ИЗ НОВОЙ КНИГИ СВЯЩЕННИКА ВИКТОРА КУЗНЕЦОВА... Посвящается ровесникам моего послевоенного детства.

Из  новой книги  священника  Виктора  Кузнецова
Посвящается ровесникам моего послевоенного детства.

«ДЕТСТВО  СЕРЁЖИ»
 

«Мы должны всегда помнить; откуда пришли
 и куда грядем».
(Ин.  13,3). 

«Если мы будем с благодарностью и мужеством переносить всё случающееся, то всякое несчастье непременно будет иметь благой конец для нас и сопровождаться многими благами» 
(прп. Исак Сирианин).  

За всё благодарите Бога…

Смотрю часто с удивлением на то, как распущены ныне драгоценные детишки наши, раскормлены, избалованы. Никаких трудов и обязанностей у них — нет, кроме того, чтобы отбыть повинность в детсаду или школе. Дома кроме нажатия кнопок в смартфоне или клавиатуре ноутбука, для того, чтобы поиграть в электорнные игры, других усилий не надобно. Всё сделают за них старшие. Тарелку под нос с едой принесут заботливые родители, и обратно отнесут. Сиди, играй себе толстозадое, дистрофичное дитятко…

Вспоминается наше послевоенное детство. 
У многих из нас отцов не было. Не вернулись с войны. Целёхонькими остались в основном штабисты, тыловики, снабженцы, да орава сбежавших за Урал, в Ташкенты, Алма-Аты и прочие тёплые далёкие от войны места.
Разруха, голод, лишения, большие строгости были тогда, но и радости тоже были.
Часто мы получаем уроки и от недобрых, безсердечных людей, которые причиняли нам боль и страдание, приобретая через это не менее важное — суровый опыт жизни, который нам очень пригодился в нашем последующем бытии.

Каким бы трудным и неустроенным ни было наше детство, мы всегда вспоминаем его с радостью. Находим в нём светлые добрые моменты. Красоту порой особую, неповторимую,  казалось бы где её не могло бы и быть. Ведь и на куче мусора растут травы и цветы. Пусть простейшие, как весенние одуванчики, они не менее привлекательны и удивительны, чем пышные розы или гладиолусы. Не известно где бо̀льшая красота, в ярком или скромном выражении. Как добро и любовь, одинаково драгоценны, что во  дворцах, что в бедных хижинах …
На всю жизнь мы запоминаем эту, главную красоту мира, — добро, любовь, сострадание, милосердие… Особенно полученные в детстве.



Поставьте  памятник  деревне

Поставьте памятник деревне
На Красной площади в Москве!
Там будут старые деревья,
Там будут яблоки в траве,
И покосившаяся хата
С крыльцом, рассыпавшимся в прах,
И мать убитого солдата
С позорной пенсией в руках!
И два горшка на частоколе,
И пядь невспаханной земли,
Как символ брошенного поля,
Давно лежащего в пыли!
И пусть поёт в тоске и боли
Непротрезвевший гармонист
О непонятной русской доле
Под тихий плач и ветра свист!
Пусть рядом робко встанут дети,
Что в деревнях ещё растут – 
В наследство им на белом свете – 
Всё тот же чёрный, рабский труд!
Присядут бабы на скамейку,
И всё в них будет как всегда:
И сапоги, и телогрейки,
И взгляд потухший в «никуда»!..
Поставьте памятник деревне,
Чтоб показать хотя бы раз
То, как покорно, как безгневно
Деревня ждёт свой смертный час!
Ломали кости, рвали жилы,
Но ни протестов, ни борьбы – 
Одно лишь «Господи, помилуй!»
И вера в праведность судьбы.
Поставьте памятник деревне
На Красной площади в Москве…
Там будут старые деревья
И будут яблоки в траве…
Николай Мельников.

В  послевоенной  деревне

«Высоко достоинство человека. Смотри, каковы небо, земля, солнце и луна; и не в них благоволил упокоиться Господь, а только в человеке».
(Прп.Макарий Великий).

У  тёти  Тани

Иногда бабушка отпускала детей к тёте Тане, сестре дедушки Матвея, в соседнее село Кошелёво. Оно находилось в трёх километрах от Врачёво, в сторону Рязани.

Двое-трое ребятишек, быстро и весело по шоссе добирались до дома тёти Тани. Дом её был третьим от начала, на небольшом взгорке. Узнать его было легко. Он был самым ветхим, чуть скособочившимся. Без ограды с огородом заросшим сиренью и вишнями. Все, кто хотел, ходили туда. Наламывали большие букеты сирени по весне, а летом наедались вишни. Да и просто так, кто хотел, прогуливались туда как в свой сад, вечерами туда уединялись парочки.

В доме тоже было необычно. Старые, едва держащиеся на ножках стол два табурета и лавки. Такое, что у других давно было бы выброшено. Когда спрашивали, почему она не попросит, чтобы ей кто-нибудь справное сколотил, она посмеивалась, махала рукой и отвечала:   

—  Куда мне их? В гроб, что ли, с собой забирать?. На мои года хватит. А там, кому надо, по-своему пусть устраивают.
Жила она одна. Мужа оговорили, и чекисты забрали его ещё в начале тридцатых годов. Детей не было. Вот и доживала она одинокой. Ни за дом, ни за огород, не за что было уцепить её властям, как других трудяг. Ни правителям колхоза, ни парторгам с энкэвэдэшниками. Поэтому, в страх её трудно было вогнать. Посему жила она и говорила, как хотела. Всегда весёлая и щедрая для всех. Власти и соглядатаи смекнули, что лучше будет «не замечать» её, потому махнули на неё рукой и не донимали.

Жила она по принципу:  «Нищему пожар — не страшен». Может, потому, что совсем уж опротивели ей существующие порядки. Или желала скорейшей встречи в вечности со своим замученным в лагерях мужем. НКВДэшники и прочие стукачи, были заняты более значительными «объектами», её не воспринимали всерьёз, относились к ней внешне терпимо. Не увезли, не забрали тётю Таню, как многих других, на веки вечные. Арест и смерть, видя её отвагу, сами бежали от неё. Не боялась она ничего и никого.  

Благодаря тому, что не держалась ни за что в этом мире, она была радостной и доброжелательной. Всегда готова была отдать всё и всем, огород, сад свой, и всё, что ни есть скудного в доме. Этой радостью и щедростью она заражала и других жителей этой небольшой деревеньки.



В доме тёти Тани было необычно. Стены оклеены газетами разных лет, пожелтевшими вырезками из журналов. Печка чадившая дымом, но исправная. Рукомойник с  тазом, полка с двумя-тремя тарелками, два чугунка, ложки… Вот и вся утварь. Всё богатство её.

—  Еда? А вон, пока я чего-нибудь сварганю, идите в сад, вишни наедитесь, — предлагала тётя Таня, сама неведомо когда, и что ела. 
Целыми днями её не было дома, навещала больных, утешала соседей. Чтобы застать её дома, надо было заранее извещать.

Передав ей горшок с простоквашей, маленькие гости уходили в сад, будто в густой лес. Выискивали там вишнёвые деревья и, карабкаясь вверх, набивали рты оставшимися от многих посетителей спелыми ягодами. Но особенно детей интересовал «клей» — смола на стволах вишни. Это было самое вкусное для них. Его отколупывали от стволов, янтарные, прозрачные наросты на ветках... Что там современные жвачки! Ерунда и отрава. То ли дело — вишнёвый «клей»!

Когда подходило время цветения сирени, аромат её, из сада тёти Тани, распространялся далеко, на всю округу. Окутывал всю окрестность, взбадривая людей, возвышая и облагораживая. Каждый из соседей, старался тогда сходить в этот заброшенный, «танин» сад, будто в священную рощу. Побыть там, подышать ароматом цветов, отрешиться на краткое время, от суетного. Возвращались с большими букетами сирени. Не возбранялось это.

Часа через полтора, погостившие у неё дети, отправлялись обратно домой во Врачёво. Преодолев по шоссе чуть более трёх километров, усталые и разморённые, быстро выполнив свои ежедневные обязательные поручения, забивались кто куда вздремнуть, прикорнуть. 

Постукалочки

Несмотря на строгое тогда время и у ребятни бывали забавы, разнообразившие будни, среди непрестанных трудов и забот в послевоенной деревне.
Иногда устраивали «постукалочки».
Избирали для этого избу какого-нибудь пугливого соседа, кто уже улёгся спать. 
Подбирались тихонько к окну. Втыкали гвоздик в раму окна. Другой, увесистый гвоздь спускался свободно на нитке и болтался у стекла. От него шла длинная нитка на безопасное отдаление.
В темноте, спрятавшись за какое-нибудь укрытие, начинали подёргивать за длинную нитку. Тяжёлый гвоздь раскачивался и шляпкой бил в стекло…

Через какое-то время в окне появлялась тень испуганного лица. Вначале оно со сна не понимало, что происходит. Кто в такую темень, ночью стучится в окно? Потом лицо резко исчезало. Тут, бросая всё, дети разбегались, зная, что потревоженный, накинув на себя что-нибудь, выбежит и запустит тем, что под руку попадётся.
Отбежав подальше, только там шалуны начинали смеяться и, наперебой рассказывать кто что видел, описывать испуг и действия разбуженного и рассерженного хозяина.

Пропеллер

Жила в деревне одинокая, странная старушенция Засимиха. Никто не знал, откуда она, чьего рода, есть ли у неё какие родственники. Никто её никогда не навещал. Дом её был самым ветхим в деревне.

Вида она была зловещего. Согбенная, всегда хмурая и ругачая. Будто сошедшая со сказочных картинок баба Яга. Её все побаивались и сторонились. Даже озорная ребятня. Кто знает, может, она и действительно подколдовывала? Хоть никто не мог рассказать про какие-либо её плохие дела, но дом её все пугливо обходили стороной.

Однако ребятишек, особенно не запугаешь. Её серая, скрипучая избуха была особенно притягательна. Грозную хозяйку, хоть со страхом, но часто разыгрывали. Знали, что она устроит целый «концерт» на всю деревню.
Одна из шутих была такая.

Кусок глины протыкался веткой. В глину вставлялись гусиные перья.  С этим сооружением  какой-нибудь смельчак лез на крышу избёнки, рискуя провалиться через трухлявую соломенную крышу. Там на дымовой трубе он устанавливал приспособление. Часто и летом, в холодные ночи Засимиха топила печь. Дым, уходя вверх, натыкался на перья нашего «пропеллера» и он начинал крутиться на трубе. Ускорялось  вращение, создавая воздушную, непроходимую, воздушную пробку. Через минут десять Засимиха с руганью и угрозами вылетала из заполненной дымом избы. Знала, кто виновник, потому что не раз и не два с ней такое проделывали. Ругается, грозит сухим кулаком в сторону, откуда слышится смех разбегающихся ребят. Кричит в непроглядную темноту:
—  Ух, я вас! Оглашенные! Всех поймаю!..
Стращает, а сама посмеивается на шалунов. Развлекли немного бабушку, отвлекли от одинокого уныния. А дети рады, громче шумят, пугая спящих в соседних домах.
Шумливая Засимиха, с виду грозная, на самом деле, добрая была старушенция.

Дорожное препятствие

Один раз решили подшутить над водителем проходящей машины. Для этого, поздно вечером, в потёмках, выволокли на дорогу большой камень из кювета. Нахлобучили на него старый рваный пиджак. Сверху положили кепку. Разбежались в стороны, по тёмным низинам. Ждём…

Вот со стороны Кошелёва тьму прорезали фары приближающейся полуторки. Постепенно выявился, обозначился от света фар машины выставленный «манекен». Смутный свет на нём то появлялся, то пропадал, из-за холмистости окружающего рельефа дороги. Потихоньку он усиливался, нарастал скрипучий вой изношенного на недавней войне старого грузовика. Вот он стал угрожающе близким…

Заскрипели тормоза. С минуту стояла тишина. Видно, водитель соображал, что это лежит на дороге, перед его машиной. Скрипнула дверца. В свете фар появилась фигура крепкого мужчины, лет пятидесяти. Он подошёл к укутанному в старый пиджак и прикрытому кепкой камню. Какое-то время рассматривал его, потом спросил сочувственно:
—  Мальчик! Ты что здесь сидишь?
Ответа не последовало. Мужчина ещё спросил:
—  Тебя обидел кто?!..
И снова ответа не было. 
—  Ты чего молчишь?..
Подождав немного, водитель возвысил голос, чтобы слышней было:
—  Тебе ночевать негде?..
Опять тишина.
Тогда мужчина положил свою руку на кепку. Почувствовал твёрдое, неживое, сбросил кепку с «манекена», потом ещё резче — ветхий пиджак. С досады пнул по камню ногой в кирзаче.
Тут кое-кто из ребят не выдержал, прыснул со смеха. Шофёр резко оглянулся на тьму кювета, откуда это послышалось. Помахал угрожающе увесистым кулаком, погрозил:
—  Ух, я вас!
Потёр ушибленную о камень ногу. Слыша из темноты смех и шорох разбегающейся ребятни, ещё раз погрозил кулаком, шутливо пригрозил:
—  Сейчас догоню!.. Уши надеру. Будете знать. «Шутники» тут нашлись…
Свалил камень с дороги обратно в кювет и пошёл к кабине. Влез в неё, повернул ключ, нажал на педаль. 
Машина нехотя зачихала. Раз, два, три… и всё…
Шофёр с досады сплюнул. Придётся снова выходить и железной ручкой крутить, пока не заведётся старый мотор… В моторе что-то сцепилось, и машина приглушённо зарокотала. Обрадованный водитель перекрестился и, пока мотор снова не заглох, поспешил вскочить обратно в кабину и нажать на педали. Тронувшись с места, машина неспешно покатилась дальше…

Рыбацкое  счастье

Среди немалых обязанностей у Серёжи было гнать уток и гусей на пруд, а вечером возвращать их на двор.
Однажды, уже под вечер, искупавшись в пруду, он собрался  погнать уток к дому, как сосед Санёк приволок откуда-то старую корзину. Они принялись залатывать в ней большие прорехи обрывками верёвок и стеблями сорняков. Потом, взявшись один за одну ручку, другой за другую, опустили корзину в мутную взбаламученную воду. Пошли к противоположному берегу пруда, таща за собой корзину. Вышли на другой берег, заглянули в корзину и изумились. Там прыгал, желая выскочить, карасик. Они поймали его и закатали в майку. Пошли снова. Ничего. На третий раз им попался ещё один сверкающий карасик. После этого, раза четыре ходили, но ничего не поймали. Закоченели, но такой удаче были очень рады!
Счастливым добытчиком возвращался домой Серёжа, погоняя торопливо сумасбродных уток и гусей!..
Быстро, почти бегом загнал их в загон, насыпал корма, налил чистой воды и помчался стремглав в дом, к доброй и жалостливой бабушке Сане. 
На кухне протянул ей всё ещё золотого, но уже неподвижного карасика. Бабушка похвалила и пообещала: 
—  Он маленький для всех, а тебе в самый раз будет. Пожарю и поешь. 
Счастливый Серёжа про себя подумал:
—  Я самый вкусный кусочек бабушке оставлю. Она такая добрая и заботливая обо всех, а о себе никогда не думает. Ничего вкусненького не ест, нам всё отдаёт, если что и сыщется.
Не дожидаясь редкого яства, он выбежал на улицу. Много дел ещё ему предстояло сделать во дворе и огороде... 

Ножичек

Подошёл день рождения Серёжи. 
Он молчал об этом, зная что никому это не интересно. Никто не помнит об этом. Правда в этот раз его день рождения совпал с каким-то государственным праздником. Поэтому всем дали выходной, чтобы мужики попили, побузили и «выпустили пар» накопившийся в них. 
Суровый дед Матвей был на редкость дома. Долго чего-то строгал и вытачивал в закутке мастерской.
Он был мрачный и нелюдимый, задолбанный, как все мужики деревни, новым крепостным «правом» власти и начальников из правления колхоза, сельсовета. Без вины виноватый, безправный перед всеми мужик. В своё время имевший крепкое, надёжное хозяйство. Чудом избежал «раскулачивания», при вталкивании, как и всех селян в колхоз, у него отобрали только «излишки». Оставив совсем немного, для выживания его семейства с семью детьми. 
С раннего утра до позднего вечера его, как и прочих мужиков, по разнарядке направляли на разные тяжёлые работы. Не вдавались, может он эту работу осилить или нет. Недовольных, нквдэшники моментально увозили в город с концами. Замкнулся в себе, как и многие другие мужики Матвей, стал хмур и нелюдим, часто «выпимшы». Чего-чего, хлеба часто не было, а бражку советская власть иметь не мешала, подталкивала к этому, чтобы всё в раздоры семейные уходило.
Заторканным такими порядками селянам было не до радостей, подчас, не до родных. А тем более не до мелюзги, внуков, высылаемых родителями в деревню из городов, для подкрепления и выживания.
Как обычно, и в этот, особый для него день, Серёжа не ожидал для себя ничего особенно радостного, исполнял положенные ему, пятилетнему, поручения. 
Вдруг ему сказали, что его зовёт дедушка. Он перепугался. «Опять кто–то из двоюродных братьев и сестёр нажаловался, наябедничал. Сейчас мне будет!..»
Обречённо пошёл он к строгому деду. Тот, глянув на него из-под низких бровей, протянул ему что-то и низким голосом пояснил: 
—  Держи! На вот тебе, на твой праздничек.
Больше ничего не сказав, развернувшись, дедушка вышел. Не умел он «антимоний разводить», отучила суровая жизнь. 
Разжав ладонь, в которую  сунул ему подарок дедушка, Серёжа с восхищением увидел, что это ножичек! Да складной!!.. 
Он осторожно открыл лезвие сделанное из обломка косы, вклёпанное в металлический ободок ручки из дерева, и опять закрыл. Так он проделал несколько раз, дивясь смекалке, мастерству дедушки. Вот это день рождения! Вот это подарок! Совсем нежданный.
Ножичек этот недолго был у Серёжи. Пока не поза̀рился на него двоюродный брат, сынок дяди Семёна, на год моложе Серёжи. Наплёл отцу, что это его ножичек, а Серёжка его отобрал. 
Не разбираясь, дядя накричал и больно подергал за уши, ни в чём не виновного племянника. От обиды Серёжа не мог говорить, только захлёбывался горьким плачем. Знал он по горькому опыту, что любое его оправдание, только усилит гнев сильного обидчика. Да и кому жаловаться, дедушке? Пойди, найди его!.. Не до домашних склок ему. Мамы-папы защитивших бы его, — нет... 
Такую обиду он не мог снести. 
Ведь это дедушкин ножичек!! Сам дедушка сделал! Для него, Серёжи! В день его рождения!..

Побег

Безутешно и почти беззвучно плача, держась за пораненное ушко, Серёжа выбежал из дома. С тоской взглянул на север, туда, откуда привезла его сюда мама. Она, и комната их в бараке, были вон там, куда на взгорок уходит длинный тракт.



Ни о чём не рассуждая, без всякой подготовки, он двинулся в ту сторону, прямо по тропе вдоль шоссе, а где она пропадала по обочине дороги. День ещё только начинался.

Одного он боялся, что кто-нибудь его догонит, остановит и вернёт назад, где дядя Семён со своим подлым Вовкой.
Никто его не останавливал. Встречались знакомые, но им было не до него. Своих забот хватало. Да мало ли куда идёт малец? Послали за чем-нибудь…
Прошёл Серёжа мимо магазина, единственного кирпичного здания с железной крышей, как на здании правления колхоза, клубе и на школе, в другом конце деревни. Все остальные сто домов были под серыми соломенными крышами.

Вот и клуб остался позади. Дальше стоял большой сарай-гараж для грузовиков. Его ворота всегда были настежь открыты. У них постоянно толклись водители, ожидая вызова.

В этот раз там стояли трое знакомых мужчин. Беседовали, лузгали семечки в ожидании. С любопытством посмотрели на шагавшего мальчика. Но никто из них не остановил его.

 Последним многолюдным местом было здание конторы колхоза. У входа сновали люди. И там никто его не окликнул. Ни один знакомый дедушки-кузнеца, очень нужного, необходимого специалиста при нехватки всего и разрухе. Только его дедушка-умелец мог сделать всё. Начиная от болта и гайки, до ковки больших лопнувших рессор, рычагов и прочего. Немногие встречные, узнав внука кузнеца, удивлённо проводив его взглядом, тут же спешили по своим поручениями и делам.

Всё! Больше ни одного дома слева  и справа от дороги не было. Открытое пространство безконечного, теряющегося впереди шоссе, ограниченного кюветами не устрашало Серёжу, ибо обида была сильнее. И он шёл и шёл.
 


Ближайшая деревня в этом направлении была более чем в десяти километрах. Он знал об этом. Когда его привозили сюда, он всё запоминал.
Мимо него, обгоняя и навстречу, иногда проезжали изношенные полуторки с квадратной кабиной и мощные ЗИСы, а он топал и топал ножками, в выбранном направлении.

Уже день перевалил к вечеру. Солнце начало прятаться за высокие вершины деревьев придорожной посадки. Вечерний холодок время от времени заставлял подрагивать. Он ничего не взял с собой, как был, так и двинулся в путь. Хоть одет был, но к ночи этого будет недостаточно...

Подумал, что там, позади, уже ищут его, и когда он вернётся, ему сильно достанется, но обратного пути — нет. Будь что будет! 
Время от времени он присаживался на каком-нибудь пне или кочке. Одолевал и голод, который он немного унимал жеванием знакомых трав и листьев.

Начала донимать мысль о том, что то, на что он решился — совершенно невыполнимая для него задача. Они ведь, когда ехали сюда с мамой, на электричке, потом на автобусе, и ещё на грузовой машине... Почти целый день были в дороге! Так далеко от их дома!.. 
Он понемногу стал приходить в отчаяние:

«Что делать?!.. Может вернуться, пока не поздно? Пока какие-то силы ещё остались?.. Помру же ведь так!.. — мелькнула тревожная мысль, но появилось и настойчивое. — Ну и что?!.. Хоть и помру? Так же нельзя обижать, обманывать! Вот умру!!.. Тогда все, все пожалеют!.. Узнают, какой он был хороший, а они не ценили, не берегли его... И дядя Семён с Вовкой, первыми пожалеют... Все тогда поймут, кого они обижали, кого потеряли!.. Очень пожалеют. Да будет поздно. Будут ругать себя, за то, что не любили, не ценили его, Серёжу... Все пожалеют об этом...»

Стало темнеть и холодный ветер продувал всё сильнее. Серёжа стал приглядывать, где бы ему шалашик поставить  для ночлега…
Вдруг проезжавший мимо грузовик, заурчав, загремев, остановился перед маленьким путником. Не успел он сообразить, как из кабины грузовика спрыгнул дед Матвей и оказался около него.
—  Ты что здесь делаешь? Куда собрался? 
—  Домой, к маме, — насупившись, ответил Серёжа. 
—  Давай обратно, — приказал дед и передразнил. — «К маме». У неё сейчас и без тебя хлопот хватает. Садись быстро в машину!
Серёжа, зная, что возражений тут никаких не может быть, молча вскарабкался в кабину к шофёру. Дедушка влез после него, захлопнул дверцу и дал команду водителю: 
—  Разворачиваемся. 
Урча, грузовик развернулся в обратную сторону. 
Когда подъехали к дому, дедушка от души поблагодарил доброго соседа-водителя, взял Серёжу на руки, и так непривычно для мальчика, понёс его в дом на сильных руках.
Там поставил посреди избы, перед заплаканной бабушкой. Остальные; тетя, дяди, их дети смотрели на Серёжу, кто с любопытством, кто с раздражением.
Дедушка доложил: 
—  Вот он, путешественник наш! Глядите на него.
Посыпались вздохи, но среди всех пробился сочувственный бабушкин голос: 
—  И куда же ты шёл, сердешный?   
—  Домой  к маме, — передал ей дедушка то, что сообщил ему Серёжа. — За сто с гаком километров.
 Кто-то рассмеялся, кто-то выругался. Опять преодолел всех тихий голос бабушки: 
—  Это надо же так? Полтораста километров собирался пройти!..  
Дедушка усилил её удивление: 
—  Ты знаешь, где я его нагнал?   
—  Где? 
—  За семь километров от деревни! Вот куда утопал пятилеток наш.
—  Да что ты?! — ужаснулась бабушка. — Пропасть же мог! — посетовала она с тревогой. — Замёрзнуть. 
Дедушка определённо, уверенно  подтвердил: 
—  Мог! На дороге-то. 
—  И собаки одичавшие разорвать могли. Их столько за войну, брошенных развелось... И людей непонятных много стало… — продолжала сетовать бабушка.
Кто-то из присутствующих стал роптать;   
—  Да ладно! Кому он нужен то? 
—  Уши ему хорошенько надрать, чтобы в другой раз неповадно было. 
Бабушка пресекла всё это тихим и ласковым приглашением:    
—  Идём, Серёженька.  С утра проголодался ведь. Сейчас все ужинать будем, а пока перекуси чего-нибудь...
Дедушка, не дожидаясь общей трапезы, поспешил в свою кузню. За отлучку большие неприятности могли быть. Тем более, если какая срочная работа свалилась.
Все остальные тоже стали расходиться. 
Дядя Семён перехватил направившегося за бабушкой Серёжу. Опустив голову, мрачно попросил:
—  Ты это, прости меня. Я ошибся. Вовка соврал, — и протянул Серёже его ножичек. — На тебе твой ножик.
Возрадовался Серёжа от добрых, покаянных слов дяди. Он слышал от кого-то из старших, что дядя Семён сильно контужен был на Финской войне и потому часто впадал в гнев. «Он тоже несчастный, — подумал с сочувствием мальчик, и потому легко простил его. Только снова напомнил:
—  Дедушка мне сделал этот ножичек и подарил, 
Так захотел утешить он дядю, удивлённый его поступком.
—  Да-а?.. — испугался тот и попросил. — Ты, это... никому не говори про Вовку и про меня.   
—  Ладно, — великодушно пообещал Серёжа.

«В усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите». 
(Рим.  12,11).

Неразрешимый вопрос.

Крепко запомнился Серёже один из первых детских ужасов. 
Ненастный день. Собравшиеся люди, слетевшиеся черными птицами печали, около одного из столбов электропередачи, проходящей через деревню. Шум, крики, плач...
   С опаской и страхом приблизился к ним Серёжа. Только тут поднял голову вверх и увидел наверху у перекладины столба с проводами серенький комочек, напоминающий сжавшегося мальчика, подростка. К нему лезли на «кошках» два мужика-электрика.
 Из редких обрывочных возгласов понял, что этот неизвестный ещё ему, лица не видно, мальчик, влез зачем-то на высокий столб с проводами высокого электрического напряжения и... остался там! Его убило током насмерть!.. 
Зачем он это сделал? Зачем полез туда?.. Из любопытства? Хотел посмотреть подальше за горизонт? Может испытать свою силу и ловкость?..
Запомнилась эта история гибели мальчика ещё и вот почему. Вспоминая её, он и после, задавался неразрешимым вопросом. Кем мог бы стать, через много лет, погибший ещё в детстве на электрических проводах паренёк? Кого мы потеряли?..
Хорошего, трудолюбивого мастера, заботливого отца своих детей?.. А может известного лётчика–испытателя? Талантливого художника, учёного, изобретателя?..

Кого не стало тогда? Воплощения  не состоялось. Мы недосчитались необычного, безстрашного человека… Не получили новых достижений в производстве, полезных дел, или возвышающих душу творений в искусстве, больших открытий в науке…
Они сгорели тогда, на проводах деревенского столба линии электропередачи.

«Всё могу в укрепляющем меня Иисусе Христе».
(Фил. 4, 13).

Ночные  страхования

С пяти лет, Серёже была определена ночёвка не в доме, а на топчане с соломой в амбаре. На «зада̀х», за садом у отдалённого картофельного огорода.
Вот и теперь, он вышел в темень двора. Поёживаясь от холода и от страха, прошёл к саду с шелестящими во тьме кустами смородины и крыжовника, ботвой огурцов, свёклы… Услышал грохот цепи. Это пёс Шарик дёрнулся ему навстречу. Но цепь у него короткая, не дотянется.
— Шарик, Шарик!..— негромко позвал Серёжа, более для преодоления своего страха и ужаса перед тьмой. Ответа не было. Пёс не такой дурак, чтобы брехать по ночам напрасно.

Трепеща, Серёжа двинулся осторожно нащупывая ногами тропу. Всякие пугающие видения мерещились ему. И он торопился побыстрей преодолеть путь к амбару.  Достигнув его, он нащупал дверь, проём внизу. Страшась, что кто-то цапнет его изнутри, просунул руку в тёмное пространство. Нащупал дубинку и стал ей отколачивать внутренний засов. Это удалось не сразу, промахивался, ударял не туда. Наконец отбил засов из паза. Дверь амбара со скрипом отворилась и он, выставив руки вперёд, чтобы не удариться обо что-то, ощупью добрался до топчана с соломой. Перевалился на него, нащупал в темноте старую телогрейку, надвинул её на себя.

Сон никак не приходил, потому, что всё в нём было обострено. Ветер завывал в углах брёвен. Брякал какой-то лист жести снаружи. Мыши устроили возню на полу, шмыгали и по настилу, чего то, задевая и брякая…

Долго он, стараясь успокоить себя, не сразу, но всё-таки отстранился от всего окружающего в забытьи, заснул.
Проснулся он от щебета птиц, лучей яркого солнца, проникающего сквозь щели в крыше и стенах. От ласковых порывов ветра, упруго ударяющих в ветхие стены амбара, быстро взбодрился. Вспомнил про множество дел. Сразу же испуганно вскочил. Овец отогнать надо в стадо! А его пастухи наверное уже увели в поля! Придётся их догонять! Проспал. Нагоняй будет. Беги быстрей!..
Он спешно закрыл амбар и побежал, только пятки засверкали.
Такая суровая школа, дисциплина в детстве, помогли потом при многих обстоятельствах жизни. Есть многое благое при таких порядках и лишениях.

Соучастие  в  разбое

Детям войны и послевоенным «из простых» доставалось, много трудов и забот перевалилось и на них. Взрослые с утра до вечера на тяжёлых полевых работах. Огород, какая есть скотина, птица… всё оставалось на детях. 

Хорошо, если мать и отец есть. Заступники. Никто зря не тронет и не обидит. А если их нет? Если ты сослан в деревню  к бабушке, и дядям-тётям с их детьми. Отец погиб в конце войны, а мать надорвалась, по санаториям мается. Залечивает «приобретения» военного времени. Туберкулез, нажитый на колхозных работах в юности, да при рытье окопов под Москвой. В дождь, и снег, сутками под открытым небом, в грязи и холоде… промокшие и продрогшие, голодные, вымотанные до предела они копали окопы и траншеи.



Сирота, хоть и в доме родственников — ты на чужбине. Никому не нужный, лишний нахлебник. Как ни старайся, никто не похвалит, не пожалеет, не защитит. Не до тебя в такой кутерьме и нужде… Свои родные дети — нужнее, ближе. А ты — чужой, лишний. 

Доброй же бабушке не до того было. Только успевай вертеться. Исхитрись из чего и как еду приготовить большой семье и скоту… Дядья какие наезжали, да постоянная тётя Нюра, тоже имели свои обязанности. Но при этом у них была забота о своих детях. Следить за ними, им приходилось при нехватке всего и вся.

Детство есть детство. Все дети свои игрушки какие-никакие берегут. Ссорятся из-за них. Жалуются родителям. Далеко не все родители объективны и справедливы. Редко кто обругает своих детей за неправду, свои сопли, всегда — самые дорогие и сладкие. 
Особенно же болезненную метку в сиротском детстве Серёжи оставила жестокосердная тётка.

Пользуясь даром ушлости, она вызнавала на каком поле будет ослаблена охрана, по какому порядку курсируют объезчики… С какой стороны будет менее опасно надёргать и унести чего-либо.
Несмотря на суровость тогдашних законов, некоторые рисковали, решаясь на такой прибыток. Лишнюю вязанку сена, соломы добыть для своего голодающего скота.
В один из вечеров, когда было уже темно, все легли спать, заснул и Серёжа в своём амбаре. Гремел гром, пошёл сильный дождь. В такую погоду особенно сладко спалось. Вдруг в дверь амбара кто-то сильно застучал.
Не сразу Серёжа понял кто это. Да, это тётя Нюра, с досадой понял он. Встал, отпер дверцу амбара. Она приказным тоном бросила:
—  Давай, пошли за сеном! 
Не дожидаясь его, она исчезла в темноте. 
Как не хотелось Серёже идти, но пришлось и в этот раз подчиниться. Быстро догонял он под дождём недобрую распорядительницу.
Она выбирала не тёплую летнюю ночь для этого, а грозу и дождь, зная, что охранники, объездчики на лошадях, тоже себя берегут. Не хотят промокнуть и простудиться. В это время заезжают в какое-нибудь укрытие. Тогда то более безопасно совершать вороватые вылазки.
Как обычно, такие отчаянные налёты устраивались в непогоду. И на сей раз всё было темно вокруг, лил непрестанно дождь. Одежда у Серёжи намокла так, что скользила на теле и ноги в сандаликах.
Молнии устрашающе сверкали, гром оглушал. Сильный холодный ветер сдувал. В полузабытьи плёлся он за злой тёткой. Промокший насквозь, молча, терпел он понукания, угрозы и тёткины толчки в спину. Выжидал, когда она навьючит его тяжёлой, мокрой поклажей. Еле переставляя ноги, тащил безропотно тяжёлую ношу наваленную на него, 
При одной  сильной вспышке, ударившей невдалеке молнии и невыносимом треске грома из разверзшихся небес, Серёжа вздрогнул. Поскользнулся на скользкой глине подъёма и упал вниз в глубокую лужу. При падении ноша его перевесила и он упал на неё, чуть не захлебнувшись мутной жижей.
Пока он соображал, что с ним произошло? Что ему делать дальше, подскочила тётка. Резко хватанула его за ворот рубашонки, дёрнула вверх, прикрикнула: 
—  Вставай, хватит валяться! Давай иди! Объезчики  скоро поедут, — она пинком ускорила его подъём, проворчала. — Лежи-и-т он! А ну быстро вперёд! И под ноги смотри. Следующий раз такого тумака получишь — на всю жизнь запомнишь!..
Не ведомо почему тётка одна на ночной разбой не ходила. Брала его с собой, для защиты от строгих охранников. Если попадётся им, то можно будет через него снисхождение выпросить. Вела в непогоду не свою восьмилетнюю дочь, а его, пятилетнего Серёжу. Это и понятно, у него же нет защитников, кто одёрнет, возразит?.. 
Нагружала его как ишака. Детские хрупкие косточки хрустели и потрескивали, глаза чуть не вылезали. Лучше сама бы два раза сходила. Больше бы набрала. Таскала его на опасное рискованное дело, ещё и из-за злобы. Отрабатывай, мол, хоть и скудный хлеб, дармоедок! 
Промокший до нитки, дрожащий Серёжа, и в этот раз еле доволокся под окриками и толчками тёти, до бабушкиной избы. Свалил, наконец, свою ношу, и вошёл в тёплый дом.
Там в это время все спали. Никто за ним, конечно, ухаживать не спешил. Переодеться в сухое, отогреться чаем — несбыточная мечта… Идти в холодный, продуваемый амбар, было бы самоубийством. Поэтому он таясь, чтобы тётя не прогнала его из дома в амбар, как был в мокром, так и спрятался на кухне, за печкой, на сухих поленьях, покрытых соломой для растопки и там сразу провалился в сон.
Из-за неустройств, а особенно таких вылазок, Серёжа тогда, в детстве приобрёл кучу хронических недугов, которые мучили его потом всю жизнь. 

Утешение  в  скорбях

В часы особенной скорби и обид убегал Серёжа в слезах к единственному своему укрытию. Заступнице своей, утешительнице — старой ветле. Она стояла «на задах», за домами и огородами деревни.

За полосой диких груш он свернул направо. И вот за соседским огородом стоит она, родная. Старая ветла, хоть и была широкой по охвату, в высоту была около трёх метров. Срезанная молнией, потихоньку оживающая густыми побегами зелёных ветвей.

Цепляясь за ему одному известные углубления в коре дерева, он быстро взбирался наверх, в дупло наверху. Уютную ложбинку, образовавшуюся в месте излома, мягкую от накопившихся гнилушек. Сидеть в этом потаённом месте было очень удобно, как в большом удобном кресле. Оно было надёжно закрыто от всех густыми побегами листвы и отсюда видны были огороды, за ними дома с тыла, где люди уверены, что их никто из соседей не видит. 

Прямо — готовый театр. Ты видищь всё, что происходит во дворах, садах и огородах, а тебя никто не видит.
Здесь он мог побыть один, в полной безопасности. Перемалывая в тишине, боль и обиды. После чего успокоенным и окрепшим, слезал на землю. Шёл обратно к миру скорби.
Там он многое уяснил для себя, что жаловаться и просить защиты ему не у кого. В лучшем случае, равнодушно выслушают, всем не до тебя. Ещё и обругают, а то «добавят», наподдадут в придачу... 

Мама далеко, лечится, или до позднего вечера работает, а потом идёт на подработку куда-нибудь... Когда же, бываешь дома, в городе, рядом с ней, то и тогда пожалеть его, у неё не получалось. Усталая вконец, измотанная заботами одинокой вдовы с ребёнком, сама безправная и беззащитная, только расстроится и расплачется от безсилия своего и безысходности. Зачем её лишний раз огорчать?.. У неё своих бед и скорбей хватает «выше крыши»!.. 

Поэтому и научился Серёжа с ранних лет сам себя утешать, лечить болячки, ссадины... и обиды, огорчения тоже. Если уж совсем невмоготу̀, то так вот, на ветле, в уголке где-нибудь, или под ветхим одеяльцем тихо, скрытно покусать губы, чтобы не плакать и... проходит.
Не детские, серьёзные размышления приходили там, приводились в порядок, складывались в его головке. Многому он там научился, в той школе на старой ветле. Как он благодарен ей! Там он твёрдо определился — несмотря ни на что, выплыть, выбраться! Не быть поглощённым пучиной обид, отчаяния, озлобления на всех.

Где-то он вычитал: «Силён тот, кто в состоянии остаться один». С тех пор стал – крепким. Одинокий пловец в безбрежном океане нежданных бед и скорбей. 

Прошло много лет, и он оценил школу своего сурового детства. Научился никогда, ни при каких обстоятельствах не приходить в отчаяние. Не искать утешений у кого-либо. Через многие годы, окружающие уважали его за это, сами прибегали к нему за помощью и советом, чувствовали в нём скрытую силу и непреклонную решимость.

Долго и в этот раз пробыл Серёжа на ветле, пока из опасения перед новыми нагоняями не слез и не пошёл в дом.
Там тётя Нюра накинулись на него:   
—  Ты где был?! Почему не сделал то-то и то-то. За тебя вот…
Одна бабушка возрадовалась его возвращению и тревожилась за него.

«Царство Божие не пища и питие, но праведность,
и мир, и радость о Святом Духе»
(Рим. 14, 17).

«Хлеб Божий есть сходящий с небес, и дающий жизнь миру. Аз есмь хлеб дающий жизнь; идущий ко Мне, не будет голоден, 
и верующий в Меня не будет жаждущим никогда»
(Ин. 6, 33,35)

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам:  8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) – «Зёрна»,8(495)3745072  — «Благовест»,  8 (964) 583-08-11 –  «Кириллица».
Для монастырей и приходов, общин... книги  —  безплатны.  Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.
4 февраля 2021   Просмотров: 1 934