по президиумам бегаете, один крикун сменяет другого… Да ничего не помогает. У нас же – всё мирно и чинно. Сказано: «Не надейтесь на князей земных и сынов человеческих. В них нет спасения». Вожачков меняете, как перчатки, а толку — нет! У нас Вождь несменяемый, более двух тысячелетий! А у вас этих «спасателей» – тьма! Каждый на себе рубаху рвёт, голосит. Земных ищете, приземлённых и находите. Потому что слушаете не Создавшего всё, а человеков, не Творца, а тварь. Сказано же: «Без Меня не можете делать ничесоже». Слепые ваши вожди, слепые и вы – за ними плетущиеся. Из одной ямы в другую людей ввергаете. Дурачите друг друга и никак не уймётесь…

– Мы заботимся о людях. Боремся за их права.
– Где же благие плоды вашей «борьбы»? Народу, от имени которого вы всё ещё продолжаете выступать – всё хуже и хуже! Неугомонные «спасатели», помогающие нам тонуть.
– Не всё сразу. Трудно на сегодняшний день…
– Значит нам ещё сто лет подождать? Или больше? Сколько? Вы нам давно уж совершение всеобщего «счастья» – коммунизма обещали.
Пауза.
– Молчим?.. То-то же… Скажу тебе, мил человек, в ответ на твои бредовые наскоки то, что веками святые прозревали и нам донесли. Спасение людей возможно только от Одного, а не от многих, различных ваших аферистов. Только от Спасителя с большой буквы – спасение возможно.

– Ну и что же? Ничего не делать нам? Ждать у моря погоды? Когда вы нас осчастливите?
– «Счастьице», оно различное у всех. Его, во-первых, – заслужить надо! Трудом, терпением, воздержанием в страстях, чистотой, правдой, любовью и добром друг к другу, исполнением заповедей, данных нам…
– А как же ваше «за други своя»?.. — съязвил, демонстративно ухмыльнулся любитель шумных митингов. — Что-то вы не торопитесь людям помогать.
– А кому помогать? Тому большинству, что отвергает Творца? Не чтит Его! Погрязшим в грехах, шуме, гаме, пьянстве и разврате?.. Суетящихся о земном благополучии и пошлых удовольствиях?
– Ну, уж ладно так всех…

– Хорошо, давай посмотрим трезво на сложившуюся ситуацию. Она, несмотря на ваше бодренькое враньё — безнадёжная, при таком отношении к главному, — замыслу Творца при нашем сотворении. Для всех причём. Для вас — агитаторов, слепой толпы, и для жирующих пока олигархов. Они тоже сидят на пороховой бочке, на том суке, который вот-вот отвалится.
– Это ещё как сказа-ать...
– Но не понимают, что ни одному человеку невозможно сейчас развязать тот узел, который завязался благодаря самонадеянным усилиям человеков, в течение тысячелетий. Никакие группы, партии, крикуны, и даже мудрецы-философы, учёные не в состоянии это разрешить. Все пыжатся, пиарятся, а толку нет, и не будет!
– Почему?
– Сужу по результатам происходящего вокруг.
– Вдруг завтра что-то совершится?
– Ничего не совершится. Уверен – полностью.
– Почему?
– Хорошо. Вот вам дали заветную для вас власть. Пришли вы, как в семнадцатом, во главе с кучкой погромщиков-инородцев, толпа одурманенных и возбуждённых. Всё! Власть – ваша! Делай, что хочешь! Что делать станете?..
– Тогда… (Растерянно) Да всё, что нужно, то и сделаем.
– Ничего хорошего, вы опять не сделаете! Сейчас – тем более. Совсем другая ситуация. Это вам не семнадцатый и не девяносто первый годы, когда всего было в избытке. Сейчас – ничего нет! Ни армии, ни границ, ни оружия, ни производства, ни механизмов, ни специалистов, грамотных рабочих, ни транспорта, ни товаров… Продукты, и те, – все из-за рубежа, из Китая в основном! Ни денег (они за «бугор» переведены), ни законности, ни структур управления, судопроизводства, охраны порядка... — всё разложено, коррумпировано. Ни-че-го нет не прогнившего! Как работать будете?
– Придумаем, как!

– Ничего вы не придумаете. Потому, что уже в основе, в массе своей, каждый практически чиновник, милиционер, военный, кассир, штабист, писарь, юрист, таможенник, постовой, врачи, преподаватели, судьи, управленцы,.. все – живут тем, где и чего «оторвут». Приняли, навязанный преступными, «демонократическими» властями условия, порядок, освоились в них, довольны. Вошли во вкус взяток, вымогательств, волокиты, безнаказанности, вседозволенности, преступности. Уже не могут и не хотят жить без этого, быть иными. Все мы, отравленные, заражённые смертельным вирусом паразитизма и приспособленчества – стали заклятыми врагами самим же себе. 

Любым благим начинаниям, какому бы то ни было переустройству и порядку. Вы собираетесь нарушить психически сложившееся, комфортное в этом отношении существование? Все, как на Украине, против здоровой Новороссии, всей тёмной массой, стеной станут против вас! И тогда, как и там, разрушится, распадётся окончательно всё и у нас. Те же, кого вы хотите «осчастливить», ради которых вы будете стараться, будут орать на вас: «Вон их! Не хотим! Пусть будет рабство, беззаконие, но будут, пусть и бандеровские, европейские, но «котлы мясные»; газ, свет, вода, минимальный комфорт и сиюминутные удовольствия!..». Они выйдут разъярённой толпой, и разорвут вас за очередной провал вашего коммунистического, безнадёжного «счастья».

– Ну, тогда всякая деятельность на благо людей бессмысленна?
– Нет, почему же. Вопрос только в том, чью волю исполнять будем, как всегда — бесов, или всё таки вернёмся к Отцу, как блудные дети. Покаемся и начнём исполнять волю Его.
Активист ответил заученно, «надёжно»:
– Народа.
Мужчина рассмеялся на смекалистость собеседника, спросил:

– Что же вы, «умники», довели до такого так горячо «любимый» вами народ? Ваши же командиры перекрасились из красных в жёлтых и голубых, и продолжают сегодня «рулить» беззаконием. Они теперь либерал-«демократы» — главные враги того самого народа, от лица которого вы спекулируете, орёте… Все ведущие управленцы, казнокрады сейчас. Что же вы их проглядели? Заманив всех обещанным «земным раем», не создали и бледного подобия его, за сто лет вашего правления? 

И, даже такого благосостояния в стране, которое было бы выше, чем у «эксплуататоров», противников за бугром, – не создали? Чтобы не их уровень «рая» был заманчивей, а ваш!.. Все бы тогда не туда, к ним, а к вам побежали из Европы, Америки, Израиля… Вот и результат… За что боролись?.. Репрессиями, кровью миллионов лучших людей, насилием, лживой идеологией — «рай»-то, обещанный, не дали людям. Обманули! А теперь снова «второй сеансик» галиматьи рвётесь получить. Хватит дурачить! 

—  И что? Значит ничего хорошего сделать для людей совсем невозможно?
—  Подобие рая на земле можно создать, но только любовью, а не враждою, разделением людей. Наша как раз «партия» любви и добра, «идеология» подставленной щеки (что вас так раздражает) – живёт тысячелетия. И будет жить до последних дней человечества. А ваша – сдохла. Не так переустройством заниматься надо. Не со злом, а – с добром. С Богом!
— Опять к «опиуму» народа! – отрезал активист и раздражённо махнул рукой, обрывая разговор.

—  Зря ты так. Я жалея вас, говорю, чтобы вы не носились сломя голову по пустым сборищам. Меня тоже волнует сложившаяся обстановка. Это, действительно, общая забота. Пора подумать, рассудить и поискать что-нибудь более разумное, чем зюгановское капэрэфство, жириноввское либераство и едимроссиство и прочая, мутная и подлая дрянь. «Многопартийный» мир и без вас кипит от злобы, страстей и пороков. Искать благое нужно не на болтливых сборищах, не на страстных митингах, а в мире душевном.
– Не проспим с вашим миром?
– Вы уже проспали.
– Мы – готовимся.
– К чему? Заварушкам? Помочь врагам мутить и так взбаламученный, потерявший здравые ориентиры народ?
– А что у вас?..

– У нас, в воинствующей здесь, на земле, Церкви, — безпощадная борьба с основой всего, врагами основными, которые управляют земным злом, — духами злобы поднебесной. На службах, молебнах, крестных ходах… Где люди не орут, не ругаются, не распаляют страсти, а уничтожают, умерщвляют их в себе, а через это повсюду. Молятся, поют песнопения, испрашивают у Спасителя помощи для не менее любимой нами России. Просят Его защиты от козней врагов видимых и невидимых, от супостатов наших… Мир погибает по причине умножения беззакония не столько властей, сколько нас самих, от катастрофического оскудения любви друг к другу. Оскудения веры. Отсутствия почитания и послушания главному Господину – Творцу всего и вся.

«Невозможно не прийти соблазнам; но горе тому, 
через кого они приходят…»
(Лк. 17, 1).

ЧЕРНОМАЗНИК

Меня пригласил в гости художник.
Приглашение я принял с удовольствием ещё и потому, что у меня как раз возникла надобность в хорошем художнике, у которого есть мастерская. Давно была мечта сводить детей воскресной школы в мастерскую художника или скульптора. И вот возникает такая возможность.

В четыре часа, я прибыл к старинному дому в центре города. Там, у массивных дверей, я столкнулся с молодой, крупной и миловидной женщиной в рабочем халате, с ведром и тряпкой в руках. Она старательно домывала входной тамбур. Поздоровавшись со мной, она продолжила своё занятие.

Войдя в большую, хорошо освещённую мастерскую, я будто вздохнул полной грудью. После храмов, келий, наверное, самое благодатное место – это мастерские живописцев. Приятно пахнет масляными красками. В данном случае это был художник-реалист, не фокусник, а посему заметно уловимая благость пребывала и здесь.

Навстречу мне из глубины длинной, как коридор, мастерской, с одной стороны состоящей из сплошной стены окон, вышел невысокий, коренастый, невзрачный мужчина средних лет. «Как положено» художнику, с короткой бородкой и в берете. Познакомились уже и наяву, воочию, а не только по телефону.
Художник пригласил меня к немудрёному деревянному, обширному столу в уютном углу мастерской. Сели. Он громко в голос позвал:
—  Люся!!...
Никто не откликнулся. Он крикнул ещё громче, и из тамбура выглянула молодая женщина, так и не выпустившая из рук мокрую тряпку. Художник небрежным жестом, указав на стол, заваленный бумагами, красками, кисточками и прочим, отдал распоряжение:
—  Здесь давай тоже убери. Нам посидеть надо.
—  А как же полы?.. – растерялась женщина.
—  Потом, потом уберёшь!.. – нетерпеливо поморщился художник.
—  Хорошо, сейчас, – быстро согласилась женщина, испуганно юркнула опять в тамбур, судя по звяку ведра, торопким шорохом подошвы калош, суетливо отложила прежние занятия.
Тут же она появилась, спешно, на ходу снимая рабочий халат. Подскочила к столу, схватила быстро, но бережно в охапку рулоны бумаг, и всё же художник опять поморщился, с неудовольствием проворчал:
—  Поаккуратней, тёха!...
Согласно кивнув головкой в платочке, она затравлено засеменила вглубь мастерской. Там немного замешкалась, вероятно, не зная, куда и как уложить свою ношу.
Последовал окрик:
—  Ну, что ты там?!.. Сдохла, что ли?.. Давай быстрей!..
—  Сейчас, сейчас… – полушёпотом, угодливо пообещала она и быстро подбежала обратно к столу. Забрала ещё охапку принадлежностей к творческому труду, потом и остающееся… Художник досадливо прикрикнул:
—  Быстрей, быстрей … сколько можно!..
—  Сейчас, сейчас… – испуганно пролепетала она на бегу.
—  Самовар неси, ставь.
—  Сейчас…

Вскоре она, вся красная от натуги, принесла большой самовар, который впору и двоим мужикам нести. Самовар был готов, полон до верха кипятка, из него вырывались сверху фонтанчики пара.
Женщина на минуту задержалась, чтобы прийти в себя после тяжелой ноши, и тут же вновь получила окрик:
—  Чего застряла?! Не знаешь, что ли?.. Неси, неси к чаю чего-нибудь там…
—  Счас, – одним выдохом произнесла уставшая, и бросилась куда-то в сторону, за ряды больших рам с натянутыми на них холстами. Погремев там, неловко чего-то уронив впопыхах, она принесла блюда с пирожками, варенье… Когда она всё установила, художник небрежно похвалил:
—  Хорошо, – после чего, коротко бросил ей. – — Теперь уходи.
Она кротко, благодарно кивнув, стала, также суетясь, быстро переобуваться из привычных калош в разношенные сандалии.
Чтобы как-то поддержать, поблагодарить услужливую женщину, я рискнул, сказал художнику, так чтобы слышала и она:
—  Хорошая у вас помощница.
—  Это... жена моя, – сообщил художник.
Я обомлел. У меня вырвался следующий вопрос, похожий скорее на вскрик недоумения, который я не мог сдержать:
—  Же-на-а?!...
—  Ну да, а что?.. – покосился на меня художник и тут же набросился на замешкавшуюся:
—  Чего ты там копаешься, иди, иди!..
—  Простите, но, может, вы позволите ей остаться, побыть с нами? – осторожно предложил я. – Мы же ничего с вами таинственного обсуждать не будем… – попросил я от души, властного мужа.
Художник немного растерялся. Долго думал, потом снизошёл, сказал ей:
—  Ладно, оставайся.
Не привычная к таковому, Люся потерянно пролепетала:
—  Как?.. Можно?..
—  Да, да… – небрежно, желая быстрей закончить возникшую сцену, пробормотал муж и для убедительности, желая не ослаблять натянутые вожжи семейного властелина, приказал:
—  Наливай нам ещё! Поухаживай. Давай!..
Люся привычно засуетилась, стала нас обслуживать с такой угодливостью, что удовольствие и приятность общения сильно страдали, от стыда перед ней, её чрезмерного угождения нам.

Наконец застолье и неспешная наша деловая беседа закончились. Мы договорились о следующей встрече и о том, что я приведу сюда детей воскресной школы.

После чая мы не пошли вглубь мастерской, а хозяин повёл меня на открытую мансарду. Какой же там был вид!.. Вот он, казалось, предел земного счастья! Такой вид!!.. Невдалеке кремль, соборы, дворцы… От такой красоты окружающего любой, казалось, стал бы выдающимся художником. Город был как на ладони. Вечернее летнее солнце золотило всё. Дома, дворы, улочки, проходящих людей… Красотища! Сиди себе и зарисовывай этот рай земной. Пой, как пташка, гимн Создателю!..

После этого счастливого мига мы вернулись в мастерскую. Люся услужливо закрыла за нами двери мансарды.
Хозяин повёл меня мимо штабелей полотен, повернутых тыльной стороной. Художник разворачивал те из них, которые считал нужными для обозрения. Рассказывал про эти картины, обстоятельства их написания, основу изображённых в них событий, образов. Было интересно слушать, и смотреть. Мастером он был, конечно, классным. Образы выстраивал сильно, выразительно. Цветовая гамма колоритна. Выписаны даже детали чётко, выразительно…

Позвякивание убираемой Люсей посуды, самовара и прочего закончилось. Художник остановил свой обзор, обратился к ней издали, спросил:
—  Убрала?
Она подтвердила завершение своей уборки.
—  Теперь иди.
Кротко кивнув в согласии, Люся быстро пошла к дверям мастерской.
—  Спасибо вам за заботу о нас, – рискнув, что встреваю в непростые отношения, поблагодарил я вслед уходящую.
Хозяин мастерской продолжил обзор.

Восхищение у меня было от мастерства прежних работ художника, но когда он стал показывать последние свои работы, восторг у меня заметно поубавился. Картины эти тяготили, давили. Были здесь и интересные портреты ветеранов войны, раненных в Афгане солдат, Чечне, бытовые сцены, натюрморты, пейзажи… но при всём, автор как бы «опускал» зрителя. Везде были раны. Если ветеран войны, то не только без глаза или руки, а то и вовсе безпомощный обрубок, без рук и ног, и всё это чересчур дотошно, «натурально» выражено. Вместе с чувством жалости, возникало что-то неприятное, отталкивающее... 

Если красивый, выразительный пейзаж, то с «деталями»; битыми бутылками, брошенными банками, бумажками. Бытовые сцены тоже конфликтные...
Апофеозом всего стала его самая последняя картина, под названием «Коммуналка». На ней изображён был тёмный коридор коммуналки, куда выходят двери из многих комнат жильцов. Некоторые из них приоткрыты, некоторые распахнуты, некоторые закрыты, но и на тех были выразительные таблички, или нецензурные, выцарапанные надписи. Кошки и собаки, присутствующие там, и те в непристойных или агрессивных позах. Из открытых в коридор дверей, видны были сцены семейных разборок, драк, а из одной приоткрытой в стороне двери, аж выбегала полуголая девица, хохоча, на ходу надевающая на себя монашеский клобук. За ней спешно, запахиваясь на ходу в подрясник, спешил владелец клобука, желая догнать её и отобрать схваченное у него и демонстрируемое ею всем.

Это был предел. Все! Хватит! Наелся.
Буркнув на ходу: «Простите», — я бросился к выходу, подхватывая на ходу куртку.
—  Стойте. Куда же вы?!.. – изумился художник.
Подумав, я остановился и грустно произнёс:
—  Да. Бывает, что слово «художник», действительно соответствует начальным буквам – «худо»… — Тут же, не желая оставлять после себя ответное раздражение в нём, я доброжелательно ему посоветовал. — Вы – нездоровы. Постарайтесь остановиться в этом пагубном, и в первую очередь для вас самого, направлении. Отдохните и поразмышляйте над тем, что вы творите.

—  Ну и что я такое творю? – вызывая на перепалку, приподняв вверх подбородок, произнёс художник.
—  Больное и «творите»… – с сочувствием, сожалением ответил я ему.
—  Это вам по-ханжески так кажется. Тоже не нравится правда?!..
—  Не «правда» это, а – мусорная свалка. Не для этого вам дан Творцом талант. Может, не нужно делать всё ярким, приторным, но нельзя и всё замазывать чёрным, грязью… Жаль. Детей я сюда ни за что не приведу! Такой бред им смотреть — нельзя… Простите! – поклонился я художнику и с грустью направился к двери мастерской.

Пробравшись через тёмный тамбур, будто задыхаясь от недостатка свежего воздуха, помчался вниз по лестнице. Выбежав на заполненную в этот час людьми модную, прогулочную улочку, жадно вздохнул полной грудью живительный, прохладный воздух. Нужно было отдышаться от пережитого смрада, прежде чем я смог идти дальше.

Придя в себя, на ходу утишая в себе взыгравшие чувства, я стал размышлять над тем, как могло такое случиться, что выросший в сельской семье, трудолюбивый, талантливый художник так негативно развернул своё дарование, видение окружающего мира.

Мне самому до армии и после, пришлось жить в коммуналке. Да, были порой ссоры, конфликты на общей кухне и прочих местах общего пользования, в домах обещанного рая социализма. Но были радостные примирения. Намного больше было добра, помощи, заботы друг о друге. Когда нас расселили, все вспоминали друг друга с любовью и признательностью. Многие и сейчас встречаются, дружат, перезваниваются.

Так что изображенное в этой «Коммуналке» — лживая, злая фантазия, клевета. Что за страсть искать во всём червоточину, злое?.. Везде выискивать грязь?.. Что это за жизнь тогда у творца такого? Для чего такое «творчество»? Зачем оно?.. Зло и так преизобилует ныне в мире.

Нет, никогда больше ноги моей не будет у подобных «творцов», черномазников, пусть и высокопрофессиональных. Конечно же, никогда я не поведу в такие места детей.
Прошло время, но долго художник этот, с его «творениями» не забывался. Слабо теплилась надежда, что он как-то объявится и произойдёт хорошая, важная в нём перемена. Со временем стёрлись такие надежды, и вспоминался болящий духовно художник уже отдалённо, с тихой жалостью к нему. Несчастный, сколько сил, энергии он тратит в чуждом направлении. Считая, что он выявляет, борется с фальшью, злом, сам же творя злое. И сколько таких «творцов» по наши души!..

Множество трудов, забот вскоре заслонили, совсем отдалили остроту от той встречи.
Через какое-то время один знакомый, знающий этого художника, рассказал мне о его последнем «достижении».

Как-то «творец» сей услышал ругань, крики, а вскоре увидел и драку нескольких пьяных парней. Жестоко дрались те, и до приближения милиции один из них пырнул противника ножом. Пока прибыла скорая, много крови излилось из поверженного наземь парня. Пострадавшего увезли. Милицейские и собравшиеся зеваки разошлись. Улица опустела. Осталась лужа крови на асфальте, вытекшая из раненого, увезённого парня. Она-то сильно и привлекла к себе того художника. Он торопливо собрался, сбежал вниз. И старательно, прилагая всё своё мастерство, перерисовал «с натуры» эту лужу человеческой крови. Надо думать, этот старательно выписанный в красках набросок он делал неспроста, обязательно использует его, изобразит в очередном своём страшном сюжете-кошмаре.

От чего такая повреждённость души? Почему такой озлобленный взгляд на мир, полный красоты окружающего? Почему человек, имея всё для счастья здесь, на земле этой; прекрасную профессию, мастерскую, и такую редчайшую, смиренную жену,.. видит и отображает только уродливое, жестокое, злое?.. Как, превратившему себя в едкого поклёпщика, навозную муху, червя, показать, убедить, что он обитает в дивном, благоуханном саду, среди добра и света? Как превратить его в бабочку, пчелу, звонкоголосую птичку, которые радуются и радуют окружающих и всю Вселенную? Как певца злобы научить петь о добре и Свете? Как помочь ему увидеть радостное, чтобы он в свою очередь дарил это людям?

Бедный, несчастный, истинно не ведает, что творит.
По своей немощи, я не находил возможности к нему подступиться, помочь ему выбраться из зловонной ямы. Он не звал. Ему нравилось там пребывать. Справедливо говорят: «Насильно мил не будешь». Не пойдёшь же к нему, когда он не просит об этом, не желает выбираться оттуда. О таких остаётся только молиться...

Через несколько лет на улице, я встретил слепого старика в чёрном, большом берете с седой бородкой, что явно подчёркивало, что он – художник. Его бережно вела тоже уже немолодая, но крепкая ещё женщина. С трудом, но узнал я в них знакомых. Остановил их и мы, как бы снова познакомились, разговорились.

Путь у нас был общий, к далёкой отсюда остановке автобуса и глазной больнице для них. Успел узнать немногое, но существенное. Главное, что меня обрадовало и утешило: когда этот художник почти ослеп, он закрасил все свои последние «творения». В том числе и «Коммуналку».

Вот так Господь, для нашего же блага, лишая нас чего-то, дарует нам несравненно большее, значительное. Лишив этого «творца» зрения и возможности преумножения злого, Творец всего дал ему намного более важное, зрение духовное, видение того страшного, что он творил, губя себя и других. Подталкивая к пропасти духовной погибели. На краю её он успел остановиться.

«Будет время, когда здравого учения принимать не будут
и от истины отвратят слух и обратятся к басням»
(2 Тим. 4, 3-4).

«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию.
Ибо написано: «Мне отмщение, Я воздам», – говорит Господь»
(Рим. 12, 19)

КОНВЕЙЕР

Ивана не было в Москве почти месяц.
Приехав, он не сразу стал звонить знакомым. Через несколько дней только позвонил давнему другу Леониду. Там никто не отвечал. Потом позвонил общему знакомому. Спросил попутно и о молчавшем телефоне друга. Знакомый ошарашено вскричал:
–  Ты что?! Не знаешь, что ли?
–  Чего? – насторожился Иван.
–  Да нету его, Леньки-то!
–  Как «нет»?.. – обомлел Иван.
–  Да так. Умер он.
–  Когда? – упавшим голосом, почти прошептал вопрошавший.
–  Да уж недели две как.
–  Что случилось с ним?
–  Врачи «от сердца» написали, а там… кто знает…
Удручённо молчал Иван, потом спросил:
–  Где похоронили?
–  Сожгли его, – уточнил знакомый.
–  Зачем? У него же родители недалеко захоронены. Могила есть…
–  Сын так захотел. Он всем распоряжался.
–  А вы? Вы чего? Не могли его по-нормальному, по-человечески похоронить?
–  Мы кто такие? Как мы можем вмешиваться? Чужая семья. Завещания нет. Сын – единственный по правам наследник. Он вызвал скорую. Отвезли в больницу. Там Леонид скончался. Сын заплатил, на следующий день получил его из морга и… прямиком в крематорий.
–  Почему на следующий день, а не на третий?..
–  Сын спешил. Сказал, что у него какие-то срочные дела объявились.
–  Ну, не знаю…– неуверенно начал Иван. – Надо было что-то вам предпринять...
–  Там – конвейер, не воткнёшься! Врач – морг, из которого отдают только родственнику, и на их автобусе, строго по их маршруту – в крематорий.
–  И концы в воду, да?
–  Точно. Сожгли и всё! Иди, проверь теперь, что было. Может, отравил кто, или ещё чего… Врачи теперь, как и всё, покупается и продаётся, запросто. Они по любому случаю за деньги напишут, чего хочешь. Так, что на самом деле — никто никогда не узнает. Не заплатил – такую бумажку напишут, что и посадить могут запросто. Дал денег побольше, и любое преступление замнут. Такое времечко настало...
–  Надо было всё таки похоронить по-человечески? По-людски, без сжигания?
–  Я же тебе говорю — конвейер отлажен! Работает надёжно. Теперь так. Тот, кто платит, тот и полный хозяин всего. Заплати, и делай, что хочешь. Никто не подкопается. Теперь любые «концы» можно спрятать. Никто из посторонних не влезет, не разорвёт эту цепь. Крепкая, стальная. Больница – морг – крематорий – урна – земля. Через это что узнаешь?.. Конечный результат. Всё!
–  Зато Бог знает, – утешил Иван.
–  Он-то знает, конечно, – согласился знакомый.
На этом они общение закончили.
Возвращаясь домой, мрачно глядя себе под ноги, Иван облегчённо, целительно для себя размышлял: «Как хорошо, что есть другой мир — Божий. Где всё известно, всё как на ладони. И Суд есть, который никому не избежать. И там никто никого не сможет подкупить, скрыть. Никаким «конвейером» воспользоваться.

«Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, которого имеете от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою Ценою»
(1 Кор. 6, 19-20)

ВОПРОСЫ  БЕЗ  ОТВЕТА

Это было лет десять ещё назад.
Из поликлиники вышел пожилой мужчина. Оглянувшись на стоявшего в дверях откормленного молодого человека в униформе, охранника, недоуменно пожал плечами.

Обратился или к проходившему, такому же, преклонных лет мужчине, или к самому себе, негромко промолвил:
—  В больницах, поликлиниках, детсадах, школах, собесах, пенсионных и прочих учреждениях подчас нет возможности взять на работу необходимых работников. Нет денег. Но в каждом из этих и других учреждениях в вестибюлях стоят, сидят важно за столами бравые охранники, наподобие этого вот молодого богатыря. Зачем они здесь? От кого они нас «охраняют»?.. Наверняка и заработки у них немалые. Что они здесь делают?.. При нападении, ещё никто из них ничего не предотвратил… Так, «для мебели», для видимости, что ли они сидят?..

Пройдя немного вперёд, сам же вопрошавший и определил:
—  Может, это ещё более страшная, чем бандиты, незримая, скрытая, замаскированная армия, всегда готовая быть собранной в кулак? Совсем не для защиты больных, посетителей, детей, стариков и прочих граждан она скрытно здесь пребывает. Наверное, для других целей она здесь? Чья она — эта армия? По чьему зову они завтра соберутся? Против кого запланировано это большое войско?..

Встреченный мужчина не ответил ему. Может, не услышал или сделал вид такой. Мужчина продолжил:
—  Кроме них, сколько в Россию иноземцев запустили! Для каких целей управители наши их сюда нагоняют? Для тех же! Думаете, для них не припасены склады с оружием? Наверняка имеются! И в определённый день, когда переполнится чаша терпения народного, против нашего безоружного народа, как в октябре 93-го года, снова вывалятся вооружённые полки ОМОНа, внутренних войск и эти вот подразделения «охранников» и инородцев. 

Пример тому уже был. Чечены принимали участие в расстреле Белого дома. Попомните моё слово. Выйдут! Уже сейчас отребье со всего мира теснит и угнетает нас нещадно. Надо что-то срочно предпринимать. Каждый теперь должен быть настороже! Не безмятежным маникеном, «электоратом». Хватит спать! Уже столько профукали! Осталось совсем немного до окончательной гибели. Опять проспим!..

Вопрошавший и не подозревал, как он был прав. В наши дни, все эти «охранники» объединены, оприходованы в Нацгвардию, открыто подавляющую выступление граждан.

Старик не переставал рассуждать, еле слышно, в одиночестве, вероятно и не ждал ответа на свои вопросы. Продолжал идти дальше, вздыхая и бормоча себе ещё что-то.

Ох уж эти ворчливые старики, вечно чего-нибудь высмотрят, не дают покоя ни себе, не нам с вами. Всё у них тревоги… Напрасные?



«Приблизьтесь к Богу, и приблизится к вам»
(Иак. 4, 8)

КТО ВИНОВАТ?

Ко мне подошёл отдалённо знакомый человек и начал полушёпотом меня «просвещать»:
—  Развал и гибель страны в девяносто первом, были спланированы и жёстко осуществлялись. Вот одно из доказательств тому, – активно утверждает мужчина. – Ещё тогда, в начале девяностых, обратился я к обувщику, сидящему в будке, на одной из центральных площадей столицы. Рассказываю ему: «Недавно я был в городе К.., тут недалеко, километров семьдесят отсюда. Там на одном заводе изготавливают хороший клей. Клеит практически всё, надежно».

Обувщик согласно поддерживает:
—  Да, знаю. Прекрасный клей! Лучше всех других.
—  Они там жалуются, что нет сбыта. Клей очень дешёвый. Вы им пользуетесь?
—  Нет, — с грусть развёл руками сапожник.
—  Почему?
—  …
—  Выгодно же. Надежно, – недоумеваю я.
—  Знаю.
—  С каким же клеем работаете?
—  С немецким.
—  Он лучше?
—  Нет, хуже.
—  Дешевле что ли, чем наш?
Обувщик смеётся:
—  Да что вы! Дороже. Намного дороже. Раз в пять!

Совсем обескуражен я, спрашиваю:
—  Ничего не понимаю. Наш родной, отечественный надежнее. Вон во сколько раз дешевле! И вы его не закупаете. Здесь, под носом производят. А тот паршивый везёте вон откуда! Таможни, накрутки... помогаете немецким и нашим делягам и разоряете наши предприятия. Лишаете наших, таких же труженников работы!.. Почему не берёте, что лучше-то?

—  Не могу.
—  Почему?
Обувщик, не сразу, подумав, почему-то опасливо поозиравшись вокруг, приблизившись к моему уху, шёпотом ответил:
—  Потому, что меня за это, хорошо ещё, если только сгонят тут же отсюда, а то и вовсе прибьют. Вот почему.
—  Уже до такого дошло?
Уличный сапожник, опустив сивую голову, покивав ею печально, констатировал:
—  Да.
Тут же спохватившись, со страхом, он взмолился:
—  Очень прошу, умоляю! Никому не скажи, что я тебе об этом говорил, ладно?
—  Ладно-то, ладно… – пробормотал я тогда, отходя огорченный донельзя ещё одним фактом кошмарного идиотизма, своим безсилием пред ним.

Помню, просветитель мой замолк тогда, огорчённый, как и я, нашим общим состоянием. Он был напуган устроенным у нас беспределом тех лет. С важным видом знатока, молча кивнув и поклонившись мне, тихо, конспиративно, как появился около меня, так и быстро удалился.
Сегодня — не лучше. Только более скрытно и масштабно. Уже поделено между влиятельными бандитами всё и переведено «за бугор». Но, у нас остаётся уверенность и надежда на всесильную помощь и волю Божию. Она — не за горами!..




Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 (499) 372-00-30 – магазин «Риза», 8 (964) 583-08-11 – магазин «Кириллица». Для монастырей и приходов, общин... книги  —  безплатны.  Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.
8 февраля 2020   Просмотров: 796