Свой человек на небесах (продолжение). Рассказ


Известный михайловский антиквар и владелец художественной мастерской «Преображение» Борис Семенович Жохов, более известный под прозвищем Жох, сидел в своем офисе, размышляя над вчерашним разговором с господином Колосовым. И, чем больше он обо всем этом раздумывал, тем больше ему на ум приходила старая-престарая сказка о том, как некий богатый крестьянин вздумал устроить торжественные похороны своему любимому козлу.
 
Мало того — отпеть его в церкви[5]. Разумеется, местный священник наотрез отказался совершить столь кощунственное деяние. Однако услышав от старика, что почивший козел был не таков, как его рогатые и бородатые собратья, и завещал ему на помин своей души сто рублей, батюшка сменил гнев на милость и возгорелся желанием немедленно отпеть усопшего. Что до дьячка и дьякона, то и они отказывались участвовать в погребении козла лишь до тех пор, пока не узнали: согласно завещанию покойного им тоже причитается некая сумма… Ай да козел! Какая мудрость! Какое великое почтение к духовному званию! Поистине, православный из православных!
 
И вот под колокольный звон и пение «душа его во благих водворится, и память его в род и род», козла погребли на деревенском кладбище. Однако кто-то из благонамеренных селян, смущенный этим невиданным и неслыханным событием, поспешил донести о случившемся местному архиерею. И тот вызвал старика и священника к себе на суд. Но тут выяснилось: почивший козел оказался настолько мудр и предусмотрителен, что не обошел в своей духовной и Владыку, завещав ему тысячу рублей. В итоге архиерей сделал старику и священнику строгое внушение — зачем они козла при жизни маслом не соборовали?
 
Мораль проста: за деньги поп и козла отпоет. Что ж, в таком случае, отчего бы не попробовать? Дело-то выгодное! И если все пойдет по намеченному плану, то Жоху удастся заработать не один миллион. Особенно, если господину Колосову взбредет в голову блажь построить в честь своего прадедушки-чудотворца часовню или храм, и украсить его стены соответствующей росписью… Чего только можно не сделать за деньги и ради денег!
 
Раздумья Жоха прервал приход очередного заказчика. Им оказался ни кто иной, как наместник старого Спасо-Преображенского собора отец Анатолий Дубов, бывший бизнесмен, которого немногочисленные явные и куда более многочисленные тайные недоброжелатели за глаза называли «отцом Дуболомом». Надо сказать, что в офисе Жоха священники появлялись нередко. Хотя всем им было хорошо известно: учтивый и предупредительный владелец этого заведения только что освободился из ИК №…, куда угодил за хищение старинных икон из городских храмов. Впрочем, что с того? Ведь у кого еще в Михайловске можно отреставрировать старые или заказать новые иконы, как не у Бориса Жохова? Вдобавок, православным клиентам он делает десятипроцентную скидку. А священнослужителям — даже двенадцатипроцентную, по числу избранных Христовых апостолов. Ну как после этого не вести с ним дела?
 
Вот и сейчас отец Анатолий явился к Жоху не просто так, а по делу. Приближался день памяти Архистратига Михаила — именины Богоспасаемого града Михайловска и престольный праздник нового кафедрального собора. К этим торжествам в мастерских Бориса Жохова были заказаны иконы, которые по случаю сего двойного праздника епископ Михайловский и Наволоцкий Гедеон намеревался презентовать благодетелям и высокопоставленным городским чиновникам, дабы сим даром подвигнуть их на новые милости и щедроты. И отец Анатолий приехал к Жоху, чтобы забрать готовый заказ.
 
Получив и осмотрев иконы, отец наместник уже собирался отправиться восвояси. Но тут Жох любезно предложил ему:
 
— Ну что, отче, вспрыснем заказик?!
 
Разумеется, отец Дуболом не заподозрил подвоха. Вспрыснуть завершенное дельце — дело святое. Вдобавок, коньяк у Жоха был отменный: «Амбассадор», по возрасту — почти ровесник отца Анатолия[6]. Отчего бы не выпить?
 
Разлив по стопкам благоуханный напиток цвета темного янтаря, они выпили его, не чокаясь. Некоторое время длилось то молчание, о котором в народе говорят: «ангел пролетел» или «милиционер родился». И вдруг Жох, словно вспомнив что-то важное, подошел к окну, взял с подоконника некий предмет и протянул его отцу Анатолию:
 
— Что ты думаешь по этому поводу? — резко спросил он.
 
И хотя это была всего лишь икона, терпко пахнущая еще не высохшими красками, священник уставился на нее как на чудо чудное, диво дивное. Да тут и было чему подивиться!
 
На иконе был нарисован бородатый старец в белой рубахе и белых портах чуть ниже колена. В правой руке он держал большой крест, а в левой — хартию, на которой славянской вязью было начертано: «прославлю прославльшего мя». За спиной старца, точь-в-точь как на старинной соборной иконе Архистратига Михаила, раскинулся град Михайловск. Однако то был не старый Михайловск, с храмами и монастырями, разрушенными в послереволюционное лихолетье, а вполне узнаваемый, современный город с многоэтажными домами, включая местный небоскреб, увенчанный телевышкой. А одесную и ошуюю от старца были изображены офис фирмы «Колосс» и особняк его владельца господина Колосова.
 
— Что эт-то за фигня? — пробормотал наконец-то обретший дар речи отец Анатолий. — Это что за персонаж такой?
 
— Прикинь! — ответствовал Жох, довольный замешательством священника. Ибо это повышало шансы на то, что дальнейший разговор с отцом Дуболомом не окажется бесполезным. — Тут ко мне неделю назад Колос завалился. И заказал икону своего прадедушки. Вот это он и есть. — закончил он, разливая по стопкам коньяк.
 
Отец Анатолий машинально осушил стопку, едва не поперхнувшись от волнения. И лишь после этого начал приходить в себя.
 
— Похоже, у Колоса от бабла крышу снесло. — предположил он. — А что у него за дед такой, чтобы его на иконах писать?
 
— Да, какой-то старец-рецидивист был…
 
— В каком смысле?
 
— Типа мощный чудотворец.
 
— Но ты говорил Колосу, что, если без канонизации, то никакой он не святой!?
 
— Ну, так за чем же дело стало? — осторожно поинтересовался Жох.
 
— Ты хоть представляешь себе, какой это геморрой?! — вскинулся отец Анатолий.
 
— Короче: сколько это будет стоить? — почти слово в слово повторил Жох вопрос, который господин Колосов вчера задал ему самому.
 
— От меня здесь мало что зависит. — честно признался отец Анатолий. — Это с Владыкой решать надо.
 
— Понятно. Озадачу клиента. А сам-то сможешь помочь?
 
— Ну, а мне-то какой интерес всем этим заморачиваться? — спросил отец Анатолий, наливая себе третью стопку.
 
— Так ты же в курсе, сколько у Колосова бабла! Если тема прокатит, он и тебя, и меня отблагодарит. Ну как?
 
— Надо еще разобраться, что у него там за кандидат в святые нарисовался… — отец Анатолий едва успевал отвечать на вопросы, которыми бомбардировал его ушлый Жох.
 
— И что тебе нужно, чтобы разобраться?
 
— Житие его нужно. А нет, так чтобы было. У тебя есть, кому этим заняться?
 
— Найду без проблем. — успокоил его Жох. В чем-чем, а уж в этом-то он не сомневался…
 
— Ну ладно, давай по последней и разбегаемся. — пробормотал отец Анатолий, явно спеша уйти от очередного вопроса. Не ведая, что Жох уже выяснил все, что ему требовалось.
 
Когда священник ушел, Жох осушил до дна недопитую рюмку коньяку. Он был доволен разговором. Еще бы! Ведь все идет по его плану! Теперь нужно встретиться с заказчиком…
 
* * *
 
Разумеется, с господином Колосовым Жох держал себя совсем иначе, чем с отцом Анатолием. И был сама учтивость. Пусть колосс михайловского бизнеса думает, что Борис Жохов из кожи вон лезет, чтобы выполнить его желание. Откуда ему догадаться, что на самом деле Жох старается прежде всего для собственной выгоды!
 
— Я тут, Василий Петрович, по поводу вашего дела с настоятелем собора побеседовал. — доложил он тому, кого за глаза запросто звал Колосом. — И он мне сказал, что в принципе, все это возможно. Однако в этом направлении придется поработать.
 
— Боря, я тебя услышал. — ответствовал господин Колосов тоном божества, снисходящего до разговора с простым смертным. — Все, что нужно от меня — получишь. Когда приступишь?
 
— Так ведь уже приступил, Василий Петрович…
 
— О-кей. Что тебе на этом этапе понадобится?
 
— Настоятель сказал, что надо написать житие вашего прадедушки. То есть, собрать воспоминания о нем. — пояснил Жох, не без оснований предполагая, что господину Колосову незнакомо слово «житие».
 
— Нет проблем.
 
С этими словами правнук старца-чудотворца выдвинул ящик письменного стола и протянул Жохову тетрадку в черном коленкоровом переплете.
 
— Что это? — спросил Жох.
— Бабкины воспоминания.
 
— Дневник?
 
— Нет. (по правде сказать, господин Колосов так и не удосужился прочесть пресловутое житие старца Василия…) Этого достаточно? — поинтересовался он, наблюдая, как Жох просматривает тетрадку.
 
— Да, по ходу пока хватит. — отозвался антиквар.
 
— Тогда удачи! — бросил господин Колосов, поглядывая на часы. — А то у меня сейчас встреча с поставщиками запланирована. Пока, Боря! Держи меня в курсе.
 
От господина Колосова Жох поехал в редакцию «Двинской волны» к журналисту Ефиму Абрамовичу Гольдбергу, более известному под псевдонимом Евфимий Михайловский. С этим человеком, чьи убеждения всецело зависели от личной выгоды, Жоха связывало давнее и взаимовыгодное сотрудничество. Ибо каждому жоху полезно иметь под рукой такого виртуоза пера и прелюбодея мысли, каковым был журналист Ефим Гольдберг.
 
— А-а, Борис Семенович! — приветствовал Жоха Ефим Гольдберг, отрываясь от компьютера, на котором он что-то печатал, барабаня по клавиатуре со скоростью заправской машинистки. — Мое почтение! Какими судьбами?
 
Однако практичный Жох не стал тратить время на разговоры со словоохотливым до болтливости потомком Авраама. Ведь позавчера они уже все обсудили…
 
— Это по поводу нашего дела. — бросил он, протягивая журналисту тетрадку, полученную от господина Колосова. — Полистай на досуге. Через неделю все должно быть готово.
 
Кратко и по делу.
 
* * *
 
Спустя семь дней в офисе Жоха раздался телефонный звонок.
 
— Мое почтение, Борис Семенович! — раздался в трубке дребезжащий старческий тенорок Ефима Гольдберга. — А у меня все готово…
 
— О-кей. — отозвался Жох. — Тогда давай у меня вечером…
 
На дворе еще не успело стемнеть, как Ефим Гольдберг был уже у Жоха.
 
— Ну, Борис Семенович, и позабавили же вы меня! — заявил он с порога.
 
— И чем же? — поинтересовался Жох.
 
— Да это же просто бомба!
 
— В каком смысле? — поинтересовался Жох.
 
— А вы, Борис Семенович, сядьте! Сядьте, а то упадете! — затараторил Ефим Гольдберг. — А я вам кое-что зачитаю.
 
Он извлек из портфеля ту самую тетрадку в черном коленкоровом переплете, которую неделю назад получил от Жоха, а Жох — от господина Колосова. И принялся читать нарочито серьезным тоном:
 
— Старец Василий был сосудом избранным еще до рождения своего. Как-то раз шла его мать по улице, и встретилась ей одна женщина, да не простая. Поклонилась ей и говорит:
 
«-Не тебе я кланяюсь, а тому, кого ты в себе носишь. Велик он будет у Бога, благодати от Него получит много, многих от грехов спасет, в рай за собою приведет».
 
 Когда же старец родился, то не только по средам и пятницам материнского молока не вкушал, а даже по понедельникам. В те же дни, когда его мать в женской нечистоте была, он ей не давал себя касаться. Таковую имел младенец старец Василий ревность о чистоте душевной и телесной…

Жох поморщился.
 
— Бред какой-то…
 
— А вы погодите, Борис Семенович, погодите! Дальше еще занятней будет! — обнадежил его Ефим Гольдберг, перелистнув несколько страниц. После чего продолжил:
 
— …И пошел юноша старец Василий по городам да по деревням, по церквям да монастырям, слово свое миру возвещать. И отовсюду-то его гнали. Ибо сказано, что все, хотящие благочестиво жить — гонимы будут[7]. Тогда вернулся он в Михайловск. Тут приняла его в свой дом одна девица, именем Глафира, из которой он изгнал блудного беса.
 
— Интересно, как он это сделал? — усмехнулся Ефим Гольдберг, прервав чтение. — Как в «Декамероне»? «У тебя — ад, у меня — дьявол, так вот давай станем загонять моего дьявола в твой ад»… Да это еще что! Похоже, он этим чертогоном занимался, так сказать, в массовом порядке. Вот послушайте:
 
— Потом приходили к старцу и другие жены и девицы, грешной плотью томимые. Ибо великую силу имел он на блудного беса. И всех он исцелял и благословлял жить в посте и молитвах, во златой трубе и гуслях хвалу Господу воздавать, и не искать супружества плотского, греховного, а взыскать супружества духовного. И нарек их своими возлюбленными невестами, сестрицами-голубицами. А благочестивую и мудрую деву Глафиру, которую он первой исцелил, поставил над ними матушкой.
 
— То есть, маман… — резюмировал журналист с циничной ухмылкой. — Ай да старец! Ну, что я вам говорил, Борис Семенович? Бомба!
 
Жох молчал. Не дожидаясь ответа, Ефим Гольдберг опять зашуршал страницами тетрадки. И с деланной слезой в голосе стал читать дальше:
 
— …И был старец осужден судом неправедным и заточен в монастырь. — Остались сестрицы-голубицы без него, как овцы без пастуха. И пребывали денно и нощно в великой скорби о нем, ни еды, ни пития, ни сна не вкушая, а матушка Глафирушка — паче всех прочих. Ибо больше всех любила она своего духовного супруга старца Василия. Тогда старец явился ей в видении и сказал:
 
«-Не скорби, возлюбленная горлица моя! И утешь моих сестриц-голубиц. Ибо разлука эта послана вам во испытание. И кто его вытерпит — тому будет великая радость по пришествии моем. А кто усомнится и отпадет от меня — погибнет, как ветка, от древа отломленная, если не покается и вновь ко мне с верой не обратится».
 
Рассказала матушка Глафирушка свой сон сестрицам-голубицам, и утешились они, что старец Василий духом с ними пребывает. А тут еще одно чудо случилось: младшая из голубиц, Анной ее звали, вдруг сделалась больна чревом. Позвали к ней врачей, да только те лишь руками развели: мол, знать не знаем, что за хворь такая, и в книгах наших такой болезни нет. Тогда говорит ей матушка Глафирушка:
 
— Не иначе, сестрица, как тебе эта болезнь за какой-то тайный грех послана. Да смотри, то ли еще по смерти будет! Здесь муки временные, там же будут вечные! Покайся, пока не поздно, а мы будем старца Василия молить, чтобы он тебя простил и помиловал!
 
Тут Анна и покаялась, что по внушению лукавого усомнилась в святости старца Василия и хотела в мир уйти. И, как покаялась она в этом, вышло у нее из чрева чудище студенистое с ребрами. Вот каковы плоды греха!
 
— Ну-ну… — съехидничал потомок Авраама. — Интересно, куда они этот плод греха девали? И от кого он был. Впрочем, тут есть кое-что позанятней. Сейчас найду… А-а, вот оно:
 
— «…И было старцу откровение, что грядет новый потоп. И в том потопе погибнет град Михайловск за грехи живущих в нем. Тогда сел старец Василий на ероплан и полетел на небо. И там беседовал с Богом, как второй Моисей. И умолил не губить город, чтобы вместе с грешниками не погибли и праведники. Так пощажен был град Михайловск за молитвы старца Василия…» Что скажете, Борис Семенович?! Самый замечательный безбожник не придумает шарж кощунственней[8], чем такие благочестивые сказки церковников! Но это еще что! Дальше — еще похлеще!
 
«-Напоследок же стяжал старец венец мученический. О чем сам матушке Глафирушке в тайной ночной беседе предсказал: се, приближается час, когда взят я буду от вас и предан смерти, и по смерти явлюсь к вам от востока, аки солнце. И в ту же ночь взяли его слуги велиаровы, и всадили в темницу, и там он умре. Тогда умолили сестрицы-голубицы выдать ему тело старца. И, омыв его слезами, яко многоценным миром, погребли возле храма Преображения Господня, куда старец Василий молиться ходил и им туда ходить заповедал, ибо только там благодать пребывает, а в других храмах ее нет, потому что служат в них не пастыри, а наемники, не верующие в него. Сами же пребывали в чаянии скорого его восстания из мертвых. И многие из них усомнились тогда, ибо медлил старец явиться к ним. Не ведая, что тем самым испытывает он веру их. Ибо лишь маловерный сомневается, а истинно верующий ни в чем сомнения не знает, но, как дитя, всему верует, наипаче тому, что превыше людского разумения.
 
На пятый же день по кончине своей явился старец матушке Глафирушке и сказал ей:
 
«Не плачь, голубица моя избранная. И скажи сестрам: что вам в моем телесном восстании из мертвых? Плоть немощна, дух же бодр[9]. А духом я всегда с вами пребываю. Да еще скажи им: как впадут они в скорбь, пусть пойдут на мою могилку, да попросят меня: батюшка старец Василий, помоги! И я им помогу. И да будет ведомо всем: кто меня почитает, того я сам прославлю и возвеличу еще в этой временной жизни. В жизни же вечной будет он там, где ныне я сам пребываю».
 
— А напоследок вот еще такое пикантное чудо от могилки нашего старца. — Ефим Гольдберг вновь зашуршал страницами. — Ага! Вот оно:
 
«-Была в нашем городе некая женщина. И не было у нее детей. Ибо муж ее был по мужской части слабосилен. Тогда, услышав от сестриц-голубиц о чудесах старца Василия, взяла она мужнины подштанники и возложила на его могилку, чая получить желаемое. После чего вернулась в дом свой. И в положенный срок родился у нее сын, которого она назвала в честь старца Василия, ибо верила, что это он послал ей дитя, и говорила, что даже с лица он похож на него…» Ну, и что вы на все это скажете, Борис Семенович? Бомба, просто бомба! Разве не так?!
 
— Да-а-а… — только и смог произнести Жох, потрясенный услышанным.
 
— То-то и оно. — подтвердил Ефим Гольдберг. — Вы теперь поняли, Борис Семенович, с чем мне пришлось работать? А потому не мешало бы и накинуть сверх договоренности.
 
— Ну, здесь все от заказчика будет зависеть. — ответил Жох, в очередной раз подивившись умению лукавого потомка Авраама сводить любое дело к пресловутому гешефту. — Сам понимаешь, я только посредник.
 
— Понятное дело. — согласился Ефим Гольдберг. — Но вы уж как-нибудь там постарайтесь объяснить клиенту: мы — люди творческие, кормимся не от сохи — от пера. Не сеем, не жнем, но собираем в житницу…
 
— Да не прибедняйся, старче! — оборвал его Жох. — Тебе ли плакаться? Ты ведь у нас один такой великий уцелел…
 
Эти слова напомнили журналисту Ефиму Гольдбергу о том, что до сих пор заставляло его содрогаться от страха. А именно — о злополучной кампании по выборам губернатора Михайловска. Тогда он на свою беду поддержал кандидата от оппозиции Валерия Малыгина. Однако победителем оказался другой кандидат: Юрий Кузнецов, без промедления и жалости расправившийся со своими противниками. Ефиму Гольдбергу еще повезло: его всего-навсего осудили за публикацию документов, связанных с противозаконной деятельностью нынешнего губернатора. Поскольку следствие установило, что оные документы являются поддельными. И он бы еще отбывал срок в ИК №…, если бы не Борис Семенович Жохов, выхлопотавший ему УДО[10]. А вот Валерию Малыгину повезло-таки куда меньше, и теперь он спит вечным сном на одном из городских кладбищ. Что до господина Колосова, правнука пресловутого старца Василия, то кто не знает — они с михайловским губернатором Юрием Кузнецовым — лучшие друзья! Нет уж, лучше лишний раз не искушать судьбу и не напоминать о себе, кому не надо! Береженого Бог бережет!
 
Что до Жоха, то он уже обдумывал следующий ход в задуманной им хитроумной партии, где Ефим Гольдберг был всего-навсего жалкой пешкой. Впрочем, и все остальные участники этой партии, включая самого господина Колосова, в ней являлись всего лишь фигурами. А игроком был Жох!
 
* * *
 
На следующее утро Жох поехал на старое городское кладбище, к Преображенскому собору. Правда, не спозаранку, к началу Литургии, а часам к одиннадцати, когда, по расчетам Жоха, служба в храме должна была завершиться.
 
Он рассчитал верно. Служба уже кончилась. Подойдя к правому клиросу, возле которого висела старинная икона Архистратига Михаила на фоне хранимого им града Михайловска, Жох поставил на подсвечник купленную свечку. И застыл перед иконой, так что со стороны могло показаться — он погружен в молитву. Однако на самом деле Жох был погружен в ожидание. И время от времени косился на полуоткрытые южные врата соборного иконостаса, откуда имел обыкновение выходить отец Анатолий. Пора бы уж! Чего он медлит?! Прежде такого за ним не водилось…
 
Свечка, поставленная Жохом, уже успела догореть, когда отец Анатолий наконец-то соизволил выйти из алтаря. Однако отчего-то не через южную дверь, а через северную[11]. Мало того, сделал вид, что не заметил Жоха, метнувшегося к нему под благословение.
 
 — Давай у тебя через пару часиков. — бросил он на ходу. 
 
— Меня сейчас Владыка ждет.
 
И прошел мимо Жоха, как величественный океанский лайнер проплывает мимо пляшущей на волнах рыбачьей лодчонки. Впрочем, Жох умел ждать…
 
Вот только то ли часы у отца Анатолия безбожно опаздывали, то ли его задержали некие насущные дела, однако Жох прождал не два часа, а уже пять с лишним. А отец Анатолий словно в воду канул. Но почему? Что случилось?
 
Раздумья Жоха оборвал телефонный звонок.
 
— Боря, извини, давай как-нибудь в следующий раз. — По озабоченному тону отца Анатолия Жох понял: их встрече помешало какое-то чрезвычайное происшествие. — У нас тут в котельной насос полетел. Надо срочно найти бабки на замену.
 
Жох понял: вот она, награда за долгое ожидание. Теперь-то отец Дуболом поубавит спесь и станет гораздо сговорчивей! Мало того: уговорит кое-кого еще…
 
— А какова цена вопроса? — поинтересовался он.
 
— Без малого четверть ляма! — послышалось в ответ. — А где мне их сейчас взять?!
 
— Толя, я, кажется, знаю, как тебе помочь. — успокоил его Жох. — Приезжай. Прямо сейчас. Я тебе помогу.
 
Спустя пятнадцать минут они уже сидели в офисе у Жоха и оживленно обсуждали нюансы предстоящей встречи с Владыкой Гедеоном. В итоге было решено, что отец Анатолий будет, так сказать, «начальствовать в слове»[12]. Проще говоря, возьмет на себя все вопросы согласования с Владыкой их общего и взаимовыгодного дела. Ну, а если по ходу их беседы возникнут некие дополнительные вопросы, то на них ответит Жох.
 
Не было бы счастья, да несчастье помогло!
 
(окончание следует)
 
Монахиня Евфимия Пащенко
_________________
 
[5]Это — русская народная сказка «Похороны козла». Истории на подобный сюжет существуют у ряда народов (например, французская басня (фаблио) «Завещание осла»).
 
[6]То есть, по времени выдержки.
 
[7]Перифраз из 2 Тим. 3, 12. В связи с этим можно вспомнить английскую поговорку: «диавол для своей цели и Писание процитирует».
 
[8]Неточная цитата из стихотворения В. Маяковского «6 монахинь»: «самый замечательный безбожник не придумает кощунственнее шарж».
 
[9]Перифраз из Мф. 26, 41.
 
[10]Условно-досрочное освобождение. О том, как и зачем Жох это сделал, написано в рассказе «А виноват интернет…»
 
[11]Здесь имеются в виду так называемые дьяконские врата (во время Богослужения через них чаще всего проходят диаконы, священники — реже, а архиереи — никогда). На них изображаются Архангелы Михаил и Гавриил или святые диаконы: первомученик архидиакон Стефан и святой мученик архидиакон Лаврентий. Если встать лицом к иконостасу, то северные врата будут слева (и слева от Царских Врат) а южные — справа. В некоторых храмах (и в иконостасах приделов) есть только одни диаконские врата — северные.
 
[12]Деян. 14, 12.
30 сентября 2019   Просмотров: 3 761