РОДИТЕЛИ... Проникновенные рассказы В.Н. Крупина о материнской молитве, подвиге отцовства и сыновнем почтении

Во Святую Четыредесятницу – дни Великого Поста, подвига духовного, подвига покаяния и благотворения ближним – Церковь призывает верующих быть в теснейшем союзе христианской любви и мира не только с живыми, но и с умершими, совершать в назначенные дни молитвенные поминовения отшедших от настоящей жизни. Во вторую, третью и четвертую великопостные субботы совершается всеобщее поминовение усопших. По этому случаю публикуем несколько трогательных рассказов разных лет нашего дорогого и глубокоуважаемого постоянного автора, Владимира Николаевича Крупина.      

МОЛИТВА МАТЕРИ       
    
      
«Материнская молитва со дна моря достанет» – эту пословицу, конечно, знают все. Но многие ли верят, что пословица эта сказана не для красного словца, а совершенно истинно, и за многие века подтверждена безчисленными примерами?      

Отец Павел, монах, рассказал мне случай, происшедший с ним недавно. Он рассказал его, как будто все так и должно было быть. Меня же этот случай поразил, и я его перескажу, – думаю, что он удивителен не только для меня.
     
На улице к отцу Павлу подошла женщина и попросила его сходить к ее сыну. Исповедать. Назвала адрес.
     
«А я очень торопился, – сказал отец Павел, – и в тот день не успел. Да, признаться, и адрес забыл. А еще через день рано утром она мне снова встретилась, очень взволнованная, и настоятельно просила, прямо умоляла пойти к сыну. Почему-то я даже не спросил, почему она со мной не шла.
     
Я поднялся по лестнице, позвонил. Открыл мужчина. Очень неопрятный, молодой, видно сразу, что сильно пьющий. Смотрел на меня дерзко, я был в облачении. Я поздоровался, говорю: „Ваша мама просила меня к Вам зайти“. Он вскинулся: „Ладно врать, у меня мать пять лет как умерла“. А на стене ее фотография среди других. Я показываю на фото, говорю: „Вот именно эта женщина просила Вас навестить“. Он с таким вызовом: „Значит, Вы с того света за мной пришли?“ – „Нет, – говорю, – пока с этого. А вот то, что я тебе скажу, ты выполни: завтра с утра приходи в храм“. – „А если не приду?“ – „Придешь: мать просит. Это грех – родительские слова не исполнять“.
     
И он пришел. И на исповеди его прямо трясло от рыданий, говорил, что он мать выгнал из дому. Она жила по чужим людям и вскоре умерла. Он даже и узнал-то потом, даже не хоронил.
     
А вечером я в последний раз встретил его мать. Она была очень радостная. Платок на ней был белый, а до этого темный. Очень благодарила и сказала, что сын ее прощен, т. к. раскаялся и исповедался, и что она уже с ним виделась. Тут я уже сам, с утра, пошел по его адресу. Соседи сказали, что вчера он умер, увезли в морг».
     
Вот такой рассказ отца Павла. Я же, грешный, думаю: значит, матери было дано видеть своего сына с того места, где она была после своей земной кончины; значит, ей было дано знать время смерти сына. Значит, и там ее молитвы были так горячи, что ей было дано явиться и попросить священника исповедать и причастить несчастного раба Божия. Ведь это же так страшно – умереть без Покаяния, без Причастия.      

И главное: значит, она любила его, любила своего сына, даже такого, пьяного, изгнавшего родную мать. Значит, она не сердилась, жалела и, уже зная больше всех нас об участи грешников, сделала все, чтобы участь эта миновала сына. Она достала его со дна греховного. Именно она, и только она – силой своей любви и молитвы.  
    
РОДИТЕЛИ       
    
      
Виноват и каюсь, что не смог так, как бы следовало, написать об отце и матери. Писал, но не поднялся до высоты понимания их подвига, полной их заслуги в том, что чего-то достиг. Ведь писатели-то – они, а не я, я – записчик только, обработчик их рассказов, аранжировщик, так сказать.
     
И много в завалах моих бумаг об отце и матери. И уже, чувствую, не написать мне огромную им благодарность, чего-то завершенного, так хотя бы сохранить хоть что-то.
     
Читаю торопливые записи, каракули – все же ушло: говор, жизненные ситуации, измерение поступков. Другие люди. «До чего дожили, – говорила мама, страдавшая особенно за молодежь, – раньше стыд знали, а сейчас, что дурно – то и потешно». – «Да, – подхватывал отец, – чего еще ждать, когда юбки короче некуда, до самой развилки. Сел на остановке на скамье, рядом она – хлоп, и ноги все голые. У меня в руках газета была, я ей на колени кинул: на, хоть прикройся. Она так заорала, будто режут ее. И, знаешь, мамочка, никто, никто меня не поддержал».      
Запишу рассказ мамы о предпоследнем земном дне отца.
     
«Он уже долго лежал, весь выболелся. Я же вижу: прижимает его, но он всю жизнь никогда не жаловался. Спрашиваю: „Коля, как ты?“ Он: „Мамочка, все нормально“. А отойду на кухню, слышу – тихонько стонет. Весь высох.
     
Подхожу накануне, вдруг вижу, он как-то не так глядит. „Что, Коля, что?“ А он спрашивает: „А почему ты платье переодела? Такое платье красивое“. – „Какое платье, я с утра в халате“. – „Нет, мать, ты была в белом, подошла от окна, говоришь: ‘Ну что, полегче тебе?’ – ‘Да ничего, – говорю, – терпимо’. Говоришь: ‘Еще немного потерпи, скоро будет хорошо’. И как-то быстро ушла. Говорю: „Отец, может, тебе показалось?“ – „Да как же показалось, я же с утра не спал“.   
   
Назавтра, под утро, он скончался. Был в комнате один. Так же, как потом и мама, спустя восемнадцать лет, тоже на рассвете, ушла от нас.
     
Великие люди – мои родители.
     
«…И О ВСЕХ, КОГО НЕКОМУ ПОМЯНУТИ»       
    
   
Оттого, может быть, так тянет к себе кладбище, что оно означает для кого ближайшее, для кого отдаленное, но для всех – неминуемое будущее. Ходишь по дорожкам, вроде как выбираешь себе место. Тихо, спокойно и на тесном городском, и, конечно, на просторном сельском. Кресты, памятники, оградки. Засохшие живые цветы и выцветшие искусственные.  
    
Особенно хорошо на кладбище поздней осенью. Выпало немного снега, он лежит светлыми пятнами между могил. И всюду – золотая пестрота умирающих листьев.
     
Но ни мрамор памятников, ни громкие фамилии лежащих под ними так не останавливают и так не волнуют меня, как безымянные холмики чьих-то могил. Кто там в земле? Кто-то же плакал здесь, кто-то же приходил сажать безсмертники, поливать цветы. И почему больше не приходят? Где они? Умерли и сами? Уехали? А, может, просто так задавлены жизнью, что и умирать не думают и сюда не ходят.      

В Димитриевскую родительскую субботу отец Александр служил панихиду. Я ему помогал. Перед началом написал большущий список имен своих родных и близких, уже ушедших в глубины земли. Но у самого батюшки списки поминаемых были вообще огромными, целые тетрадки имен усопших, убиенных за Царя и веру, за страну нашу Российскую пострадавших. Батюшка читал и читал. Торопливо взглядывал я на них: там значились имена воинов, младенцев, и безчисленные ряды имен, имен, имен… Иногда грамотно: Иоанна, Симеона, Евфимия, Иакова, а иногда просто: Фисы, Пани, Саши...    
  
Так вот, зачем я все это вспомнил? Именно – из-за одних слов батюшки. Заканчивая поминовение, он, принимая в руки кадило и вознося его молитвенный дым, возгласил: «Молимся Тебе, Господи, и о всех православных, кого некому помянути».      
И вот это «некому помянути» довело до слез.
     
Но как же некому? А мы? Мы, предстоящие престолу, в купели крестившиеся, как и те, безымянные для нас, но Господу ведомые? Мы же повторяем слова: «Имена же их Ты, Господи, веси». Мы же с ними встретимся, мы же увидимся.  
    
Будем поминать всех от века почивших. Как знать, может, и наши могилки травой зарастут. Вдруг да и нас, кроме Господа, будет некому помянути.
18 апреля 2019   Просмотров: 604