"В СЕЛЬСКОЙ ШКОЛЕ", "ГУСЬ", "ОЗЕРИЦЫ"... Вышла новая книга священника Виктора Кузнецова «Серёжино детство»



Из  новой книги рассказов:
«Напрасно некоторые оправдывают себя в своих падениях немощью собственного естества и общею слабостью человеческою или ещё тем, что «так поступают все». Священное Писание нас удостоверяет, что чем мы немощнее, тем бываем лучше и способнее к доброделанию, тогда благодать больше преизобилует».
Архимандрит Кирилл (Павлов).

В  сельской  школе

Вот и подошло первое сентября. Не таким ожидал Серёжа  встретить этот день. Торжественным, многолюдным, как там в городе, в большой четырёхэтажной школе.
Получилось по-другому. В одноэтажной деревянной, сельской школе, на краю села. С большим, но всего лишь одним помещением. Где одновременно учились, все начальные четыре класса. С единственным учителем, — Алексеем Алексеевичем. 
Первые ряды занимали первый и второй классы. За ними— третий и четвёртый.. Учитель умудрялся одновременно обучать все классы.
Делал он это таким образом. Коротко объяснял задачу одним и давал задание разбираться. Переходил быстро ко вторым. Делал также, потом к более старшим. К этому времени готовы были уже первые со своими исполненными заданиями. Всё было отработано, все были заняты, и никто не успевал отвлекаться.
Первый день учёбы понравился Серёже, хоть и не было пышного торжества. 
Алексей Алексеевич поздравил всех и особо первоклашек с началом учебного года. Призвал всех к серьёзному отношению в учёбе. Старших попросил не обижать младших, а помогать им. Потом, вкратце ознакомил с предстоящей программой занятий. И отпустил всех по домам.
Бабушка Саня встретила их после школы. Поздравила и усадила за стол. Дала поесть, а к чаю всем по пирожку испекла. Серёже, как первокласснику два пирожка. Расспросила, как было в школе. 
Всю неделю они исправно ходили в школу, учились. 



Потом случилось непонятное. Алексея Алексеевича вызвали куда-то. Он, назначив старших по классам, дав всем задание, ушёл.
Что тут стало твориться! Старшие, а за ними и младшие, стали бегать по проходам и даже по партам. Выбежали на улицу. Там стали играть в «салочки», бегать друг за другом, а кто-то и драться.
Напротив был школьный огород. Понеслись и туда. Стали срывать, с хрустом поедать огурцы и всё что ещё было на грядках. Наевшись, стали кидаться сначала огрызками, а потом и целыми плодами… В это время вернулся Алексей Алексеевич.
Он не  стал кричать, а молча стоял и ждал, когда дети образумятся и приведут себя в порядок.
Быстро все угомонились и стояли, понурив головы. Тогда учитель тихо дал указание:    
—  Заходите в школу.
Стыдливо опустив глаза, один за другим, присмиревшие ученики вошли в класс. Расселись по своим местам. Притихщие ждали, что скажет учитель.
Не сразу стал учитель говорить, подождал, внимательно осматривая всех и каждого. Потом нахмурился и печально покачав головой, с большим сожалением проговорил:
—  Что же это такое, детки дорогие, вы делаете? Разве можно себя так вести? Тем более детям?
Помолчал, ещё больше нахмурился, то ли подбирая что сказать, или чтобы перебороть своё огорчение. Ещё тише, но проникая в самую глубину даже чёрствого сознания, спросил:  
—  Как же вы можете вот так? Вы же дети фронтовиков. У многих отцы не вернулись с войны. А вы?..
Помолчал ещё и снова негромко воззвал:   
—  Вы же дети крестьян. Сами будущие хлеборобы, полеводы, садоводы... возделыватели земли, взращиватели плодов на ней. К чему вы себя готовите?.. Вы же должны в первую очередь уважать труд других. А вы и свой-то труд не уважаете. Как вы будете жить? Вы же сами сажали всё это и ухаживали. И так вот… Теперь у вас не будет завтрака на перемене. Вы его раскидали, разбросали...
Алексей Алексеевич снова строго осмотрел всех.
—  Труд крестьянина очень тяжёл. Вы, отчасти, уже знаете, а ещё более — видите по своим родителям. Как им, бедным, достаётся. С раннего утра и до позднего вечера… И если не любить труд свой, не уважать землю и всё, что она даёт. Не почитать, то это — всё! Это — погибель для человека! Он вначале внутри ломается, а потом уже перестаёт работать, погибать начинает…
Он снова оглядел учеников и попросил:
—  Не надо так, миленькие мои. Не губите себя уже в таком возрасте. Держите себя в образе и подобии человеческом. Тогда вы будете гражданами своей страны. Хорошими отцами и матерями детей своих в будущем. Потерять облик человеческий, погубить себя очень легко. Создать из себя хорошего человека очень трудно…
Напоследок пожелал:
 —  Следите за собой, пожалуйста. Не допускайте себя до такого… недостойного человеческого поведения.
После этого Алексей Алексеевич тяжело вздохнул и признался:  
—  Сегодня  я заниматься с вами не смогу… Посмотрите в своих учебниках задания на дом. Выполните их завтра. Готовьтесь к удвоенному усердию. Нам надо нагнать упущенное сегодня… Всё! Можете идти по домам.
Обычно шумно и бойко вскакивали при последних словах ученики. На этот раз, дети тихо и осторожно встали, и понурые вышли из школы.
На другой день учеников было наполовину меньше. Старших у школы, погрузили в кузов машины с лавками, и под присмотром бригадира отвезли на поля, собирать картошку. Потребовалась срочная помощь. Через день-два, по прогнозу погоды, обещали затяжные дожди.
После отъезда старшеклассников сразу тихо стало в школе. Но зато младшим способней стало постигать и запоминать задачи. В этот день они не только нагнали, но и перегнали программу, вели себя почтительно и собранно.

«Где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреди их»
(Мф. 18, 20)

Озерѝцы

В тот год, в сентябре, двадцать первого числа, Серёжу ждало новое чудо. День Рождества Богородицы, совпал с воскресеньем и был выходной. Его взяли с собой к тёте Дусе, сестре бабы Сани. Она жила километрах в двадцати от Врачёво, в большом селе Озерѝцы. На берегу широкой Оки, у города Белоомут и безкрайних мещёрских лесов за ним.
Там рядом, было и родное село бабушек Дуси и Сани — село Буково. 
 Тётя Нюра, собиралась взять с собой только свою старшую дочь. Не хотела брать Серёжу, но бабушка Саня настояла, и той пришлось согласиться, взять его. 
Быстро, когда ещё только рассвело, он закончил все свои положенные дела и был готов к отъезду. 
Часов в шесть, подъехал присланный из Озерѝц грузовик ЗИС. Не новый, но более мощный и вместительный, чем полуторка. 



Кого отпустили в гости, принаряженные, влезли через борта, в кузов грузовика и уселись на лавки, поперёк бортов машины.
Зачихав, грузовик покачиваясь и скрипя, сполз по дороге к кювету, а потом взобрался на насыпь основного шоссе.
При этих манёврах деревянные борта шатались и лавки, опиравшиеся на борта попадали, а вместе с ними и сидящие. Но никто не заворчал, не заругался. Наоборот, с шутками, смехом поднимались, на ходу ставили лавки на место и снова садились на них.
 На шоссе полуторка прибавила скорость, аж до полста километров в час. Прохладный ветерок стал основательно обдувать сидящих. Все натягивали платки пониже на голову, а единственный мужчина, Серёжа — кепку на лоб.
Разве можно обижаться в большой праздник, когда родилась Божья Матерь!.. Об этом, провожая, напутствовала и баба Саня. Сама она не поехала. Без неё — всё в доме остановится. 
В Озерѝцах это был особый, престольный праздник. Там Церковь посвящена  Рождеству Богородицы. И как не корёжила  долгие годы верующих безбожная власть, жители этого села не дали закрыть церковь. Она была единственной, действующей во всей большой округе.
Арестовали и убили служивших там двух священников, но появлялись другие, и службы не прекращались. Потому богатое и изобильное было это село. Славилось большими урожаями особых, сладких огурцов, выращиваемых на прибрежных заливных лугах. Всем они известны, как — луховицкие.
Первым делом пошли к церкви. Там уже шла служба. Храм был переполнен. Многие стояли на улице. Знакомые и тётя Нюра с дочерью, стали ловко протискиваться вперёд. Поманили за собой и Серёжу. Пришлось, несмотря на смущение, подчиниться.
 Немного удалось увидеть ему в церкви, хоть и продвинулись они далеко, только росписи наверху. Их и рассматривал он внимательно. Другого из-за множества спин взрослых ничего видно не было. Когда глаза у него устали, он прикрыл их и стал внимательно слушать, что произносили служители и пел хор. Очень понравился ему сильный и низкий голос, как потом он выяснил — диакона. Тот величественно, громко и внятно произносил важные слова!.. О мире для всех, о здравии, спасении, добром ответе на суде… ещё о чём-то. Призывал ангела-хранителя и Божью помощь для всех. Особенно запомнилось ему: «Заступи, спаси и сохрани нас Боже, Твоею благодатию!..»
А как хор пел!..
Без всяких преувеличений — прямо ангельская красота росписей, икон, слов, музыки, голосов… заполняли всё его существо.
Слушая возгласы, пение... Серёжа неотрывно смотрел вверх, на куполе, был изображён Бог. Вокруг него облака, а на них много белых ангелов с крыльями. Ему казалось. Что это они возглашают и поют, а не люди. Потом ему объяснили, что в хоре, вместе с певчими пели дети, которые при церкви…



Вскоре многие стали подвигаться вперёд, к священнику с большой, золотой чашей в руках. Потом к столикам, где раздавали маленькие хлебушки и чашечки с розовой водой. Через некоторое время, поток прихожан двинулся опять вперёд. Серёжа заворожённо пошёл с ними. Тоже подошёл к священнику, поцеловал, поднявшись на мысочки, протянутый крест. Хотел было вслед за другими отойти, но священник остановил его. Спросил, как звать, восхитился: 
—  Преподобный Сергий Радонежский — твой святой!..
После чего большим крестом, держа в руках, осенил его, приложил к его головке.
—  Бог да поможет тебе, добрый мальчик, — пожелал он ему.
Хотел ещё что-то сказать, но протиснувшаяся быстро вперёд тётя, утянула племянника за руку, недовольно зашикала на него, поторопила: 
—  Давай быстро, пошли, а то ничего не успеем до вечера.
Когда вышли из церкви, посмотрев на него оценивающе, тётя Нюра досадливо махнула рукой: 
—  Никакого проку от тебя не получится. Только мешаться будешь. Иди лучше куда-нибудь подальше. На речку... куда хочешь. Через час придёшь вон в тот дом, — указала она пальцем на голубой дом поодаль. — Мы готовить пошли, смотри не опаздывай!..
  Они быстро ушли с дочерью, а Серёжа остался в недоумении один. Зачем тогда его брали, если он не нужен?..
Обойдя и полюбовавшись на церковь со стороны, Серёжа пошёл туда, куда указала тётя, к реке.
Подойдя поближе, спустившись к берегу, он остолбенел, новое потрясение охватило его. Так это же не река, а речища огромадная! Её, наверное, и переплыть никто не сможет?! Даже здоровые мужики!..
Вот она — Ока, про которую он до сих пор только слышал от бабушки!..
Он подошёл ближе к воде. Прозрачная. Чистая. Стайки рыбёшек сновали во множестве и даже крупные подплывали. А это кто такой страшный?.. Он  вспомнил по картинке из какой-то книжки, что это рак. Тот медленно подбирался к  краю воды, пуская из себя пузыри. Когда Серёжа опасливо отодвинулся, тот стрекотнул вглубь реки задом!.. Чего тут только не водится…
Что-то запыхтело вдалеке, гуднуло. Паровоз что ли где, или машина? Нет, пароход! Настоящий пароход!.. А за ним баржа, тоже настоящая, большущая, нагруженная песком.
Они приблизились. Волны от них достигли берега.. Встревожили гладь, разогнали копошащихся на отмели мальков.
Долго стоял зачаровано он у реки… 



Вспомнив, что повелела строгая тетя, быстро, почти бегом помчался в село.
Подошёл к палисаднику голубого дома. Там на крыльце и рядом толпилось много оживлённых людей.
Только он дотронулся до калитки, как откуда-то выскочил большой пёс и рыча облаял его. Серёжа замер.   
—  Тебе кого? — спросил один из стоящих мужчин.
—  Да это Саниной Ольги мальчишечка, — пояснила ему одна из женщин.
 —  А, тогда проходи, конечно, — пригласил мужчина, но пёс продолжал рычать и прыгать на калитку с обратной стороны.
—  На место! Пшёл вон, Кабисдох! — топнул на него мужчина. Пес, поджав хвост, удалился.
Серёжа несмело вошёл в палисадник.
—  Проходи, проходи в дом, чего стоишь? — подбодрила его женщина.
Поздоровавшись со всеми, он взошёл по ступеням крыльца.
Несмело вошёл в распахнутую дверь дома. Там, во всю шла гулянка. Все взрослые пели. Многие сидели в обнимку, заедая, наливая хмельное в стаканы.
У дверей толклись дети, и о чём-то тихо спорили, препирались между собой. Когда он вошёл, они разом стихли и с удивлением уставились на него. Потом девчушка побойчей допросила его:   
—  Ты кто такой?..
Вошедший не знал, как ответить на это. Её поправил мальчик постарше: 
—  Откуда ты?
—  Из Врачёво.
Дети не бывали там и не слышали о таком селе, поэтому сами теперь не знали, о чём его спрашивать.
   В это время от стола, ему махнула дочь тёти Нюры и подвинулась  на лавке, ладонью указала ему, где сесть. Он, ускорив шаги, пошёл к ней, сел.
Энергичные женщины, собрали почти все тарелки. Стали приносить кружки и подносы с пирожками, крендельками… Особенно поразили его тарелки с розовой прозрачной мякотью и белой, как молоко. Их разрезали на дольки как холодец и раскладывали по блюдцам. Передавали гостям. Досталось такое и Серёже. Он с опаской поддел маленькой ложечкой розовый кусочек. Поднёс ко рту и зубы его утонули в сладкой мякоти незнакомого яства. Оно само стало растворяться во рту. Также он попробовал осторожно и белое. То другого вкуса, но ещё приятнее.    
—  Что это?— спросил он тихо двоюродную сестру.
 Та усмехнулась его неведению, и как горделивая учительница, заносчиво ответила: 
—  Кисель.
Поджав удивлённо губы, он рискнул и выразил своё новое удивление:   
—  Но кисель жидкий всегда. Его пьют. А этот… Его режут и едят как….
—  Такой вот есть… — снова заважничала сестрица.
—  Надо же,— выразил он своё удивление и стал торопливо доедать диковенное, может ещё дадут добавки.
Надежда его оправдалась.
Его отозвала к ребятам хозяйка, баба Дуся. Усадила их в уголке и поставила им целую кастрюлю невиданной Серёжей вкуснятины. Они наперебой стали бойко поедать десерт. Серёжа не соперничал с ними. Терпеливо ждал, чем всё закончится. Наконец, бойкая девчушка вскрикнула: 
—  Ой, мы про этого-то, — она ткнула ложкой в сторону Серёжи. — Про него забыли!
Выхватила у других детей кастрюльку и сунула ему. Он заглянул внутрь. Там кое-что оставалось.
  Девчушка, облизнув свою ложку, протянула ему, приказав:   
—  На, ешь!
Борясь с желанием ещё насладиться незнакомой сладостью и стыдливостью, потому, что все уставились на него, Серёжа осторожно доел всё, что оставалось на дне кастрюли. Поблагодарил:
—  Спасибо.
—  Ну, всё! Пошли во двор поиграем! — скомандовал мальчик постарше. 
Дети вскочили, а он не знал как ему повести себя при этом.
Как раз в этот момент его позвала тётя:
 —  Давай, пошли! Уже солнце садится.
Он встал и пошёл за ней.
Когда вышли из избы, на терраске, баба Дуся душевно проводила уходящих, тётю Нюру с детьми. Обняла, расцеловала и Серёжу. Он от её щедрой доброты, чуть не расплакался. Вышли из дома. Помахали хозяевам и остающимся гостям. 
Прошли около церкви. Осенили себя крестным знамением, поклонились.
На дороге ждали какое-то время старенький ЗИС.
Рад был этому Серёжа. Потому, что появилась минутка ещё раз оглядеть всю красоту вокруг. Отсюда со взгорка, была видна широкая, длинная излучина Оки. 
Золотистой лентой, при закате солнца, опоясывая большую, зелёную долину заливных лугов, тянулась широкая река. Справа возвышалась высокая Башта̀нова гора. За ней подъём ещё выше, на взгорье которого находилось Буково, родное село бабушек Сани и Дуси. Но села не было отсюда видно, скрывалось за деревьями.
«Оттуда бы посмотреть на всё… — подумал Серёжа. — Там видно далеко-далеко!.. Километров на сто, наверное…».
Он повернулся обратно к реке. За ней, перед дремучими, во весь горизонт лесами, угадывался городок Белоомут. 
Золотую гладь широкой реки, тёмными, расходящимися полосками волн, разрезали два парохода. Один справа, вдали. Другой ближе, слева.
«Какая же красотища здесь! — восхитился он. — Поэтому бабушка Саня такая добрая у нас, всё понимающая. Как ей хорошо, наверное, было здесь!.. И как не хотелось уезжать отсюда. Во Врачёве же — всё ро̀вно. Ни гор, ни лесов, ни реки... Только два мутных, заросших пруда».
Он вспомнил строчки:
«Здесь мещёрские дали,
Вы такие не видали!..»
Его размышления прервала тётя. Подтолкнув его в спину:
—  Чего стоишь? Размечтался! Залезай, а то без тебя уедем…
С удивлением он увидел, что и впрямь, рядом с ними пыхтит пыльный грузовик. Он торопливо полез по колесу, потом через дощатый борт перевалился внутрь кузова. Там уже сидела дочь тёти Нюры и другие попутчики.
Машина дёрнулась раза два, и заурчав поехала.
Развернувшись назад. Серёжа с тоской провожал полюбившуюся, ставшей дорогой для него, родину бабушки Сани.
«Да по сравнению с такой красотой, наше Врачёво не так красиво и радостно… — с грустью думал он, провожая удаляющиеся безкрайние мещёрские леса за Белоомутом, красивейшую, величественную Оку, луга, взгорья и селенья…



Гусь

Однажды Серёжа по своему послушанию, пришёл на пруд, выгнал своих двух гусей и уток из воды. Собрался погнать их домой.
Один из гусаков заартачился. Встал на месте, как вкопанный. Серёжа собрался поторопить его хворостиной, но заметил неподвижно стоящего приятеля Сашку, уставившегося на его гуся.
—  Что ты стоишь?
—  Я думаю, — ответил Сашка.
—  О чём?
Мыслитель не сразу ответил:
—  Думаю вот: "О чём гусь думает?"
—  Какой гусь?
—  А вот этот, — показал он рукой на гусака. 
С недоумением, Серёжа посмотрел на своего гуся, величаво задравшего голову вверх, осторожно спросил:
—  И что ты думаешь об этом?
—  Не знаю! — пробормотал Сашка. — Много всякого, а вот ничего пока не додумал ещё, что он, этот гусь, думает...
—  А, может, он совсем не думает, гусь-то?
—  Как это "не думает"? — резко возмутился Сашок. — Обязательно думает! Ещё как!!.. 
—  О чём?
—  А вот это-то я и хочу узнать!..
—  Это очень трудно, — посочувствовал ему Серёжа.
—  Да, трудно, но можно.
—  Да-а?.. 
—  Я уже почти понимаю, о чём думает твой гусь.
—  Только не свихнись, ладно? — попросил его Серёжа, и повертел пальцем у виска.
—  Да ну тебя! — резко отмахнулся от него Санёк и быстро пошёл в другую сторону.
Обернулся, может вернуться хотел, сказать о своей догадке, про что думает гусь. Подождал Серёжа, глядя на познавателя непознаваемого. Тот постоял немного, но так и не разгадав мыслей злополучного гуся, ещё раз махнув рукой ушёл.
С тревогой смотрел ему вслед Серёжа, подумал с сочувствием: «Наверное обидел его кто-нибудь...»
Обернувшись к своему стаду, увидел, что гуси и утки, кроме мудрёного гусака, вернулись обратно и снова полоскались в пруду.
Он бросился заново выгонять их на берег и гнать домой. 

«За любовь предстоит борьба до последнего вздоха».
 Архимандрит Кирилл (Павлов).

Проникновение

Со временем до каждой отдалённой деревни добрались посланцы падшего мира. Разрушая сложившиеся веками добрые традиции и обычаи. То в виде мародёров-грабителей икон, то полуголых групп с гитарами, бездарно орущими блатные и похабные «песни», разбрасывающие повсюду мусор. То в виде удравших в город отщепенцев, презирающих свою «дяревню». Иногда только приезжающих на родину, повыпендриваться «свободой», в виде распущенности, дармоедства и хамства. Подчас и от «своих», не уехавших, но опустившихся типов, чаще, громче и грязнее других матерящихся. Демонстративно, на людях выпивающих «из горла» сивуху. Тоже ставших «чуваками», орущими завезённые «песни», кто и на картавом, якобы английском языке. Всё это выглядело более уродливо и отвратительно, чем от заезжих чужаков. Эти доморощенные «розинбаумы-макаревичи», отлынивающие от работ «по болезни», были активными на вечеринках и танцульках в клубе. Там они самые первые, самые ловкие и здоровые. Научились у заезжих, расталкивая чинно танцующие пары, демонстрировать «отсталым» афро-американские, трясучие «танцы». Пьяно, в одиночку лягаясь ногами, вихляя задом, демонстрировали они уродливые манеры, одежду и низкопробную «моду»…
Ускоренно рушащийся мир, через его СМИ и переносчиков падшей, городской жизни проникал в целомудренную и трудолюбивую деревню. Смущая, развращая и погубляя всё здоровое, чистое в ней…



«Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? 
Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится вра­гом Богу».    
(Иак. 4, 4). 
 
Деревенские новости

Деревня сейчас, за прошедшие полвека, на Севере и в Центральной России повсюду приуныла. Во многих местах и вовсе — добита.
Не весело ныне и во Врачёво, в той деревне, где прошло послевоенное детство Сергея Васильевича.
Только летом звонкие, немногие детские голоса, от дачников, да кряканье уток в пруду оживляют её.



Ни для кого (необъятно располневший старик теперь, двоюродный брат Сева с семьёй, давно и полностью завладел дедушкиным домом), и ни к кому (друзья детства поразъехались, а кого уже и нет на этом свете), было приезжать теперь туда, но при близившейся возможности, преодолел Сергей Васильевич свои недуги и решил съездить, попрощаться с родными местами. 
Хоть и провёл он там не так уж много времени, не полных девять-десять лет, в основном летом. Повидаться со знакомыми, кто ещё живёхонек, надо. Проведать могилки дедушки с бабушкой, тёти Тани и других родственников. Попрощаться, поклониться им...
Первой встретил он соседку, заговорил с ней. Она жалуется:
—  Огород, вспахали мне. А я всего две грядки картошкой засадила. Ещё восемнадцать грядок — пустые.
—  Чего так?
—  А то, что мне уже за семьдесят. Сил нет.
—  Дети же ваши с семьями к вам приезжают...
—  И что толку?.. Посидят, поедят, выпьют, и на речку, на шашлыки там всякие...
—  Не помогают?!
—  Нет, — возвысив голос, произнесла она. — А где вы видели теперь, чтобы было по-другому? Кому теперь дети помогают?..
Выждав паузу, уверенно ответила:
—  Я таких не знаю. У соседей, точно так же...
—  Вот беда-то. Ладно совхозные, колхозные земли забросили. До своей земли докатились. И своя уже не нужна, — ужаснулся он. — Что же теперь будет-то?..
—  А ничего! — уверенно ответила селянка. — Подойдут голодные времена, а они уже разучились работать на земле. И что получится? Магазины ихние закроются. Пустые будут. Перемрут тогда все за месяц-другой, да и всё.
—  Печально.
—  Страшно, — согласилась хозяйка огорода. — А другого-то варианта нет, при таком раскладе.
—  Да, ничего не слушают, не вразумляются, не видят беды, подступающей отовсюду опасности.
—  Не хотят видеть! — возмутилась она и обречённо вздохнула. — Ничем помочь им нельзя, невозможно.
—  Бедные, бедные наши дети, — согласился он с ней. — Бегут к пропасти, вдогонку друг за другом. Подгоняемые временным комфортом, удовольствиями...
—  Бегут. Ещё как бегут!
—  Что делать? — спросил он.
—  Дак ведь свою голову им не приставишь. Ничего тут нельзя сделать.
Таков был строгий, но справедливый её приговор.
—  Жаль, — загас и он от размышлений на эту тему.
Соседка снова склонилась над грядками, пропалывая их.
Потом повстречал Меланью. Она узнала, стала сама вначале расспрашивать, как он, да что с ним?.. 



Он коротко поведал:
– Зимой наш дядя Ваня умер. Фронтовик. Сталинград, Кенигсберг брал, до Берлина дошёл. Живой, с руками-ногами тогда вернулся. 
—  Да, да, — горячо поддержала  Меланья. — Что значит мать его, баба Саня ваша, молитвенница была, праведница. Муж её, дед Матвей кузнецом, а потом конюхом был. 
—  Помнишь их?.. — поблагодарил её за память Сергей Васильевич.
—  А как же?! Конечно помню, таких людей да не упомнить?.. 
На пару секунд она только примолкла, собираясь с мыслями, затем, стала излагать свои сообщения о деревенских новостях: 
—  Какие новости?.. Да особо никаких... — на минуту запнулась, припомиминая. — Ну а что ещё? Кто?.. Твои сверстники давным-давно поразъехались отсюда. Кто-где сейчас. Некоторые только изредка приезжают. У всех уже дети взрослые. Твой ровесник Толька Звонарёв, что сиротой-то всё прикидывался… Помнишь его?
— Да, помню, – поморщился он от неприятных воспоминаний. – Исподтишка шкодничал, над животными, над теми, кто меньше его, втихаря издевался. В кремлёвские, говорят музыканты подался.
—  Да, – подтвердила Меланья.
—  Где он сейчас? 
—  Кто его знает. Не приезжал ни разу. Тётку, что его вырастила, так ни разу не навестил. Без него, сами, скидывались и хоронили её. Вот она – благодарность. А мы его всё время жалели, – махнула рукой и предположила не без оснований. — Поди, как сыр в масле катается. На дудке играть выучился. У Кремля-то не хило живётся. Чего мы ему – голытьба. Он, вон перед какими тузами щёки, на своей трубе раздувает. В «большие люди» выбился. Его по жалости тогда, в военное училище по музыке взяли. Все ходили, просили за него. Сиротка вроде. Без матери и отца. Да вот некоторые, спекулируя на этом, неблагодарными пакостниками и остаются.
—  Да ну его! – предложил гость переменить тему, но Меланья продолжала. 
—  Он, говорят, и по заграницам разъезжает.
Сергей Васильевич промолчал. Словоохотливая соседка продолжила:
—  А сын у него – совсем непутёвый. Минцанер, а пьёт!.. Как-то приезжал с дружками. Пили безпробудно, потом, когда деньги закончились, взял у приятеля-гаишника палку. Побежал на трассу и давай ею машины останавливать, штрафы, деньги собирать...
—  И что? Морду ему мужики не набили?
—  А ничего ему. Кто-то вызвал начальство. Его прогнали с трассы и всё. Они после этого «гудели» ещё недели две, на те деньги, что он настрелял.
—  Ты бы про что-нибудь хорошее рассказала, – взмолился гость.
—  А где оно, хорошее? Здесь его нет. Все поразъехались. Иногда погулять, побуянить кто заедет и всё. Побросали вы дома родительские, землю, могилки родных. Никому и мы, что здесь доживаем, не нужны. Может, у вас там, в городах, куда вы все сбежали, есть хорошее. Там вам весело.
—  Нет. Там не весело. Ещё грустнее и страшнее чем здесь, – так вынужден был он подвести итог их разговора.
—  Зачем тогда убегали отсюда?
—  Работать, наверное, если честно сказать, на земле, не пожелали. Тяжело. Повеселиться захотели. Здесь, вроде бы как «сходить некуда». Дураки-и!.. – схватился за голову Сергей Васильевич, а потом расставил широко руки. – Вон, какой простор! Иди, куда хочешь. Воздух какой! Не надышишься. Лес, река, поля, озёра… Эх! — он опустил руки. – Дураки, одним словом. Нам шум, гам, толкотня нужны. Посмотреть даже некуда. Везде, из впритык стоящих домов, из окон на тебя смотрят. Ни деревьев, ни лужаек, даже неба почти не видно. Сами себя в клетки загнали и всю жизнь промаялись в них. Дураки, непроходимые!!..
—  Это – точно. В ботиночках по асфальту вам. Да в пиджачках бегать. И что? Много набегали?
—  Ой! Не говори. Всё, не то что ботинки, ноги до колен стесали. А теперь воем да скулим. Дачками балуемся. Там вроде «работаем на природе». Забава, баловство одно. Да склоки с соседями. Они и там, окно в окно.
—  И что же теперь? – спросила Меланья.
—  А ничего! Пьют теперь многие. Себя и всю страну профукали.
—  То-то и оно. Говаривали старики наши: «Сиди лягушка в своей луже. Не то — будет хуже».
—  Точно.
—  И как теперь? – снова спросила она.
—  Да как? – растерялся он от её вопроса. Потом вспомнив главное своё обретение, сообщил. – Мне то повезло. Я к церкви прибился. Прислуживаю там по выходным. Мне – хорошо. Кто без неё, тому сейчас – плохо.
—  Эт, хорошоо-о… Молодец. Правильно, – похвалила Меланья.
Помолчали немного согласно.
—  Понял одну истину я в последнее время, – немного запнулся он, подыскивая нужные слова и сказал. – Радоваться нам надо!
Она подивилась его словам и настрою. Сергей Васильевич весело, уверенно закончил:
—  Да, радоваться каждому дню, дарованному нам. Стараться больше передавать эту радость и любовь друг другу. Каждую минуту использовать для этого. И очищать себя от налипающей грязи. Как птички приветливо щебечут и поминутно чистят свои пёрышки, всему радуются. Благорасположение надо иметь ко всему и ко всем. Сказано же: «Христос не может не любить!» Он не только здесь, на земле всё отдал ради нас, но и Там, в Царствии Своем не забывает и милует нас, недостойных...

В  городе



Москва. Пушкинская пл. Начало 50-х годов.

Городская школа.

Приходилось Серёже в городской школе нелегко. Надо было нагонять. Здесь — другой уровень учёбы. 
Всё было для него необычно. 
Эта школа была совсем другая. Не то, что деревенская, одноэтажная, построенная ещё до революции добрым барином. Здесь аж четыре высоких этажа. С большими помещениями классов и длинным широким коридором. На каждом этаже 7-8 просторных помещений. Не считая боковых кабинетов, учительских, хозяйственных комнат. Одних первых классов было пять, от «а» до «д». В каждом классе около тридцати учеников. Одни только мальчики. Тогда учились раздельно. 
Все были в одинаковой серой форме, с широким ремнём, золочёными пряжкой и пуговицами, как у солдат. 



Школа была стандартной постройки, как и все другие. В этой школе учился перед войной, герой Советского Союза, лётчик Виктор Талалихин. Совершивший первым ночной таран немецкого самолёта под Москвой, в самом трудном, опасном для столицы 1941 году. Тогда он выжил. Приземлился на парашюте, но вскоре сбитый, упал с самолетом, разбился. Жил он недалеко отсюда. В честь него названа школа и улица. 
  Повезло ему и с учительницей. Классным руководителем у них была красивая и добрейшая Ирина Никифоровна. Жила она одна, при школе, в небольшой комнатке. С противоположной от входа в школу стороны.  
 Там же, за школой, был небольшой школьный сад. Многие уроки ботаники проводились там, непосредственно среди природы. Деревца и овощи были распределены по классам, за ними ухаживали. 
 Отдельной пристройкой был большой спортзал. Он поразил Сережу своими размерами. До этого он никогда не видел такого большого помещения. В деревне спортзалом было небольшое поле перед школой. Там — футбольное поле, турники, брусья. Зимой, по округе, на лыжах гоняли. Ранней осенью, или тёплой весной и здесь на уроках физкультуры были пробежки вокруг школы и в ближайшем сквере. Зимой, тоже на лыжах по скверу и вокруг ближайшего пруда у Калитниковского кладбища. Всё остальное время были занятия в большом спортзале. 
 Конечно, были между ними, мальчишками, конфликты и драки, но редко и без злости. Ирина Никифоровна своим добрым нравом, тихим, доходчивым голосом, быстро усовещивала забияк. Под её влиянием, стыдно и неудобно было задираться. Её почитали, любили и уважали, для многих она была больше, чем мать. Потому что у многих и здесь были одинокие матери, замученные тяжёлым бытом, работой с утра до позднего вечера. Многие оставались после занятий и на «продлёнку». Терпеливая, добросердечная, тихая и ласковая. У многих она была второй, а у кого-то и первой «мамой»
В четвёртом классе, их «мужской» класс соединили с «девчачьим». Трудно они свыкались друг с другом. Учительнице приходилось насильно рассаживать вперемежку. Мальчика с девочкой за одной партой.
  Много вреда принесла и приносит эта затея. Более правильно и полезно было, когда мальчики учились отдельно, по образцу воинского  подразделения. Воспитывались в мужском коллективе. Становились потом мужчинами. Также и у девочек. В женском сообществе, воспитывались будущие умелые жены и матери. 
 Некоторые дисциплины были разными. У мальчиков было хорошо поставлены уроки военного дела. На уроках труда, они осваивали мужские профессии столяра, слесаря. В старших классах — токаря, фрезеровщика... Получали начальное овладение станками и инструментами, выбор профессии. У девочек было домоводство. Они учились шить, вышивать, готовить еду…



Урок труда.
Где теперь эти навыки, уменье у выпусников? Нет их! А потому – неумехи и те и другие. Отсюда — неспособность к семейной жизни; споры, скандалы, разводы, нежелание «заводить семью». 
При соединении с женским контингентом, Серёже не повезло. Ему попалась вредная соседка по парте. Она локтем залезала на его половину, и ногой отодвигала в сторону его ногу. Долго он прилаживался, терпел. Но иногда выходил из себя, толкал её локтем. Топал в ответ по её ноге, или дёргал за косу. Тогда соседка поднимала руку и громко жаловалась на него. Терпеливейшая, добрейшая Ирина Никифоровна, умело и мягко гасила конфликты. Как хорошо, что в этот трудный период была с ними именно она, редчайший человек, настоящая наставница! Так жалко было с ней расставаться после четвертого класса. Это была драма для всех учеников её класса и очередная, для неё. Ведь и она сроднилась со всеми своими учениками и с их родителями за эти четыре года, не имея своей семьи. Знала и заботливо участвовала во всех их нуждах и скорбях. Понимала все особенности каждого своего ученика. 
 Доброе было время, добрые люди, добрый настрой. Образование, в целом, было тогда верно направлено. На воспитание полезного гражданина своего Отечества. Ведь само понятие — образование, исходит от слова – «образ». И хоть была политика власти рьяно атеистическая, но тут она, к  счастью «проглядела», упустила свой злой умысел, и созидался в школах — образ не только человеческий, но и как подобие Божие. 

Приезд старьёвщика
  
Были и тут радости. Особенно когда свадьба у кого. Праздновали, веселились все дружно, сообща. Так же и в календарные, большие праздники. Все обиды, распри забывались. Мирились, обнимались, пили, ели вместе.         
Особым событием для детей был приезд старьёвщика. Это как правило, был старый цыган. Приезжал он на телеге с лошадью. Телега была завалена выменянным им у населения тряпьём, бумагой и металлическими предметами. 
До его приезда, ребятнёй загодя, в сарайках собирались и хранились тряпки, связанные кипы газет и журналов, найденные чайники, кастрюли... и прочий цветной металл. За это можно было получить пищалку «уди-уди», надувные разноцветные шары, раскидаи, серёжки, зеркальца, тушь для ресниц сестрёнкам. Ребятам за особенное приношение — оловянные «пугачѝ», серебристые наганы с глиняными зарядами, которые вставлялись в углубление под стволом. Нажмёшь и, громко взрываясь, с огнём и дымом оттуда вылетит гром и молния!..
Вся округа на целый день погружалась в нескончаемое пищание «уди-уди», хлопанье лопнувших шаров и грохот выстрелов от «пугачѐй». Взрослые шутливо ругались, одёргивали расшалившуюся ребятню, но куда там! Праздник, — есть праздник! В любой день недели — главный для детворы!.. 

«Птичка»

Как, живя рядом, и не описать знаменитый Птичий рынок?!..
Завсегдатаи называли его коротко: «Птичка». Создан он был и предназначался голубятникам. Тогда, редко в каком дворе не было голубятни, а то и нескольких. Много заядлых голубятников, целыми днями гоняли в небе своих голубей, для переманивания и отлова чужих. На рынке их перепродавали, обменивали... Несмотря на это, их постепенно оттесняли продавцы другой живности и всякой всячины. 
Работал рынок ежедневно, но в основном был заполнен до отказа, в выходные дни.



Тогда толпы запруживали окружающие улицы и переулки. Даже трамвайные пути были заняты массой идущих навстречу друг другу людей. Одни уходили, другие прибывали. Трамваи непрерывно, настойчиво звоня, едва проползали через толпы от Новоконной до Абельмановки.
Люди шли с клетками разной величины, аквариумами, канистрами с водой, кормом для рыб...
Несмотря ни на какую погоду, масса толпящихся не убывала. Все были в приподнятом настроении, будто на майской демонстрации или в новогодние праздники.
В выходные дни, границ у рынка не существовало. Более километра в радиусе от него происходила торговля, уже на подходе, продавали и покупали не только птиц и животных, но и всякую всячину. Встречные выспрашивали уходящих, где и чего продают, по какой цене. Знакомые делились новостями.
На самом рынке стихия достигала апогея. Протиснуться в плотной массе было очень трудным делом. Отовсюду зазывали покупателей продавцы. Безконечные ряды прилавков, были заставлены клетками с птицами, аквариумами с рыбками и зверушками, стояли мешки с зерном для корма птиц и животных. Чуть в стороне, где продавали собак и кошек, приладились и тёти с курами и козами...
Исхитрялись продвигаться в такой массе отдельные продавцы с небольшими клетками, баночками с рыбками и червячками. Многие были с голубями и щенками в руках, и за пазухой.
Были и диковинные «товары» – павлины, обезьяны, большие попугаи, удавы и даже крокодилы...
Продавцы кричали, звали к себе. Шум, гам и гвалт невыносимый. Но никто не сердился, все улыбались и радовались.



Как-то принесли в золочёной клетке большого попугая, с хохолком на голове. Он был важен, нетороплив и красив собой, перья ярких цветов. Сам — зелёный, но у головы, крыльев и хвоста красных, жёлтых и синих цветов. Загляденье!.. А уж когда он прогугукав, для настройки голоса, заговорил! К нему моментально ринулись и создали давку, плотно придвинувшиеся многие посетители рынка. 
Для начала, попугай начал нахваливать себя любимого:
—  Гоша хор-р-роший! Хор-роший Гоша, — возвестил он всем.
Потом по-другому стал нахваливать себя:
—  Кур-рочка, птичка! Гоша — птичка, кур-р-рочка Гоша!..
Многие в голос засмеялись, такому сравнению самого себя. Так наверное, хозяева его называли и хвалили.
Вдруг он с возмущением выдал:
—  Дерр-ржи кар-ррман ширр-рре!..
Хохот собравшихся вокруг него, замёрзших на морозе, разнёсся ещё больше по округе.
После этого он опять стал хвалить себя и называть курочкой и птичкой. Потом вскинулся, взмахнул крыльями, да как вскрикнет:
—  Не трр-р-рожь, тебе говорр-ррят!..
Тут развесёлый ржач сотряс весь рынок, а какой-то, вероятно нечистый на руку тип, испуганно рванул прочь из толпы вокруг попугая. На это никто не обратил внимания, потому что все происходящее, воспринимали в шутку и веселились. 
И снова «курочка-птичка» стала хвалить себя и при этом нежно, с любовью оглаживать на себе перья...
Несколько людей обступили толстого продавца и стали прицениваться, расспрашивать его о цене сего «товара». Вознамерились, если по средствам, приобрести себе такую диковину, удивлять гостей своих и домашних, живой «игрушкой». 
Одна пара среднего возраста протиснулись в сторону, заспорив между собой. Властная жена возжелала иметь у себя забавного попугая, а муж пытался не поддаться напавшему на неё искушению. Он пытался вразумить закусившую удила жену:
—  Ну, подумай, Фаиночка! За ним нужно ухаживать, кормить, вычищать... На мне и так твои две экзотические кошки и три привередливые собачки. С которыми мне приходится перед работой выходить, выгуливать. Я и так из-за них, часто на работу опаздываю. Ты хочешь, чтобы меня уволили?..
Жену последний довод немного охладил. Муж этим воспользовался и добавил:
—  Не забывай, кроме всего прочего, что на нас ещё два кредита висят, которые ты опять набрала, всё это надо выплачивать... Я и так на двух работах кручусь, еле ноги таскаю...
Супругу и это не остановило, она уверенная в своей победе, настырно гнула своё:
—  Ничего, другие тоже работают, не жалуются. Мне хочется, чтобы он был у нас! С ним будет повеселей, мне одной в квартире скучно.
—  Как «одной»? — удивился муж. — А твои родители, подруги? Ты часами на телефоне висишь! А телевизор, а ежедневные и долгие выходы в салон-парикмахерскую, маникюр... и всякое такое... — безнадёжно пытался устоять супружник.
В это время, побурчав ещё о чём-то, неожиданно, попугай опять резко дёрнул головой, встопорщил перья свои и уставившись в сторону спорящей пары, громко крикнул:
—  Бл.ть!
На секунду все от неожиданности замерли, и тут же громовой не хохот, а рёв восторга потряс небеса над рынком. Он состоял из мужских, грубых голосов. Это, мол, по-нашенски! Наш «братишечка», этот попугаевич!.. Женщины в этом увеселении не участвовали. Наоборот, их лица разом изменились, на строгое и осуждающее выражение. Более же всех, была возмущена та, что спорила с мужем.
—  Что-о?!.. — заревела она возмущённо, ринувшись стремительно в гущу толпы вокруг попугая. — Это на кого ты так?!..
Порыв её был настолько сокрушительным, что многие мужики отшатнулись, освобождая ей дорогу. Облепленный покупателями продавец попугая не на шутку перепугался. Мигом, отстранившись от выгодных ему лиц, он бросился к клетке и замахнулся, цыкнул на прикрывшегося крылом, испуганного попугая. Тот вероятно, приученно, получал при таком выкрике смех от гостей, угощение от хозяев, а тут?.. 
Хозяин заслонил клетку от подскочившей, разъярённой дамочки. В это время попугай, решив, что его не расслышали, снова выкрикнул приводящее всех в бурное веселье словечко на букву «б..», да добавил ещё разок. Что тут произошло с взбешённой дамой!.. 
Не имея возможности разорвать в клочья птицу, она вцепилась в прикрывшего лицо шляпой, хозяина экзотической птицы. Тот, сообразив, что одной обороной тут не обойдёшься, одним махом оттолкнул её от себя.
—  Ах, так?!.. — озадачилась не привыкшая получать отпора дамочка, и тут же призывающе взревела, как пожарная сирена. — Милиция!! Где здесь милиция? Все давайте сюда! Быстро сюда!.. 
Её попытались угомонить, образумить собравшиеся. Не тут то было. Говорят же в народе про таких, «не трожь...», чтобы не перепачкаться... Хозяин смекнув, что с такой хлопот не оберёшься, споро нахлобучил на клетку со злосчастным попугаем чехол, и попытался уйти от греха подальше. 
Не тут то было! Дамочка уцепившись за плечо его дублёнки, ещё громче завопила призывая милицию. Хозяин попугая осознав, что могут возникнуть очень плохие последствия от такой фурии, размахнулся, чтобы шибануть её посильнее и подальше. Муж «потерпевшей» успел вовремя её, ослеплённую и оглушённую злобой, выдернуть в сторону. За что получил, как всегда, вместо благодарности, всю мощь её ненависти, вплоть до ударов по лицу. 
Воспользовавшись семейной разборкой продавец попугая быстро исчез с клеткой, растворился в большой массе воскресной, бойкой торговли. 
  Собравшиеся вокруг диковинной птицы, с сожалением и досадой разошлись в стороны, по другим прилавкам с живностью и разной всячиной... Благо, удивительного и занимательного, здесь хватало, особенно в выходные дни.
Самым же главным и ходовым товаром на «Птичке» были, конечно же голуби. Этот рынок и возник из толкучки торговцев ими. Стаи красивых, белых голубей кружились то тут, то там, в небе Москвы. Голубятники составляли наибольшее число продавцов и покупателей, занимали наибольшую территорию рынка. Они были самой многочисленной и сплочённой группой среди торговцев на этом рынке. Занимали самое большое пространство здесь, не менее половины рынка.
В такой толпе и неразберихе, не мудрено, что у кого-то вылетал из рук голубь, попугай или иная птица. Они садились, как правило невдалеке, на окружающие деревья или сараи. Для этого на крышах рядом стоящих гаражей и домов стояли на изготовке опытные ребята. Они помогали, подсказывали друг другу, где и куда села птица:
—  Толя-на-аа! Смотри! Вон там белая кувыркунистая голубка села. А туда шпанцирь полетел!
С сачками, петлями и ловушками ловили они обретших свободу птиц. Это уже была их добыча!.. Никто и никогда из зазевавшихся и упустивших свой «товар», не помышлял оспаривать это неукоснительное правило.
Были у смелых и ловких перехватчиков–ребят, крутые, взрослые конкуренты. Они тоже следили за беглецами. Заметив вспорхнувшего над толпой голубя, тут же посылали ему вдогонку заготовленного и укрываемого под полой пиджака своего голубя–перехватчика. Тот догонял беглеца и увлекал за собой, либо на свою ближайшую голубятню, либо на рядом стоящее дерево, откуда нетрудно было его достать.
Конечно, в таком человеческом скоплении не могло не быть краж, драк и сопутствующих этому нарушений. Огорчали брошенные после торговли не нужные уже продавцам, не проданные кошки, собаки, больные птицы и прочая живность.

Как ни пытались городские и районные начальники, подчинить своей власти и порядку этот неуправляемый хаос — ничего у них не получалось. Порядок сохранялся только в находящемся на рынке магазине «рыболов–охотник».

Особенное бремя невзгод несли жители окружающих домов. Все подъезды и прилегающая территория, были забиты подвыпившими типами, загажены человеческими и собачьими отходами, горами мусора, которые работники ЖКХ не торопились убирать. Вся округа заполнена стаями брошенных собак и кошек.

Поди разберись тут, чего было больше? Позновательной экзотики для взрослых и детей, или огорчений жителям?.. Потому так долго и трудно длилась борьба, за переселение этой шумной стихии из центрального округа столицы. 

«Всё что без Бога — суета суетствий».
(Экклезиаст).

+       +       +
Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам:  8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) —  интернет-магазин «Зёрна»,  8(495)3745072  —  издательство «Благовест»,8 (964) 583-08-11 –  инт. – магазин «Кириллица».
Для монастырей и приходов, общин... книги  —  безплатны.  Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.
8 мая 2021   Просмотров: 2 687