"НА ИСПОВЕДИ", "ВЗЛОМЩИКИ", "ПАРАМЕТР"... Из новых рассказов священника Виктора Кузнецова

«Люди, находящиеся в Церкви Православной, направляются к Горнему Иерусалиму, т. е. к Царствию Небесному, верным путём: они плывут по житейскому морю в ладье, где Кормчий  —  Сам Христос; те же, которые вне Церкви, стремятся переплыть это море на одной доске, что, конечно, невозможно, и гибнут безвозвратно».                  
(прп. Варсонуфий Оптинский).



«О, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит 
к миру твоему! Но сокрыто ныне от глаз твоих».
( Лк. 19, 42 ).

Себялюбцы

К. С. Станиславский дал замечательное определение: «Нужно полюбить в себе искусство, а не себя в искусстве».
Как это точно и живо!

Это верно и в преломлении к вероисповеданию, для нас: «Нужно полюбить в себе Церковь, а не себя в Церкви».

Очень много, сугубо интеллигенции, особенно творческой, которой мешает правильно воцерковиться неотъемлемая от них привычка — гордыня, самость. «Я» — для них впереди всего в жизни! Многие из них, посещая даже богослужения, так и не могут понять, не научаются тому, чему обучаются легко даже дети. Они всю жизнь, так и остаются рабами стойкого, опаснейшего греха, — любя себя в Церкви. При этом будучи твёрдо уверенными, что перед ними то уж обязательно откроются двери Рая.

«Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живёт во мне Христос. А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня».
(Гал. 2, 16, 19-20 ).

На исповеди

Вечером, после Всенощной, исповедуется один из прихожан. Среди исповеди он замолчал, а потом решился и обратился к священнику:
—  Батюшка, простите меня, грешного. Поймите меня только правильно. Я хочу сказать искренне, от сердца, а не в укорение и огорчение вам.
Священник согласился:
—  Хорошо. Говори.
—  Не обижайтесь на меня, батюшка.         
Священник (нетерпеливо).
 —  Говори, в чём дело?
—  Батюшка, простите меня. Я очень искушаюсь, и другие наверное тоже. Простите. Когда вы во время службы, уходите из алтаря от престола. Часто это происходит даже во время открытых Царских врат.
—  Ну и что? У меня много дел. Исповедовать людей, другие важные дела надо срочно решать.
—  Да, наверное, — соглашается исповедующийся. — Но я хочу сказать вам о том искушении, какое нападает на меня… Знаете… Не знаю, как это передать. Смотришь на сиротливо стоящий без предстоятеля престол, и такое тяжёлое состояние охватывает, будто ты в доме, который без отца, хозяина, и мы все — безпомощные сироты.
—  Молиться надо на службе, а не «состояниями» заниматься!
—  Простите меня, батюшка. Но я это говорю не в укор вам, а исповедуюсь вам о своих искушениях, которые трудно преодолеть, очень тяжело на такой службе. Молиться трудно и стоять даже тяжело.
Священник долго думает, потом кланяется и обнимает исповедующегося:
—  Спасибо. Учту. Обязательно учту. Простите меня.

"Не ищи ласкателя в духовнике"
прп. Иоанн Лествичник.

«И какое великое утешение — вера наша! Мы в бедах не унываем и в скорбях благодушествуем. Разлученные телесно, утешаемся общением духовным, молитвенным. Не теряем надежды встретиться здесь, но если бы сего не случилось, уповаем, что за скорбь земной разлуки Господь утешит нас радостию вечного общения в Его горних обителях»
свт. Афанасий (Сахаров), епископ Ковровский.

Определение старого шкипера

Светлой памяти Екатерины Масляковой
Жизнь получилась у Екатерины Дмитриевны совсем не сладкой. Родилась она за десять лет до войны, на голодной, опутанной лагерной проволокой Вологодчине. С детства горбилась на работах. Мать от непосильных трудов умерла рано. 
При малорадостном детстве она встретила войну. Отца сразу забрали на фронт. Их с семилетним братом Васей, взяла к себе бабушка. Но и она, рано состарившаяся, больная и убогая от непосильных трудов, не потянула. Через год пришла похоронка на сына, отца внуков. Бабушка вынуждена была отдать внуков в детдом. Нечем было не то что их, а и себя-то прокормить.
Война закончилась. Пятнадцать лет исполнилось Екатерине. Наступила юность, а до неё ли ей? Она ушла из детдома с подругой в школу ФЗО (фабрично-заводское обучение). 
Директор упрашивала её:
—  Катенька, останься ещё годика на два. Школу закончишь.
—  Нет, я с подругой пойду.
—  Куда?
—  В ФЗО.
—  Ты хорошо учишься. Может, куда получше поступишь. В техникум, а, может, и в институт.
—  Не надо. Мы уже решили.
—  Зря ты так, — вздохнула с досадой добрая директорша детдома.
Училась, потом трудилась ткачихой. Страна восстанавливалась. Трудиться приходилось по 10-12 часов. Времени на гулянья не оставалось. Мечта была — выспаться. Там, на фабрике, без особой романтики она познакомилась и вышла замуж за наладчика ткацких машин, инвалида войны, старше её на двадцать лет. Других женихов тогда не было. И это — удача.
Через год родился сын, но при сталинской «дисциплине», для людей на просторах России растить детей, заботиться о них не полагалось. Это вам не Прибалтика, Средняя Азия и Кавказ. В четыре месяца Катя вынуждена была отдать сынишку в ясли, а через год летом погиб муж. За фронтовую жизнь научили комиссары наших солдат в морозы, вместо еды, да перед атаками, спирт кружками пить. Многие счастливцы, выжившие в войну, привычку эту перенесли и в мирную жизнь. Была и у мужа, одна из таких дружеских посиделок с друзьями по фронту, между станков, наспех, в день получки. Нелестно размышляли фронтовики про комиссаров, как там, на войне, так и здесь захребетничающих… Про власть и «странности» в войне.
Возвращался после этого домой муж Кати да и… утоп, как заключила милиция. Голова же у него была проломлена. Кто же будет спорить с милицией и следователями?!..
С тех пор она стала уединённой молчуньей. 
Не смогла Екатерина больше работать на ткацкой фабрике… Подвернулось ей объявление про обучение на шкипера. Узнала, что и женщин берут, потому как в послевоенной России мужчин мало осталось…
Выучилась Екатерина, стала «ходить» от Череповца до Питера в одну сторону. И до Кинешмы в другую. Сына оставила в детском интернате. На судне детей держать было не положено. Только лет через пять она перевелась на земснаряд, который никуда не плавал, и там условия позволяли брать сына на летние месяцы. Так и жили. Пока не обнаружилась у сына сильная форма астмы. Положили его в одну больницу, в другую, а ему всё хуже. Выписали, выдали матери совсем больного сына, на умирание. Что делать?..
Нашлась добрая простая врачиха. Посоветовала климат сменить. На жаркий, сухой. Как? Каким образом? Там, в жарких краях, у неё никого нет… Но мать — есть мать. Тем более — шкипер, должна находить выход, иметь упорство. Решилась. Уволилась и в чём была, с сыном уехала в чужеродный, чужеверный Узбекистан.
Помаялась и там, прежде чем определилась с работой и обустроилась с жильём. Долго жили в общежитии. Потом, с годами, уж и сын вырос, работать пошёл, тогда только комнату получили. Сын, Кирилл долго не засиделся, женился. Ушёл к жене жить. Дочь у него родилась. Всё — как у людей… Свет не яркий, но пробился наконец и к ним.
Всё поломала горбачёвская «перестройка» и вспыхнувшее по всем республикам Союза пламя национализма. В Средней Азии особенно остро и безжалостно. Разом полыхнули дома у русских, начались погромы, изгнание созидателей, тех, кто выстроил всё там. Перенёс кочевников из феодального века в индустриальный. Из грязи и нищеты, из глиняных лачуг в благополучные дома, школы, клубы, магазины... Начались нападения на русских, грабёж и убийства их.
Оставив семью и её, Екатерину, поехал сын в Россию «на разведку» с другом, тоже русским. Долго маялись, определились только через два года, устроились на хорошую, перспективную работу. Тут пути друзей разошлись. Кирилл перешёл работать на приход к молодому священнику, восстанавливать храм.
Освоившись, он перевёз из Узбекистана вначале мать, а потом и 11-летнюю дочь. Жена не поехала. За это время обрела себе нового богатого мужа, иноверца, но начальника, новую семью.
С Божией помощью обустроились они, трое, в России, на церковном приходе.
Молча и терпеливо несла, несмотря на седьмой десяток лет, своё тяжелейшее послушание изработанная уже вся, с кучей болезней Екатерина Дмитриевна. Носила воду, переставляла тяжеленые кастрюли… делала всё со старанием в трапезной.
Выросла у Кирилла красивой, умненькой доченька Оля. Дружили они и со сверстницей, дочерью настоятеля. Вместе ездили в столицу, в институт и успешно сдали почти все экзамены. Все парни прихода, окружающих сёл и посёлков упорно засматривались только на Олю. От этого росло напряжение как между подругами, так и со стороны настоятеля с матушкой его. Обидно им было, что внимание всех приковано не к их избалованной доченьке, а к бездомной, ничего не имевшей приезжей.
Подошёл и момент. Враг-искуситель уготовил. 
Провалилась на предпоследнем экзамене дочка священника, а Оля успешно его сдала. Собралась ехать на очередной, последний экзамен. 
Вышла. Пошла к гудящей в трёх километрах трассе. Навстречу ей настоятель прихода, отец Вениамин.
—  Ты куда?
Оля приветливо, доброжелательно ответила:
—  В Москву. На экзамен.
На минуту повстречавшийся задумался, спросил:
—   А ты прошла разве предыдущий экзамен?
—  Да, последний только остался.
Опять грустно промолчал настоятель, потом вдруг резко произнёс:
—  Вон Лиза моя, засыпалась, а ты?.. Куда тебе! Сидела бы уж, замарашка… —  пренебрежительно махнул рукой. Без злобы, не желая оскорбить, от обиды за дочь бросил он неосторожные слова и пошёл прочь.
Оля остолбенела. Как хлыстом ударили её эти слова. Ноги её застыли, она не могла двинуть ими. Потом как-то боком-боком пошла в сторону от дороги, к лесному оврагу. Там, рухнув на первый пригорок, она долго сидела, уставившись в одну точку…
Просидела там, пока не замёрзла. Вернулась в комнатку, где они проживали. Бабушки не было, рабочие поздно приходят есть в трапезную, хлопот у неё ещё много там. Отец уже вернулся с трудов, тяжёлых послушаний. Он спросил удивлённо и тревожно:
—  Ты чего здесь? Случилось что?
—  Нет.
—  А почему не в Москве?
—  На автобус опоздала, — бросила она заготовленную заранее фразу.
—  Как это? Ты вышла вовремя. С запасом... — недоверчиво переспросил отец.
—  Он раньше прошёл, — ещё больше покраснела Оля.
Устало и растерянно отец сел на табуретку. Озабоченно сказал:
—  У тебя же сегодня важный, последний экзамен! Как же теперь? Ты можешь из-за этого... не поступить! Всё шло хорошо и на тебе...
—  Ничего страшного, пап, — стала утешать его дочь. — Выправится всё. В крайнем случае, на следующий год поступлю.
—  Зачем «на следующий»?! Когда на этот ты уже практически поступила. Надо было на чём угодно, но ехать. В селе, к Николаю бы, обратилась.
—  Не догадалась.
—  Чего тут догадываться-то?! Мудрёность какая! Он у остановки живёт.
Дочь не ответила.
—  И чего ты теперь будешь делать?
—  Завтра попробую, поеду, — попыталась она успокоить отца, зная, что не будет этого делать.
—  Давай, давай, — чуть успокоился, встал и прошёлся по тесной комнатке отец. — Завтра, прямо как светать будет, так и выходи, езжай. Всё там уладь, попроси. Объясни им как-нибудь. Упроси. Ты же не рядом с ними живёшь. Тебе не на трамвае или метро к ним ехать. Вон автобусом сколько! Да и ходит он всего два раза в день. Потом электричкой часа два. Тоже попасть на неё надо…
—  Съезжу. Объясню. Всё уладится, — ласково и послушно положила дочь руку на запястье отца, успокаивая его тревогу.
—  Ладно, помогай тебе, Господи.
Кирилл с надеждой обернулся к иконному углу, перекрестился.
Тут и бабушка подошла, устало волоча ноги, слышимо шаркая ими ещё из-за двери…
Она обрадовалась, увидев всех дома, и тут же встревожилась, стала расспрашивать внучку, почему та дома так рано.
На этот раз было легче снимать тревогу. Помогал и объяснял, давал заверения отец. Помогло. Она тоже успокоилась.
Поужинали. Помолились. Кирилл сосредоточенно, со вниманием завёл будильник на три часа ночи и поставил его у изголовья дочери.
Легли спать.
На следующее утро Оля тихо и быстро собралась и ушла. 
Тоже рано вставшим, но попозже неё, спешащим на скотный двор отцу и бабушке в трапезную, была оставлена записка.
В записке Кирилл прочитал: «Папа и бабушка! Простите! Я возвращаюсь в Узбекистан»…
—  Как?! Куда? В пекло!.. Без денег! Одна!.. — как кипятком окатило отца. — К кому?! К матери её? Нужна она ей!..
Как ни звонил потом, не писал туда, в другое «государство» Кирилл, ни ответа, ни привета… Подавал в розыск. Тем всё «до фени», как на муху промычали: «Чё нам твой Узбекистан? У нас своих вон убийств полно. Не знаем, как отписаться…».
Наконец пришло краткое, но долгожданное письмо от Оли. «У меня всё в порядке. Не волнуйтесь». И ещё долгих полгода от неё не было никаких вестей.
По весне она приехала к отцу и бабушке. Была радостная встреча. Но на следующее утро, после воскресной службы и небольшого отдыха, дочь засобиралась.
—  Куда это ты? — удивлённо спросил отец.
—  В Москву.
—  Зачем? К кому?
—  К молодому человеку.
—  Какому ещё «молодому человеку»? Сиди дома!
—  Папа, мне уже восемнадцать лет скоро.
—  И что? Птица зелёная ещё! Оперись вначале.
—  Уже оперилась и летаю вовсю.
—  Смотри, как бы крылышки не облетели, — предупредительно посоветовал отец, внимательно взглянул в глаза дочери. Там он уже не увидел прозрачной чистоты, а тёмную муть и сорванную печать девства её.
С горечью, едва удержав слёзы, он опустил свой взгляд. Ясно было, что той кроткой и послушной дочери у него уже нет. Её похитил, скомкал, подмял когтями какой-то вор, ночной тать.
Встревоженный отец облегчённо подумал: «Как хорошо, что бабушка ещё не вернулась с трудов. Она бы не вынесла».
Безнадёжно, зная заранее ответ, Кирилл спросил:
—  Ты домой-то вернёшься?
—  Конечно, нет. Сейчас время уже вон сколько! Три часа дня, а туда ехать часов пять-шесть.
—  И где же ты там заночуешь?
—  Рахим снял комнату в Москве. Мы там будем жить.
—  Рахим?! – в ужасе вскричал отец. — Какой ещё Рахим? Узбек?
—  Да, узбек.
—  Ты там его нашла? — спросил, мало чего уже соображая, отец.
—  Да, мы в Узбекистане с ним познакомились. Он работал у нового мужа мамы, — «по взрослому», вполне владея собой, безжалостно проинформировала дочь.
—  Чего вам русские-то насолили? Почему и матери твоей и тебе всё иноверцы нужны? Халвой, что ли, они обмазаны?
—  Так получается. «Сердцу не прикажешь», —  избитой фразой, опустошённо произнесла, ещё не так давно скромная и послушная дочь.
—  Какое там «сердце»? Одна страсть и похоть, — досадливо махнув рукой, признал своё поражение отец. Негромко и безнадёжно выдохнул в пространство.
Помолчав, попробовал немного вразумить дочь:
—  Не удержалась ты. Сорвалась. Вот и всё.
Ещё сделав паузу, поделился пережитым:
—  У тебя неприятный разговор с отцом Вениамином был? Он сам мне рассказал об этом. Переживает и сейчас, что неосторожно выразился. Не знал, что ты так близко к сердцу примешь. Просил прощение у нас…
Опять тяжело вздохнув, он продолжил с болью:
—  Сказа-ать надо было нам, по-честному. Всё бы и уладилось. Он без зла, по неосторожности выразился. Ничего бы и не вышло плохого. Жили бы и дальше в чистоте и добре. Ты бы училась уже. Нашла бы себе не спеша, не впопыхах, кого попало, а хорошего, умного, православного парня. Мы бы все радовались. Детки бы у вас светлоголовые, как в нашей Вологодчине, народились. А сейчас, если кто и появится, так — басурмане. Таких и без вас, здесь уже хватает. Эх! — опять со слезами в голосе воскликнул отец. — По доброму-то! По доброму почему нельзя делать? Всё было бы как у людей. А ты по скользкому пути пошла. Убежала, как воришка. Вот и результат! Плачевный. А сколько ещё нахлебаешься впереди!.. Я там, в этом раздолбанном Узбекистане, считай, всю жизнь прожил. Трудно, ох как трудно переносить их гонор, коварство, обман и жадность. Русскому сердцу это особенно тяжело нести, переживать. Но они же не только там такие. Они же везде это в себе несут! Ты не боишься за себя, за своё будущее, когда страсть ваша перегорит?..
Ничего не ответив, дочь взяла сумочку и бросив дурацкое: «Приветик!», выпорхнула из дома.
Долго я не пересекался, не виделся с ними и не знал этой истории, приключившейся с их Олей и с ними.
Наконец, когда собрался, позвонил на приход, где они были, мне ответили:
—  Нет их уже тут.
—  Как нет?
—  Уехали.
—  Куда уехали?
—  Не знаем. Все уехали. Дочь их раньше, а потом и они, Кирилл и мама его, Екатерина Дмитриевна.
Положив трубку, я озадачился. Где их искать? Как искать?
Ещё на полгода отложилась у меня встреча с ними. 
Но вот раздался как-то вечером звонок телефона, и, как всегда, бодрый при всех трудностях и скорбях, голос Кирилла обрадовал меня. Он сообщил, что они переехали с мамой на другой конец Подмосковья. Тоже подвизаются на приходе. Вернее, сам Кирилл. Он и староста, и регент там, сторож и столяр, и всё-всё... Екатерина Дмитриевна совсем обезножила, еле передвигается по снимаемой ими у людей квартире. Сообщил он и новый их адрес.
Приехал я к ним. Радостная встреча. Не сразу, но обнаруживаю недостачу людскую, спрашиваю:
—  А Оля где?
Последовала пауза, тяжёлый вздох, потом Кирилл признался:
—  Она с нами не живёт.
—  Как это? А где же она?
—  В Москве.
—  У кого? — дотошно не отставал я.
—  На квартире.
—  Учится?
—  Нет, работает.
—  А чего ей здесь, с вами не работается?
Возникла неловкая пауза.
Понимая, что скрыть всё равно не удастся, Кирилл признался:
—  Она там… не одна живёт.
—  Вот как?!.. — обомлел я. Даже чашку с чаем отставил.— Она замужем? Вроде бы рановато ещё ей.
Опять не сразу, с трудом, Кирилл ответил:
—  Нет. Так живут. По современному, так называемым «гражданским браком».
—  Блудом, — осторожно уточнил я.
—  Конечно, — согласился с определением он.
Вроде бы вопрос был завершён, но тут только как бы очнулась от горечи Екатерина Дмитриевна, со слезами воскликнула:
—  Да ладно бы за нашего. За христианина! Как положено, по-людски бы вышла. А то за иноверца, за не пойми кого!.. 
Жалея мать, перехватил, продолжил разговор на больную тему, морщась от душевной боли, сын: 
—  Сколько она духовного приняла в себя на приходе, многому научилась... и всё вышвырнула в грязь. У нас вера-то какая сильная! Мучеников сколько было, тысячи! Нигде, ни у кого, ни в какой другой стране их столько нет, только в России. Службы какие!.. 
Чуть помолчав, успокоившись, он продолжил:
—  Божьих милостей сколько мы получили!.. И она тоже! Из этого Узбекистана мы еле живые вырвались. Людей сколько там погибло!.. А тут везде — добрые, свои люди. Нас приютили… Работы хватает, у меня заработок, у мамы — пенсия, она училась... Всё необходимое есть! Для души и жизни, всё! Чего ей взбрыкнулось?..
Чтобы перевести разговор с больной темы, спрашиваю:
—  А чего с того, прежнего прихода, стронулись?
Ответила Екатерина Дмитриевна:
—  Трудно было после отъезда Оли там находиться. Неуютно стало.
Её поддержал сын:
—  Никакой обиды с нашей стороны или протеста не было. Всё по-доброму. Только, мама правильно говорит, уже «не то» как бы стало. Вот и… Отец Вениамин нас уговаривал, упрашивал остаться, но мы уже определились… Тут и Господь позвал. Тутошний отец Сергий попросил нас помочь. У него ещё только всё начиналось. Вот мы с мамой и дерзнули на переезд сюда.
—  Вечные зодчие? Восстановители? — улыбнулся я.
—  Это слишком громко. Но так получилось, да и Господь не оставляет, — добродушно улыбнулся Кирилл.
—  Да уж, — согласилась Екатерина Дмитриевна, привстала и перекрестилась в сторону икон.
Сын её, чуть помедлив, негромко, но уверенно добавил:
—  Молимся мало. Кое-как, впопыхах, без усердия. В этом все наши беды.
Тут не поспоришь. Конечно же, это так. Мы согласно выдержали большую паузу. После чего я переменил тему.
—  А всё же, — дерзко предложил я. — Вы не против того, чтобы я с Олей попробовал переговорить? Хотя бы о том, чтобы они, пусть по-мирскому, но узаконили для начала свои отношения. Перевели их из «гражданского» в обычный и привычный всем брак?
—  Пожалуйста. Если хотите, — неуверенно согласился несчастный отец.
—  Какой у неё телефон? — спросил я.
Он назвал номер.
На этом и распрощались.
К моему удивлению, Оля обрадовалась моему звонку.
Сославшись на будто нужную мне проблему, близкую к её профессии продавщицы косметического магазина, я попросил её о содействии. Она охотно согласилась.
При нашей встрече разговор пошёл с самого начала трудно. Не прячась и не плутая, я сразу же обозначил острую тему:
—  Оля, я был у твоих отца и бабушки.
—  Знаю. Мы созваниваемся.
—  Это хорошо. Ты молодец, что заботишься, не оставляешь своим вниманием близких. Они очень тревожатся за тебя.
—  Напрасно.
—  Ты же неустроенная, уязвимая. Полностью зависишь как от своего хозяина, частной конторы, в которой ты работаешь, так и от твоего «восточного повелителя».
—  Почему?
—  Потому что, как на работе, так и семейно… в любой момент тебя могут «отстранить»... Вас ничего не связывает. Если бы «избранник» дорожил тобой, то сам бы пожелал зарегистрировать ваши отношения. Я уж не говорю о перемене его «веры» и вашем венчании в церкви.
—  Пусть будет, как будет.
—  Что за обречённость, рабство обстоятельствам и ненадёжному человеку? А ты где? Почему ты не тревожишься и не хочешь укрепить своё положение?
—  А зачем?
—  Ты же — женщина. У тебя может, в любой момент, осуществиться зачатие ребёнка.
—  Ну и что?
—  Ты должна тревожиться о нём. Обезпечить его не только жильём, содержанием, но и тем, что у него будет законный отец.
—  Это не важно. Я и одна смогу вырастить и воспитать.
—  А зачем такие риски и шаткость положения?
—  Мне это не важно.
—  А что для тебя важно?
—  Важно, что он мне нравится.
—  Это закономерность в плотской жизни. Первый мужчина всегда самый притягательный. Это не любовь, а всего лишь страсть, которая проходит.
—  Ну и пусть.
Тогда я решился напугать её:
—  Но он же к тебе не питает таких пылких чувств!
—  Почему вы так решили?
—  Потому что он не страшится тебя потерять. Он не хочет тебя привязывать к себе узами брака. Такой, в любой момент может найти себе другой объект для нового «гражданского брака».
—  Ну и пусть.
—  Что за небрежность такая?! Если ты о себе думать и заботиться не хочешь, поимей сердце к твоему несчастному отцу и бабушке. У них такая трудная, полная лишений жизнь была.
—  Во всём, что им нужно, я помогаю, а моя личная жизнь, — моя.
—  Не твоя!
—  А чья?
—  Всех тех многих поколений, которые накопили тебя в веках, создали такой красивой и умной. Надо иметь ответственность перед предками. Они, жившие, трудившиеся в России, на святой Вологодчине, через бабушку твою и отца передали тебе кровь свою. Многовековую культуру, историю, память поколений своих. Первопроходцев, молитвенников, ратников Руси — Ломоносова, Достоевского, Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Иоанна Кронштадтского, Кирилла Белозерского, Дионисия… После Константинополя, только одна Россия пятьсот лет сияет и светит всем. А ты что? Сдаёшь всё?! Сливаешь в сточный арык степняков. Это разве не предательство народа своего? Не убийство надежды, будущего в нас? И всё ради чего? Ради страсти…
—  И что? Те все, жившие до меня, были без страстей?
—  С ними. Но они не теряли главного. Ответственности поколений. Веры своей не предавали.
—  Ну, ладно. Прадеды хорошие. Но что же те близкие, о которых вы печётесь?.. Мои мать и отец обо мне не очень побеспокоились? Не создали для меня и моих будущих детей ничего? Всё по церковным приходам, на старости лет обиваются? Ничего своего не имеют.
—  Папа и бабушка о главном заботились. О чём и надо в первую очередь тревожиться. О спасении душ. Поэтому они верно служат в церкви — Доме Божием!
—  А я где при этом?
—  А ты — на обочину, в кювет завалилась! Слишком горделиво себя повела. Хоть и воспитывалась при церкви, а главного, смирения, не приобрела. Фыркнула, разнюнилась на случайное слово священника, затаилась. Обманула отца и бабушку и строптиво сорвалась во враждебную страну. Там, в новой семье твоей матери, тебя не приняли с восторгом. Ты, психанув на всех и на всё, решила «утешиться» с первым встречным иноплеменником.
—  Зачем вы так?
—  Затем, что надо ценить то скромное, неброское, но самое драгоценное, что обрели и с усердием несут твои бабушка и отец — Божьи люди. 
—  Зачем?
—  Чтобы и тебе спастись. Не ломать жизнь ни себе, ни близким.
Поджав губки, Оля строго спросила:
—  Вас папа прислал ко мне с этим разговором?
—  Нет. Я сам решил это сделать.
Подняв красивый, гладкий подбородок, Оля величественно спросила:
—  У вас всё?
Усмехнулся я на её позу и сказал с сочувствием:
—  Не играйся больше, Олечка. Как бы совсем не проиграть. У меня-то всё в прошлом. Мне уже под шестьдесят. А вот у тебя — всё ещё только начинается. Жизнь — не игрушка.
На этом мы расстались.
И всё же. Как хорошо, как здорово, что в Россию не только вливается огромный поток иноверцев, но и возвращаются в неё из долгих скитаний такие окрепшие во многих скорбях родные дети её. 
Прошло ещё время, пока я снова прибыл к Кириллу и его маме, добрейшей Екатерине Дмитриевне.
Поговорили обо всём. Чайку попили. Поинтересовался я у Екатерины Дмитриевны и о новостях относительно её внучки.
Долго молчала она. Уже, казалось, и не ответит никогда, будто и не слышала вопроса. Но вот тихо и кротко вздохнув, она смиренно, на удивление безстрастно, будто о ком чужом, произнесла: 
—  Она уже взрослая. Сама определилась… Сама будет и за всё отвечать перед Богом.
Сказано это было сухо, просто, но за этим виделось множество переживаний, мук и страданий!.. За этими, вроде бы безжалостными словами, встали все её бездомные, неустроенные годы. Без родителей и помощи, в труднейших обстоятельствах, когда ей, тогда юной, приходилось принимать ответственные решения, жёстко определявшие её жизнь. Соткавшие замысловатые морские узлы на длинном, иссечённом страданиями и бедами, надорванном во многих местах сильнейшими напряжениями, суровом и крепком канате её судьбы.
Не было у неё длинных и долгих, справедливых рассуждений о духовном состоянии внучки и в целом нынешней молодёжи. Не было и стенаний от обиды и непонимания происходящего.
Был приговор старого, мудрого врача, констатирующего наступившую духовную ко́му не только для внучки, но и для многих из нас. 
Выйдем ли из неё? Вернёмся ли к жизни?..
Победа!!.. 
По многим молитвам, терпению, усердию в служении Матери-церкви отца и бабушки. Рассталась Оля со своим сожителем-иноземцем. Вскоре познакомилась и вышла замуж за хорошего парня, русского. Родился у них сыночек. Ещё один русачок прибавился нам!..



«Напрасно некоторые оправдывают себя в своих падениях немощью собственного естества и общею слабостью человеческою или ещё тем, что «так поступают все». Священное Писание нас удостоверяет, что чем мы немощнее, тем бываем лучше и способнее к доброделанию, тогда благодать больше преизобилует».
Архимандрит Кирилл (Павлов).

«Самый отъявленный злодей старается извинить себя и уговорить, что совершенное им преступление не особенно существенно и обусловлено необходимо­стью».      
Г. Лессинг.

Взломщики

Им не пришлось выламывать дверь. Даже замок они не пытались открыть. Пусть себе висит. Наглядно! Первый «спец» просто вынул три гвоздика из рамы. Вынули стекло, и без шума, звона и грохота пролезли внутрь дома.
Пошли обследовать его.
Малюсенькая веранда, такая же пустая, с двумя старыми телогрейками прихожая и небольшая, полуподвальная комнатка. Вот и весь «объект» запланированной операции.
Это немного смутило одного из незваных визитёров. Он недоумённо спросил:
—  Может, ты адресом ошибся?
—  Да, нет, — отмахнулся тот. — Всё точно.
—  Что здесь можно взять-то? — озабоченно проговорил снова сомневающийся. — Даже телевизора, и того тут нет. Уж это-то у всех, а здесь — нет. Ничего приличного…
—  Это так, с виду, — успокоил приведший сюда напарника. — Здесь бабка живёт, которая в церкви работает.
—  Кем?
—  Не знаю.
—  Уборщицей, наверное? Не бухгалтером же.
—  Наверное. Я не знаю.
—  Чего же ты сюда тогда погнался?
—  А так, на всякий случай, — загадочно ответил первый, остро, приметливо осматривавший все детали обстановки.
—  Так, «на всякий случай»… Ни за что и загреметь можно… — мрачно усмехнулся второй.
—  Это ещё ни о чём не говорит. Бывает, в таких лачугах такие богатства находят!..
—  В матрацах, — хихикнул второй.
—  Да, и в матрацах, и в книгах, и в белье... везде можно найти неплохие заначки.
—  Тут, вряд ли… Вон, всего то, старый стол, два колченогих стула, кровать из досок, самодельная, и всё…
—  Ладно. Давай работать, — перебил первый. — Не для разговоров сюда пришли.
Они начали выворачивать и прощупывать всё. Первым делом всю постель. Под клеёнкой на столе, в ящиках допотопного комода, среди религиозных книг...
—  Вот там, в углу, залезь посмотри, — кивнув в иконный уголок, указал первый.
Напарник его было пошёл туда, но запнулся, остановился.
—  Ты чего? — недовольно зыркнул на него первый.
—  Там же иконы.
—  Ну и что?
—  Как же их трогать?
—  Да так! Просто! — недовольно рявкнул первый и, вскочив на шатающуюся табуретку, полез туда сам, приговаривая. — Они, многие, надеются на таких вот простофиль и прячут тут.
—  Это те, у кого всего две-три маленькие иконки. Да и те в серванте, для виду.
—  По-всякому, — шаря за иконами, буркнул первый. Не найдя  ничего, злобно маханул рукой, сбрасывая иконы вниз. Попытался спрыгнуть с табуретки, но, покачнувшись, грохнулся об пол всем телом.
Второй вздрогнул, потом, подбежав к напарнику, стал поднимать его. Тот, морщась от боли, злясь, прикрикнул на помогающего:
—  Да погоди ты!.. 
Напарник с непроходящим страхом, укорил за недоверие пострадавшего:
—  Я же говорил тебе, не лезь туда. 
—  Ладно! Учитель нашёлся…
Морщась и матерясь, упавший, придерживаясь за подоконник, тяжело поднялся. Тут же, срывая зло на приятеле, резко прикрикнул на него: 
—  Ты шевелись, шевелись, спешить надо. Давай!..
Недоумённо осматривался второй взломщик, не зная, что ему делать. Про себя искал разумные причины своему участию в этом занятии, но не находил. Везде виден был убогий, нищенский быт. Всё было старым, ветхим, говорившим о том, что здесь проживает старый, немощный человек, едва сводящий концы с концами. Но чтобы не разжигать прихрамывающего напарника, он нехотя, вяло тыкал рукой то туда, то сюда…
—  Давай, ищи, ищи! — подстегнул замешкавшегося первый. — Мало ли что бедная. Они все «бедные», а под матрацем миллионы прячут. И эта тоже, небось, по копеечке, а на самом деле… Сколько таких! По телеку каждый день показывают.
—  Какие тут «миллионы»?..
—  Такие. Давай, ищи… «Смертные»-то наверняка есть где-нибудь, — кряхтя, выворачивая всё в ветхой постели, поучал первый.
Около часа продолжалась активная «работа».
—  Всё, больше не буду. Бесполезно, — возразил второй.
—  Чё, брезгливый, что ли? — поинтересовался неутомимый искатель.
—  По-другому. Другая брезгливость. Изнутри какая-то мешает.
—  Да ладно тебе! Интеллигент вшивый. Ищи!
—  На самом деле, совестно как-то здесь копошиться. Не могу.
—  Ну, сиди, «ангелочек», а я поищу. Но потом, при делёжке, не обижайся…
—  Не буду.
Ещё с полчаса пыхтел первый. Изощрялся, мобилизовав весь свой воровской опыт. Затем растерянно оглядел всю небольшую комнатку.
—  Чего? Нашёл? — посмеиваясь, спросил его второй.
—  Нет. Ничего нигде нет, — признал своё поражение неутомимый искатель.
—  Говорил я тебе. Не надо было идти сюда, и переворачивать всё. Только расстройство и труды бабульке устроил.
—  Ладно! «Бабульке». Есть, есть у неё где-то. Запрятала. Хорошо запрятала, надёжно. Вот и всё! — отрезал первый и озабоченно добавил. — Где же она заховала?..
—  Не найдёшь.
—  Почему?..
—  Потому что нет у неё ничего такого ценного, а тем более денег. Вон как бедно живёт. Холодильник, и тот допотопный. Отключен за ненадобностью. Потому что нет в нём ничего. Вон корочка хлеба, да кружка с водой — вся её еда.
—  Да ладно, сказки-то рассказывать! Что у неё, родственников, что ли, нет?.. — возмутился опять активный искатель. — Поехала, наверное, к ним. Получит деньжат, и накупит полный холодильник. Будет жить припеваючи. Да в кубышку, которую она хитро упрятала, ещё подложит денег. Знаем, знаем мы этих «бабушек».
—  Ну, ищи, — решительно встал второй, — а я пошёл.
—  Да постой, постой ты! Давай ещё поищем. Ведь есть же где-то у неё деньги. Вон, иконы, значит — верующая. Значит, о смерти своей позаботилась.
Второй, почти от двери, попросил активиста:
—  Прости. Но именно потому, что она — верующая, вокруг — иконы, а ты их… — махнув в досаде рукой, решительно заявил. — Не могу я здесь потрошить, копаться во всём. Мне противно.
—  Чего это ты запротивился-то?.. — воинственно пошёл на него первый. — А до этого ты чего, не против был? Девочку невинную из себя строишь. Чистюля! Иконы ему жалко! Не смотри на них, работай. Ты зачем сюда пришёл?.. Вот этим и занимайся, — отчитал его первый, продолжая усердно копаться в немногих вещах дома.
—  Не могу… — помолчав немного, вздохнув тяжело, ответствовал второй. Указав на фотографии на стенах, сказал. — Везде они только вдвоём с мужем. Нигде детей не видно. Значит, не было у них детей. Некому заботиться. Муж — фронтовик был. Вон сколько военных орденов… Стыдно мне. Не могу я. Пошли отсюда.
Он пошёл было вон, ухватился за ручку двери, но остановился. Стал что-то искать у себя в карманах. Нашёл несколько купюр. Взял было из них одну из бумажек, но, передумав, решительно взял другую. Развернулся, пошёл к ветхому, качающемуся столу, положил на него купюру.
Неутомимый искатель клада вытаращил на него глаза:
—  Ты чего это?!
—  Денег немного оставил бедной бабушке.
—  Зачем?
—  На жизнь.
—  Ты чего? Рехнулся?!..
—  Нет.
—  Мы зачем сюда пришли? Деньги брать или оставлять?
—  Тут вот такой, особый случай.
—  Какой случай?! — взревел искатель и в два прыжка подлетел к столу, схватил то, что туда положил второй. Возмущённо потряс купюрой. — Пятьсот рублей?!.. Ты, что, совсем спятил? Богач! Мы что, будем с риском для жизни вламываться и везде по пятьсот рублей оставлять?.. Ты мне лучше их отдай, богатенький…
Неустанный потрошитель матрацев и подушек, книг и белья, стал засовывать купюру себе в карман.
—  Положи на место, — приказал хозяин купюры.
—  Да ладно тебе. Разберёмся потом. Не здесь же оставлять, — не внял ему искатель.
—  Тебе что сказали? — более низким тоном предупредил второй.
—  Ты что? Совсем, что ли? Кто так делает?.. — махнул раздосадовано рукой первый и направился тоже к выходу. Второй заступил ему дорогу.
—  То, что взял, положи на место, — угрожающе произнёс отказавшийся потрошить ветхое имущество.
—  Да ладно тебе дурачиться. Пошли.
—  Положи!.. — перебил его второй.
Нехотя, со вздохом и недовольными бормотаниями первый пошёл обратно. Вынул из кармана купюру и положил её обратно на стол.
—  Вот и молодец, — похвалил его напарник. Вернулся в комнату, поправил раскиданное, разбросанное. Собрал разбросанные по полу иконы. Поднял упавшую табуретку. Поднявшись, аккуратно, в прежнем порядке расставил иконы на иконной полочке. Вернулся к двери, прихлопнул дружески приятеля по плечу и попросил:
—  Не обижайся, Федь. Так лучше.
—  Кому лучше?
—  Нам с тобой.
—  Это почему? — заерепенился было опять первый.
Чуть встряхнув его, добрый напарник ответил:
—  Потому что не должны мы борзеть. Надо хоть немного всё-таки людьми оставаться.
Федя молчал.
—  Нельзя нам совсем-то скурвиться. Тогда совсем пропадём. Так и до «мокрухи», убийств дойти можем. А зачем нам это?.. 
Выждав паузу, он добавил:
—  Вот мы. Вместо зла здесь доброе дело сделаем, и нам бабушка добро сотворит.
—  Какое? Чего она может?
—  Помолится о нас, грешных.
—  Зачем нам это?
—  О! Зря ты так. Это очень важное дело. Сколько раз мы могли с тобой загреметь, знаешь куда, а Бог стерпел. Не наказывал нас, как надо. Надеется всё ещё, что мы завяжем эти дела. Перестанем плохим заниматься… Вот и мне пришёл в этом конец. Всё! Устал. Надоело и остобрыдло. Противно до тошноты. Пора хоть немного успеть, человеком побыть, а не скотиной.
—  Ты чего, Сань? — совсем сбитый с толку, попытался остановить его напарник.
—  А то, Федя, хватит этим поганым делом заниматься. Тебе самому-то не противно?
Фёдор молчит.
—  Вот, видишь… Старые дураки уже. За пятьдесят, а мы всё, как зелёная шпана, озираясь, ходим. Бедных людей, и так забитых всеми, обижаем. До богатых-то нам не добраться.
Чуть приобняв за плечи ретивого потрошителя матрацев, Александр предложил:
—  Давай на этом завяжем? Пока нас на старости лет не замели в казённые места…
Фёдор недоверчиво усмехнулся, попытался высвободиться от уз приятеля, но сильно поморщился от болей.
—  Опять? — сочувственно спросил напарник.
—  Да. Упал, да ещё суставы… — болезненно проговорил Фёдор.
Постояв, выждав, когда боль пройдёт, Фёдор доверчиво склонился к Александру и признался:
—  Ты знаешь? Я ведь тоже. Особенно когда выпью хорошо. Мне тоже реветь хочется и в церковь бежать к священнику. Каяться о том, какая я — сволочь!.. А потом всё проходит, и всё по-прежнему. Это правда нечасто бывает. Но случается.
Он немного помолчал, потом молча полез в карман. Вытащил несколько бумажек. Пошуршал ими. Выбрав желтоватую сторублёвку, решительно прошёл к столу и положил её сверху, на пятисотовую.
Оба, облегчённо вздохнув, вышли из полуподвального, чужого жилища на улицу. Там было ярко от солнца. Свежий ветер шелестел зелёными весенними листьями деревьев.



«Всё что без Бога — суета суетствий».
(Экклезиаст).

Параметр

Встретились двое.
—  Ты, говорят, женился?.. Что это так? Ходил, ходил в холостяках, до стольких лет и вдруг…
—  Не вдруг. Долго я искал, присматривался.
—  И по какому принципу ты выискал себе подругу жизни?
—  Вот по такому. Она — тихая, скромная, молится, регулярно ходит в храм.
—  Да, это хорошие доводы. Ничто не подготавливает так к семейной жизни, обязанностям жены и матери, как церковь.
—  Полностью согласен.
Собеседник смеётся, шутливо «грозит» пальцем:
—  Хитрее-ец… На готовенькое позарился, ухватил. Нет, чтобы тяжёлый вариант осилить, непослушную взять, и путём большого труда привести к кротости и добру.
Молодожён тоже посмеивается:
—  Да уж, всем нам готовенькое хочется заполучить.
—  А вот такой вопрос. Главное, определяющее, чем она тронула ум и сердце твоё?..
Подумав, поискав определение, он откровенно поделился:
—  Ты знаешь… Мне хорошо с ней молиться. Это, пожалуй основной параметр, который определил мой выбор. Я долго не мог ни с кем до сих пор определить свою совместную жизнь, а с ней разом решился.
Собеседник с удивлением и завистью покачивает головой:
—  Это очень здо̀рово! Если бы такой подход был общей нормой!..
Молодожён продолжает:
—  Ни с кем мне не было так согласно, в едином настрое. Она не мешает в таком сокровенном деле, как молитва, а помогает, даже своим присутствием, соучастием. Молитва становится не поверхностной, а наоборот — углубляется.
Собеседник снова похваливает его:
—  Ты — счастливый человек! Недаром долго готовился и определялся. Такой подход, такое обретение — очень редкое. Гарантия добрых, безконфликтных отношений. Общего, радостного, согласо̀ванного пути к труднейшему — спасения души.

«В усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите».  
(Рим.  12,11).

День рождения

День рождения у Ларисы. Ей исполнилось двадцать четыре! Много и… не очень ещё…
Никого нет, никто не звонит! Всех карантин «под лавки» загнал. Страшно…
Как же дальше-то жить будем? Как мыши? По норам, с отдельными перебежками, к корму и быстрей обратно в свою нору?..
Раньше, сколько звонков было, встреч, гостей! А сейчас — никого, даже по телефону никто не звонит, не поздравляет. Совсем одичали…
В это время её знакомый, Леонид, закончив многие хлопоты, прихватив с собой подругу Ларисы, которая собиралась на дачу, купив большой букет цветов, торт, конфет, приближался к её дому.
По пути, он отвечал на недоумённые вопросы попутчицы по поводу того, как и откуда, год не могущий найти себе работу и едва перебивающийся с хлеба на воду, где он раздобыл денег на подарки. Долго отшучивался он, сочиняя разные небылицы, пока вынужденно не признался, что сдал много крови и получил за это деньги.
— Какая у тебя кровь? Ты сам-то еле ходишь! Вон — доходяга какой, тощий! — со смехом отвергла и это его объяснение попутчица.
—  Они на это не смотрят. Ты приди, а они уж из тебя выжмут, сколько им надо. Умеют, — ответил Леонид, подходя к подъезду Ларисы.
Набрали код по подсказке спутницы, и без оповещения поднялись на лифте к нужной квартире. Звонят.
Долго дверь не открывалась.
Потом из-за двери послышался настороженный голос:
—  Кто там?
—  Ларис, это я, открывай, — бодро объявилась подруга.
— Ты что ли, Тань? — прозвучал всё ещё недоверчивый вопрос из-за двери.
—  Да я, я, открывай, — поторопила подруга.
Дверь неуверенно открылась. Леонид сразу же сунул в проём букет цветов.
Открывшая дверь перепугалась и возрадовалась одновременно, со слезами радости залепетала:
—  Ой, да как же?!.. Так разве бывает? И ты, Лёня!.. Спасибо, спасибо вам!.. Вот уж порадовали. Никого не ждала и вот… Проходите.
Праздник удался! 
Застолье, чаепитие было задушевное. Много было веселья, бесед и радостей…
Поинтересовалась и Лариса, зная, как Леонид бедствует, где он деньги нашёл на щедрые подарки.
Снова он стал отшучиваться, но опять не получилось. Подруга выдала его, сказала, каким образом добыл деньги.
Сразу вся радость и веселье исчезли у виновницы торжества. Она с сочувствием погладила по щеке организатора сего пира. С нахлынувшими слезами и болью спросила его:
—  Зачем же ты так сделал? Не надо было…
Он смутился, стал оправдываться:
—  Но надо же было тебя поздравить. Праздник чтобы у тебя был…
—  Можно было бы и без ничего прийти. Я бы тоже была рада…
— Не знаю,  — растерялся Леонид. — Это как-то, не совсем… Не так радостно было бы.
Возникла долгая пауза.
Лариса с благодарностью и любовью рассматривала его лицо… Потом медленно опустилась перед ним на колени и попросила:
—  Можно я за тебя замуж выйду?
Леонид и её подруга были потрясены!
Первой нашлась подруга, недоуменно спросила:
—  А разве так бывает?
—  Чего? — спросил её Леонид.
—  Чтобы не мужчина у девушки просил такое, а наоборот?
Опять зависла пауза.
За Ларису и за себя, радостно ответил Леонид:
—  Можно! Всё можно, если по сердцу, от души!
Он тут же грохнулся на колени, перед избравшей его. Обнял лицо её и стал впервые целовать, тайно желанную и нежданно одарившую его собой…

«Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей».
(Ис. 41, 10).



Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам:  8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) —  интернет-магазин «Зёрна»,  8(495)3745072  —  издательство «Благовест»,8 (964) 583-08-11 –  инт. – магазин «Кириллица». Для монастырей и приходов, общин... книги  —  безплатны.  Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.
13 сентября 2022   Просмотров: 3 908