Близ станции метро, молодящаяся женщина оживлённо, кокетничая, беседовала с мужчиной средних лет. Ярко раскрашенные губы её часто исторгали смех и шутки. Одета она была тоже пёстро, в яркие цвета. Спортивный наряд дополнял заметное, усиленное стремление её быть намного моложе своего возраста.

Там же, у метро спутник её оставил и она, не выдавая досады, улыбнувшись ему из-под большого козырька спортивного американского покроя кепи, подчёркнуто бодро и ловко сбежала новенькими кроссовками по ступеням вниз, ко входу в метро.

Войдя в переполненный вагон, она требовательно, с негодованием оглядываясь по сторонам возмущалась, почему ей, пожилой женщине, не уступают места.

Несчастная не могла взять в толк, что это происходило от того, что весь вид её сам по себе кричал об обратном, и никто не верил в то, что она усталая, немощная, слабая женщина давно пенсионного возраста.

«Удержи язык твой от зла, и уста твои. Уклонися от зла, и сотвори благо: взыщи мира, и пожени и ».

(Пс. 33,12).

Гражданинка

Несовременная, отсталая оказалась Мария. Мало, видать, она телевизор смотрела и газеты с журналами читала, потому и удивляться, держаться за порядок не разучилась. Накрыла и её беда многих ныне родителей.

Пропала её дочь Нина, семнадцати лет. Отсутствовала целую неделю. Правда, всё это время звонила и успокаивала мать. Потом заявилась.

— И где ты была? — спроcила мать.

— Да так, в разных местах.

— Что делала там?

— Не знаю. Так, жила… — пожала плечами дочь.

— Оперилась. Полетела?

— Да.

— Не рано ещё?

— Нет. Сейчас порог несовершеннолетних до четырнадцати лет опустили.

— Скоро до десяти опустят, а там до пяти, — пообещала мать.

— Может быть. Сейчас рано созревание происходит.

— Какое?

— Физическое.

— Физическое — не знаю, а вот умственное и нравственное заметно отстаёт.

— Как знать…

— И что? Где ты собираешься дальше жить, здесь? Или там, где ты была это время?

— Там, — твёрдо ответила дочь.

— Почему?

— У меня парень есть, — с минуту помявшись, сообщила дочь. — У нас с ним гражданский брак.

— Что? Что?!.. — не поняла Мария.

— «Гражданский брак» у нас, — терпеливо повторила дочь.

— Какой?

— Такой, как у всех теперь, — тяжело и демонстративно вздохнув, но всё же не нарушая беседу, повторила дочь.

— Что это такое?

— Это сейчас такая форма совместной жизни.

— Кто её установил?

— … Не знаю. Давно уже. Многие живут так.

— А зачем?

— Как «зачем»? Затем, что это тоже брачные отношения, семья.

— Это, во-первых, никакая не «семья» и не брак. Это просто греховное сожительство.

— Ну, мам, мы не будем спорить. Это с точки зрения вашего поколения. И то далеко не всех. Большинство сейчас так и живут. Не мало, кстати, даже твоего возраста.

— И тебе нравится такая «жизнь»?

— Да.

— Чем?

— Свободой, раскрепощённостью.

— Безответственностью, наплевательством друг на друга, возможностью лёгких и быстрых перемен «партнёра» или «партнёрши». Лёгкостью осуществлять убийство детей, аборты… — подсказывает мать.

— Зачем так? У нас всё крепко и надёжно.

— Это так кажется. Посмотрим, что ты запоёшь через год-два. Где будет твоя «свобода» от нравственных и человеческих норм.

— Мам, давай не будем. Я вот пришла и думала, ты будешь рада.

— А я рада. Знаешь как рада? У меня же невиданное приобретение. У нас в роду не было никогда блудниц, а теперь вот появилась. Радость-то какая!

— Мам, ну опять ты…

— Почему «опять». Для меня всё внове теперь. Я никогда ещё не чувствовала себя матерью падшей дочери.

Дочь с досады даже притопнула ногой:

— Может, хватит?!

— Почему «хватит»? Мне интересны всякие «открытия».

Мать протянула руку к едва держащемся на плечах дочери пёстрому балахончику, не доходящему той до оголённого живота. Попросила:

— Дай я примерю твой «костюмчик», похожу в нём.

Дочь засопротивлялась. Мать с удивлением произнесла:

— Почему ты мне его не даёшь?.. Это же ведь так теперь «прикольно». Ходить в рваном и грязном балахоне таком.

Дочь резко заявила:

— Давай так. Либо ты меня нормально принимаешь, и я смогу иногда здесь бывать. Либо я ухожу совсем, откуда пришла. Только вещи свои заберу.

Дочь нетерпеливо подталкивает мать из прихожей внутрь квартиры. На ходу, своеобразно «извиняется»:

— У меня времени мало. Некогда на пустые разговоры тратить.

Мать, наблюдая за поспешными сборами дочери, безнадёжно пытается донести до дочери «хоть что-то»:

— Семья — это совсем не игрушки. Это для того, чтобы дети были. Растить, кормить их, а не забавляться «по-граждански».

— Давай не будем! Я тебе уже объяснила, что теперь у всех так, — огрызнулась дочь, не прерывая своих лихорадочных сборов.

— У кого «всех»-то? У нормальных, которых пока ещё, слава Богу хватает, не так, далеко не так.

— А мы — не нормальные. Всё?! —выкрикнула дочь в ответ.

— Потому и детей абортами убиваете. Либо рожать не можете, либо уродами или бесятами делаете. Они, вон, когда их к причастию в церкви подносят, орут, как резаные, а то и по Чаше ударяют. А кто виноват? Вы — родители. В блуде живущие, а то и в посты детей зачинающие. «Свободные и современные». Тьфу на вас! Предатели всех поколений, которые до вас были и вас взращивали. А вы — гнилью, на поверку оказались!..

— Я не для твоих лекций приехала, — мрачно пробурчала копошащаяся в барахле дочь.

Не собираясь отступать, мать требовательно спросила:

— И кто ты теперь?

— Как «кто»? — растерялась дочь и на мгновение замерла. — Челове-ек…

— Не-ет… так только звери живут, а не человеки. Ты теперь другое что-то… Ты теперь у нас не Нина-Нинка, а «гражданинка» по «браку»-то. Без роду, без племени человеческого, а роду интернетского и смартфонского. Вы в «Дом-2» заявку подавали?

— Не-ет, — совсем растерялась дочь.

— А чего? — удивилась мать. — Вы же там у Собчухи первыми телегероями будете со своим «гражданином». На вас все пялиться будут. На улицах на вас пальцами показывать будут. Вы чего даром время теряете? Бегите, спешите, а то почудней вас найдутся.

— Мам, ну хватит в конце концов клоунаду устраивать! — вскипела дочь.

Мать решительно подошла к комнатной двери и встала перед ней. Строго спросила:

— Ах, хватит? Тогда, вот что… Выбирай. Одно из двух. Или по-человечески, или знать тебя не хочу! Поняла?

— Мам…

— Какая я тебе теперь «мам». Я тебя «по-граждански» родила? Или как положено? Не тайком, на случайных квартирках, не в кустах, не где попало и с кем попало, «свободно». Никто таким образом не осквернял наш род. Ты — первая.

— Ты пустишь меня или нет, в конце концов! У меня и там вещи есть, — прикрикнула на неё дочь.

— Пущу, как дочь, если для жизни хорошей. Просто «за вещичками», не пущу, — твёрдо и спокойно ответила мать. — Нечего осквернять наш дом блудом. Здесь не только мы с отцом твоим, порядочным человеком, жили. Здесь жили и мои родители-фронтовики, и их родители, достойнейшие люди.

Дочь, рванувшаяся было вперёд, но остановилась. Потом, махнув небрежно рукой, сказала:

— Ладно. Уйду без вещей. Без них обойдусь…

Пошла к двери. Выходя, небрежно бросила:

— Если понадобится, приду. Ты только тогда без фокусов…

— «Фокусы» у вас, а у меня — прямота и правда. Я — за чистоту во всём. Так, что если с таким и для такого же, то дверь будет открыта…

«Отложим прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в похотях обольстительных. Обновимся же духом ума нашего. Облечемся в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины».

( Ефес. 4, 24 )

Смутьян

Пригласили отца Леонида знакомые, уважаемые люди на своё общественное собрание. Все там умствовали, старались показать себя всё знающими и всё ведающими. Скучно стало священнику, а потом и вовсе досадно. Столько время терять! На что? На пустую по существу болтологию. Как не крутились ораторы, ясно было и просто всё! Одни «ребята» хотят быть выбранными в горадминистрацию, другие пришли подыграть им. Своего интереса не упустить… Погано было присутствовать на этой игрульке.

Не выдержал отец Леонида, встал, сообщил:

— Простите. Мне идти надо. Дел — много!

Его стали останавливать, уговаривать в необходимости его присутствия на «важном собрании». Приводили в пример присутствие и деятельное участие на многих государственных мероприятиях самого Патриарха.

Наконец, осерчав на одёргивание от одного из «молодых да ранних», обозвавших его «смутьяном», отец Леонид не выдержал и выразил суть своего неприятия происходящего:

— Нет, вы братцы, в какие президиумы и кресла ни садитесь, а даже «в музыканты не годитесь». Не то что в руководители, мудрые правители для людей.

Что тут началось!..

Шум, обиды, неудовольствия…

Отец Леонид, зная, чем ему это грозит, решил идти до конца. Негромко, но решительно продолжил:

— Почему?!.. А всё потому, что без любви у вас, сопереживания о людях. Не говорите вы о главном — желании по-христиански, приносить в жертву СВОЁ, СЕБЯ всего. Положить душу СВОЮ за ближних, а не других во славу своей гордыни. Где нет любви, там ничего нет хорошего! Одна спесь будет в результате, самость, соперничество, обман, предательство… Одна «политика – грязь»… Преподобный Иоанн Лествичник верно определил: «Истинного пастыря укажет любовь, ибо из любви предал Себя на распятие Великий Пастырь». Вот кто — настоящий вождь, учитель. А у вас, где любовь то?!.. — он с досадой отмахнулся рукой. — На последнем, а не на первом месте она у вас! Поэтому, я ухожу. У меня нет времени на пустые пустобрёхства…

Все молчали. Потом некоторые стали негромко, аккуратно «поправлять» отца Леонида.

Шагнувший уже к выходу, он вынужден был добавить:

— Пожалейте народ, устал он от всего такого. Всех враньём, обманами довели уже до отупения. Люди ничему уже не верят! Даже тому, о чём мы с амвонов говорим — не слышат. Одеревенели. Вы их окончательно оглушили. Хватит над ними издеваться! Если осталась хоть малейшая капля совести у вас, давайте разойдёмся. Пусть другие этим занимаются. Не надо мараться в этом. Вы прекрасно знаете, что те красивые дела, о которых вы говорили здесь, это пустое — краснобайство. Никто из верхних властей и всякие там всесильные «органы» не дадут, не позволят сделать этого. Зачем же опять и опять обманывать людей?!.. Побойтесь Бога и Суда Его…

Наступила тишина. Присутствующие явно желали ему возразить, оправдать важность своего сбора и витиеватых слов, произнесённых здесь. Но не нашлось ни у кого подходящих слов, против сказанного старым протоиереем.

Он, чуть склонившись, попросил всех:

— Простите. Отпустите меня, пожалуйста. У меня действительно много необходимых дел…

Присутствующие молчаливо согласились, и отец Леонид устало пошёл к выходу.

+ + +

Дай силы мне любить и славить

Тебя, Всесильный Боже мой,

Стопы молитвенно направить

На путь спасительный, прямой,

Чтоб мне окольными путями

В земной юдоли не блуждать

И чтоб, сражаясь со страстями,

Смиреньем злобу побеждать.

Игумен Виссарион (Остапенко).

«Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога?

Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу».

(Иак. 4, 4).

Удивления

Солнечный день. Время удобное, немного прохожих и транспорта. Шла Людмила после работы из магазина. Переходила дорогу: как положено, по переходу, на зелёный для пешеходов свет. Не повезло ей.

Издалека показался джип. Нёсся он зигзагами на бешеной скорости. Неожиданно, не снижая скорости, он обогнул стоящие перед переходом и красным светофором машины, сбил Людмилу. Не притормозив, джип помчался дальше и остановился только из-за того, что перед ним постовой, занятый другой проблемой, разворачивал поперёк дороги остановленный им грузовой трейлер.

Джип остановился. Преступник-водитель надеялся, что постовой, занятый своим делом, не заметил, как, будто тряпичная кукла, отлетела далеко в сторону сбитая лихачём женщина.

Постовой, продолжая заниматься отгоном трейлера к краю дороги, рукой указал прячущемуся за тонированными окнами водителю джипа, чтобы и он припарковался за трейлером. Вызвал по сотовому телефону «скорую» и дополнительный наряд полиции.

Из джипа, отъехавшего к бордюру, никто не вылезал.

Быстро приехали «скорая» и даже полицейский наряд. Врачи занялись заботами о пострадавшей, полицейские — своими делами. Они стали осматривать и измерять место происшествия. Двое других полицейских подошли к джипу. Им никто не открывал. Они постучали в тонированное окошко.

Не сразу, медленно, ненамного опустилось стекло. Обозначилась мрачная упитанная физиономия. Небрежно, демонстрируя недоумение и недовольство, водитель джипа выслушал, что сказали ему сотрудники ДПС. Долго отмыкивался, отнекивался, потом недовольно вылез из машины. Вызывающе держа руки в карманах, выпятив сытое пузо вперёд, продолжал нагло отказываться от совершённого им. Вместе с постовыми нехотя пошёл к бамперу своего автомобиля рассматривать подтверждения о сбитой им.

Что и как происходило дальше, Людмила не знает, потому что её на носилках внесли в автофургон «скорой», где сделали ей уколы, поставили фиксацию на бедро и переломанные ноги.

Постовые не успели расспросить её, как и что произошло. Она потеряла сознание.

Пролежала долго в реанимации. Затем в палате, со сломанными рёбрами, тазом и ногами.

Приходил к ней следователь, расспрашивал. Бывал какой-то вертлявый тип от виновника её беды. Предлагал большие деньги, помощь, заботу в обмен на «мирное» решение дела. Она же ещё до его прихода, как христианка сообщила следователю, что судиться не будет. Как только это дошло до преступника, визиты и щедрые обещания суетного посредника и следователя прекратились. Стало понятно, что им легко удалось «договориться» и с прокуратурой.

Из больницы Людмила вышла на ходунках. Кое-как добралась до дома.

Возвратившись домой, она увидела там двух племянниц, выносящих вещи из её квартиры и активно выметающих мусор.

С трудом передвигаясь при помощи металлической опоры, Людмила остановилась в растерянности. Оторопели, остановились в трудовом раже и племянницы, воззрились на неё.

— А где всё?.. Мебель, мои вещи?.. — недоуменно, поворачиваясь в стороны, к пустым стенам своей квартиры, спросила Людмила.

— Какая мебель? Хлам один! — с возмущением ответила ей старшая, Тамара.

— Конечно! — поддержала её и вторая. — Мы и выбросили всё на помойку.

— Почему? Ведь это моя квартира. И это было моё, — не понимая их объяснений, спросила Людмила.

— Мы думали… что ты уже не вернёшься… — мрачно и определённо пояснила старшая.

— Похоронили уже меня?

— … Вроде того, — буркнула и младшая.

— А я вот… пришла.

— Да видим, — с неудовольствием произнесла Тамара.

Некоторое время помолчали.

— И что вы теперь делаете? — спросила устало хозяйка.

— Порядок наводим.

— Что-то раньше, за много лет, этот «порядок» вас не беспокоил. Вы сюда и в больницу ко мне не приходили.

— Времени не было.

— Теперь нашлось?

— Да.

— Почему?

— Потому что думали, что тебя хоронить будут и нужно прибрать всё тут, люди же ведь придут…

— Заботливые вы мои.

Племянницы молчали.

— Оставьте меня, пожалуйста, — попросила Людмила.

Активные пришелицы, подумав, решили согласиться. Сняли рабочие халаты. Младшая пошла в большую комнату. Старшая окликнула её:

— Ты куда?!

— Халат повесить и вещи положить.

— Я тебе уже сказала, что большая комната — моя! Иди вон, в маленькую, свою.

— Это почему так?! — возмутилась младшая. — Я не согласна с этим.

— Счас я тебе, поганка, объясню!

Старшая подскочила к возражающей, схватила её за волосы и закричала на неё:

— Сколько раз тебе повторять? Что большая — моя! Моя!

Младшая расплакалась, но не согласилась:

— Нет, нет! У тебя и так всего много и детей нет, а у меня — двое!..

— И хрен с тобой! Мне-то что, до твоих трудностей! Я сказала! И будет по-моему!..

С трудом, преодолевая боль, Людмила тихо, но решительно сказала:

— Прекратите. Иначе сейчас же милицию вызову.

Это подействовало. Старшая выпустила из своих рук сестру. Небрежно, по-хозяйски бросив халат в большой комнате, пошла к двери. Подтолкнула впереди себя младшую:

— Иди.

На ходу ещё раз пригрозила сестре:

— И смотри у меня… Я те дам — твоя! Всё заберу!

Людмила не стала призывать их к порядку. Не до того ей было. Еле доползла до уже полуразобранной «помощницами» кровати, посреди пустой комнаты и повалилась на неё.

Долго лежала в усталости и полузабытьи.

Началась другая жизнь. Инвалида…

Работать уже не могла. Жила на пособие. Обслуживала себя, как могла. Никто из родственников не помогал. Племянницы не приезжали.

Через месяца три-четыре Людмила с большими трудностями добралась на своих ходунках до храма, благо не очень далеко от её дома. Там её радостно встретили, и две прихожанки стали её навещать, помогать и в храм провожать. Бог не оставил. С утра до ночи, лёжа и сидя, она молилась и благодарила Бога за всё. За скорби и за радости.

Самое трудное было для неё отказываться от усердной помощи и предложений сестёр во Христе. Так они были настойчивы в этом и энергичны.

Вспоминая иногда в минуты печали, беззлобно, с недоумением хамоватого хозяина джипа, сбившего её и подкупившего прокуроров и следователя, «заботливых» племянниц, которые даже не звонят ей и выжидают только её кончины для новой, остервенелой далёжки её квартиры, некоторых безсердечных, хапужных соц. и медработников… Людмила сопоставляла их с теми, с кем она провела основную свою жизнь. Ей везло на добрых людей! Удивлялась: «Почему так быстро перевернулось всё в людях?.. Почему никого не интересует уже, как и чем приносить общую пользу? Нет желания успеть сделать что-то хорошее для всех. Ведь ещё недавно это было привычным и главным для многих. Люди не «зарабатывали», а работали. Заботились друг о друге и об общей пользе. Основное было — безплатным, доступным для всех. Никто не рвал себе, не делил… Почему все разом переменились, испортились, озлобились?.. И при коммунистах был обман, неравность, но это не влияло, не разрушало так человека?.. Кто и как смог перевернуть всё с ног на голову?.. Почему так получилось?»..

Не получала она ответа, как ни старалась понять.

Однажды, после вечерних молитв, лежала усталая и ответ ей пришёл сам, легко и просто: «Всё от нашего свободного произволения, которое даровал нам Творец. Держались мы законов совести. Они были главными для всех, а материальное — вторичным. Были человеками. Работали, созидали, на мерзлоте, на заводах, полях… в космосе, в искусстве, науке… Служили люди вдали, в неустроенности, на дальних станциях, заставах… никто не требовал обеспеченности, комфорта… была близость, любовь, была — Россия. Поменяли местами. Духовное отодвинули на второй план. Материальное, по ору демонократов, поставили главным. И всё мелкое, шмотное полетело вверх, на радость бесам, а духовное — вниз. Потеряли страх Божий, впустили в себя страх животный, от бесов. Взбесились и бесимся до сих пор. Всё более заботясь о приобретениях земных, отбрасывая от себя приобретения духовные, вечные. Помрачение духа непременно как следствие ведёт к помрачению умственному. Человек теряет разум, становясь невменяемым — себе и другим на беду».

Размышляя дальше на эту тему, Людмила опять пришла в горькое недоумение: «Как же так? За эти тридцать лет столько горя, потерь все хлебнули в России. Почему же в нас нет стремления возвратиться к прежнему, здоровому и правильному порядку? Снова переставить приоритеты основ нашего бытия. Духовные стремления вернуть на прежнее главное место!..»

Тут она застряла, образовался затор. Здесь ей ответа ещё не пришло.

Размышления её были в этот обычный, будний день прерваны звонком в дверь. Она медленно, при помощи «ходунков», добралась до двери, открыла её. И сразу к ней влетели как радостные, лёгкие пташки три прихожанки из церкви.

Ткнули в лицо ей большим, красивым, пахучим букетом цветов. С объятиями, радостными приветствиями и весельем, выложили на столе и расставили много вкусной еды. Стали снова обнимать, целовать Людмилу и поздравлять. Оказывается сегодня день её именин, день святой, мученицы Людмилы. Удивлённая всем, сама виновница торжества недоумевала: «Как? Почему так вот? Я же никому об этом не напоминала. Не ждала такого себе почтения…».

Тут и пришёл ей искомый ответ, будто слышимый: «Вот с кем — порядок, покой и опора! Вот с кем — семья…»

Людмила заплакала от счастья.

"Если бы все русские люди хотя бы на миг поверили в существование Бога, как бы чудесно Господь устроил и изменил все на земле!..
Но мы в большинстве своем упорно не хотим понять эту простую истину.

Архимандрит Кирилл (Павлов).

+ + +

Меня учили: «Люди — братья,
И ты им верь всегда, везде.»
Я вскинул руки для объятья
И оказался на кресте.

Но я с тех пор об этом «чуде»
Стараюсь все-таки забыть.
Ведь как ни злы, ни лживы люди,
Мне больше некого любить.

Николай Зиновьев.

Душа

Навестил священник приболевшего прихожанина, а тот вместо жалоб да привычных причитаний о постигшей его немощи, хоть и слабым ещё голосом, стал делиться с ним своими размышлениями:

— Батюшка, я вот тут вчера всю ночь не спал! И вот о чём думал. Помните, вы недавно в проповеди про душу говорили? Что она есть в нас. Что она — самое главное.

— Помню.

— Так вот, как я её себе представил... Вы же ездите на автомобиле?

— Да, конечно, приходится. Сёл, прихожан в них, у меня вон сколько! По большой территории разбросаны. Всех пешком не обойдёшь.

Собеседник нетерпеливо перебивает:

— Так вот, значит, вы знакомы с автомобилем и часто бываете внутри него, за рулём...

— Да.

— А поэтому вам знакомо ощущение водителя этого автомобиля?

Священник не понимает, куда и к чему клонит собеседник, а потому отвечает неопределённо:

— Да-а...

Инициатор разговора, воодушевившись, снова спрашивает:

— Правда, вы за железом и стеклом чувствуете себя особо?..

— Наверное...

— Как будто за бронёй танка! Смотрите на всё, как через амбразуру.

— Похоже на это...

— Внешняя оболочка из железа сама по себе, а вы сами по себе. Железные механизмы, как робот, исполняют ваши команды, а вы ими управляете, автономно существуете. Вы — хозяин машины, защищённый её массой.

— И что? — нетерпеливо поторопил к существу столь обширного образа священник.

— А то, батюшка, что машина, танк, трактор, космический аппарат... что хотите, любой механизм, это есть как бы наше тело, производящее те или иные действия. А рулевой, водитель, пилот, диспетчер у пульта, находящийся внутри этого механизма, есть — та самая душа. Которая есть всё, основа и сама суть этого механизма.

— Эк, ты закрутил! — похвалил "изобретателя" образа священник.

— А что?! — улыбнулся и ещё более взбодрился от похвалы безпокойный мыслитель. — Точно так душа и тело — сами по себе и в то же время никто из них, друг без друга, быть не может. Машина без водителя — ничто, кусок железа, проводов, стекла и приборов. В ней нет без водителя — движений, жизни. Как не может быть без механизма-оболочки водитель. Тогда он просто неприкаянный, безсильный, мало чего могущий, безтелесный дух. Похоже?

— На что?

— На существо тела и души. Их взаимосвязи.

— Похожее есть, — соглашается священник.

Ободрённый оказанным вниманием, терпением и пониманием священника, прихожанин с радостью складывает ладони, склоняет голову, просит:

— Благословите, батюшка.

Священник широким жестом осеняет крестом его, возглашает:

— Бог да благословит раба Божия Владимира на дальнейшее познание и открытия на духовных путях его.

«Не веру приспособляйте к своей жизни,

а жизнь приспособляйте к вере».

Архиеп. Серафим (Соболев).

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) — интернет-магазин «Зёрна», 8(495)3745072 — издательство «Благовест»,8 (964) 583-08-11 – инт. – магазин «Кириллица».

Для монастырей и приходов, общин... книги — безплатны. Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.

21 августа 2023 Просмотров: 5 132