ПОХОРОНЫ ШУКШИНА. Из книги священника Виктора Кузнецова «Всюду Бог!»



Михаил соскочил с трамвая, помчался за троллейбусом.
Двадцать минут назад под ругань и угрозы мастера, он вылетел из цеха и вскочил в трамвай. И эту решимость ухода с работы и гонки на транспорте вызвали слова Надюхи из ОТК, которая благодаря своим тусовкам среди богемы, была в курсе всех событий. Она то и сообщила, что сегодня в Доме Кино, у Белорусского, в 12 часов дня состоится прощание с Василием Макаровичем Шукшиным.

Она продолжала ещё чего-то рассказывать, но Михаил оглушённый стоял и соображал, как быть… Если бы она сказала ему об этом вчера, или об этом громко сообщили газеты, то можно было ещё вечером или сегодня утром позвонить кому-нибудь, чтобы его подменили. А сейчас как быть?! Через две минуты прозвенит звонок и нужно будет запускать станки. Мастер видел его здоровым и весёлым.

Пока лихорадочно соображал, прозвенел звонок. Он машинально нажал кнопку станка. Шпиндель вертелся впустую, без детали. От оцепенения его освободил окрик мастера. Михаил вздрогнул и мимикой и руками показал ему, что что-то не ладится. Постояв ещё немного, он убавил обороты, вставил деталь и дёрнул ручку под суппортом. Резец двинулся к детали. Таким же путём он пустил в ход и второй станок. Минут десять он так оцепенело и машинально выполнял нехитрые операции. Потом остановил станки. И глядя застыло перед собой, пошёл вон из цеха. Его окрикнул мастер, потом догнал, схватил за плечо, но Михаил пёр вперёд. Мастер отскочил от него как мячик и взорвался потоком мата и угроз. Это не подействовало. Михаил, будто с вложенной в него неукоснительной программой, сбросил на ходу рабочую куртку и выйдя на заводской двор, двинулся в стону проходной.

Долго пересаживаясь с транспорта на транспорт, он добрался до центра города и выскочил из очередного троллейбуса не доезжая до Белорусского вокзала. Перешёл улицу и углубился в мелкие улочки, отыскивая новый Дом Кино. Уже подходя, он увидел скопление спешащих в одном направлении прохожих и гудящий транспорт. Он перебежал улицу и быстро пошёл за ними. Подошёл к дому на Васильевской, у которого, несмотря на раннее время, уже собрались люди. До означенного часа Прощания было более полутора часов!

Из окружающих домов выглядывали в окна жильцы и служащие.

Михаил оказался в гуще группы молодых людей, которые вдруг рванулись вперёд. Он помчался с ними и увидел, как наперерез им бежали с металлическими барьерами милицейские чины. Основа группы, успела перебежать к самому Дому и втесаться в плотную гущу стоящих у дверей Киноцентра. Группа влилась в большой людской поток, который не пропускали внутрь. Они стояли большим человеческим скоплением у дверей, посреди своеобразного загона. Сдерживаемые отовсюду «стражами порядка», поначалу надеясь, что их ещё пропустят к дверям. Но их надёжно охраняли милиционеры под бдительным присмотром нескольких «гражданских».

К стоящим у входа пытались перебегать через дорогу и другие, но их ловко перехватывали и прогоняли необычно ретивые в этот день, советские ещё милиционеры. Отсекая барьерами большую массу собравшихся, стоящих у Дома кинематографистов никого не подпуская.

Вскоре и на большую группу у входа надвинулась цепь милиционеров. Шестеро их чётко, со знанием дела, как нож, врезалось в середину группы. С тумаками прорезая, двигалось вперёд. Действовали они, на удивление по тем временам натренировано и очень жестоко. Через десять с небольшим лет, это вспоминается уже как обыденное, «нормальное». Вооружённые горбачёвскими «демократизаторами»-дубинками ельцинские мясники, сатрапы власти, сентября-октября 93-го года, на Манежке, в Кондопоге, Бирюлёве и других местах, показали ещё бо̀льшее «мастерство» и жестокость.

Разрезав основную массу людей у входа в Дом Кино на две части, умело и отработанно одну половину милицейские тотчас же оттеснили к стене Дома. Другую, стали с ещё большим рвением и ожесточением локтями и кулаками расчленять на более мелкие и растаскивать в стороны. Послышались крики, возгласы боли и возмущения. Но служители «порядка», хладнокровно и безстрастно отрывали и отшвыривали всех без разбора.

Одна из женщин, отлетев в сторону, ударилась головой о железные трубы металлического щита с «анонсом» очередной кинобелиберды, какого-то очередного «учителя». Поверженная вскричала, но безстрастный сержант шваркнул туда и пожилого мужчину. Рядом также профессионально «работали» его соратники.

– Изверги!
– Я приехал сюда с Урала. Простоял два часа…
– Отпустите меня!!
– Негодяи!
– Зачем вы так обращаетесь с нами?!
– Отпустите меня! Мне больно!!
– Почему не пускаете?
Один только из запыхавшихся бойцов с народом, не прерывая своих действий, процедил сквозь зубы:
– У нас такой приказ! Мы исполняем.
– На такого человека всего два часа выделили!.. На генералов по три дня доступ, а тут?!..
– Тут не генерал, – мрачно бросил другой милицейский.
– Сколько народу пришло! Почему нельзя как следует, по-человечески всё организовать?
– Тебя не спросили! – рявкнул третий из «силовиков».
– И мёртвому не дают свободы от «порядков».
– Особенно старается вон тот полковник. Сразу видно, хватка у него на Лубянке выработалась.
– Поосторожней, заберут…
– А ну их! Я из Сибири приехал. Думал, тут всё как у людей… А здесь…
– Ой! Да что же вы так зверствуете, молодой человек!!..
– Не трожьте меня! Я же женщина. Что же вы, как звери ведёте себя?
– Кто-о-оо?!..
– Гражданка, не удивляйтесь, перед вами офицер советской милиции.
– Эй, умник, ну-ка сюда!
– Осторожней!
– Да, одним словом – андроповщина. Ничего не скажешь.
– Не удивляйтесь, вам же ответили, не обслуживавший их «генерал», и не обкомовец, не их масти, а посему, так его хоронят. Без почтения к нему и к тем, кто пришёл проводить его…
– Трудно ему было пробивать всё это.
– Да, уж...
Начали подходить парочками и отдельные расфрачённые, разукрашенные персоны. С ними милицейские, шустренькие мальчики и тётеньки при входе обходились учтиво, подобострастно. Расталкивая, как попало, устраивая им широкий проход.

К подъезду Дома подъехал похоронный автобус. Из него вылез шофёр, деловито открыл сзади люк для гроба, проверил направляющие, по которым выкатили закрытый гроб с телом великого сына России.

По-деловому, быстренько приставленные для этого мужчины унесли гроб с телом Шукшина в одну из боковых дверей Дома кино.
Подъехали ещё грузовые машины со стойками для венков.

Поспешали большими группками, запаздывающие надменные размалёванные «художники» и прочие бездельники, завсегдатаи всяких «просмотров».
«И эти вот пигмеи терзали Шукшина. Указывали ему, что и как делать, а что нельзя…» – подумал с горечью Михаил.
Ждали недолго. Всего за час провернули «мероприятие» устроители.

Вышли из Дома кино важные, холёные музыканты во фраках с музыкальными инструментами. Пережидая начала, они по-деловому разбились на группки для бесед и анекдотов. Двое лощёных музыкантов, были в кокетливых шляпках.
– Эй, вы, а ну снимите шляпы, – выкрикнул им чудом оставшийся у Дома Михаил.
Его поддержали:
– Снимите!
– Артисты вшивые.
– Для них сегодня – праздник. Такую глыбу завалить!..
Те двое ухмыляясь, характерной речью с картавинкой посмеивались между собой, будто не замечали требований.
– Лейтенант, подойдите к ним. Заставьте их снять шутовские хасидские шляпы. Что это за демонстрация презрения? – попросил Михаил одного из милицейских.

Лейтенант, до этого весьма неделикатно «работавший» по отношению к людям, на этот раз был деликатен по отношению к хамоватым артистам и не двинулся с места.

– Там, наверху, и по отношению к этим клоунам на похоронах, вот где порядки наводить надо, а не избивать людей, – бросил кто-то.
– Как же! Будут трогать они этих.
– Свои.
– А ну, разговорчики!
– Ой! Как в казарме.
– Да, бедный Василий Макарович. Как же они его травили… Доконали.

Из Дома кино вышел человечек и взмахнул рукой. Оркестр грянул похоронный марш. Несмотря на фальшь халтурщиков от музыки, медь сама по себе возымела действие. Заставила многих прижать платки к глазам, брызнувшим слезами скорби.

Чинно вынесли гроб, с утопающим в цветах лицом такого знакомого и уже отдалённого от нас, впервые спокойного, истерзанного до предела нерусской властью Василия Макаровича Шукшина. Настоящего Художника, человека с необыкновенно горячим сердцем и отзывчивостью на боль и скорби соотечественников. Великого гражданина своего Отечества.

Гроб чуть опустили и втолкнули в автобус.
За гробом вели едва живых родственников. Крестьянку в простоте и крепости, – добрую русскую мать. На ней не было фанаберии и от кинематографической и писательской славы её сына. Как не было этого никогда и на самом Василии Макаровиче. Самом простым, самом естественным, самом правдивым из блошиной богемы, которая искорёжила его здоровье и прикончила во цвете лет. Теперь они радуются, что нет «смутьяна», обнажавшего их ложь и фальшь. Рядом с матерью шли близкие русского писателя и режиссёра.
Родственники и представители разселись по автобусам.

Пригляделся Михаил к бортовым машинам. На них сейчас грузили венки. Он сообразил, что это единственная возможность побыть побольше рядом с дорогим ему человеком. Проскользнул и вскоре смешался с группой немногочисленных «представителей». Подойдя к одной из бортовых машин загруженной венками, он ловко вскарабкался на кузов. Один из стоящих там, попытался было его согнать, но другой возразил и подал ему руку. Благодарно похлопав защитника, Михаил присел у борта. Тут же колонна медленно двинулась.
– Тысяч двадцать, собралось, – сказал попутчик, когда они стали отъезжать.
– Будет, – уверенно подтвердил другой.
– Побольше.
У одного из перекрёстков их машину начал догонять какой-то знакомый, невысокий мужчина с веткой красной калины. Михаил узнал в нём известного киноактёра Сергея Никоненко. Подал ему руку. Тот впрыгнул. Встал у борта. Ему посоветовали присесть. Послушался. Некоторое время ехали молча.

– Вот и нет Шукшина, ядрёна корень, – выдохнул горестно киноактёр.
– Да, у нас Вампилов, у вас Шукшин. Теперь нет никого.
– У кого это у нас, у вас?
– У нас – в Иркутске, в театре. У вас – в Москве, в кино.
– У всех потеря, а не «у нас», «у вас».
– Да, это верно.
– Такого уж нет теперь… У него совесть была. А это в наше время явление редкое, – поддержал иркутянина второй участник похорон. – Вот жизнь, едрёна вошь, дерьмо всякое – живёт, щебечет, а такие… Почему это?
– И главное, все те гады, кто его истязали, сегодня «соболезнуют, сочувствуют»...
– Эх! Не дали ему Разина сделать, – опять с выдохом и резким движением кулака в сторону невидимых врагов, раздосадовано ворвался в их беседу киноактёр. – Как же! Народный бунтарь, а вдруг чего там Макарыч возмутительное сделает. Пускай посидит, подождёт, глядишь и расхочет, или ему нервы ещё потрепим, он и кончится, не железный ведь. Так, вот оно и вышло…

Помолчали. Никоненко продолжил:

– Мы вот сейчас снимаем картину по сценарию Василия Макаровича «Брат мой». Первый фильм, начатый ещё при его жизни, который не в его постановке, – начал неспешно он. – Так вот там начало, когда отец умер. Трудная сцена. С самого начала, с «нуля», надо выдать максимум переживаний. Снимали 2-го. Утром – съёмка. Иду, боюсь, чтобы не сфальшивить. Начали. И вдруг, я ещё удивился, играю, а у меня слёзы, сами ручьём льются! Без всякого нашатыря. А там – не в театре, не пять минут нужно быть в таком состоянии, а то час или два. Тяжело сохранять такое состояние. А тут что такое? Реву в полном отчаянии, прямо остановиться не могу. После съёмки умылся, переоделся, иду довольный собой по павильону. Как сыграл! Тут, бац!.. На тебе… умер! Кхэхх!!.. – киноактёр, пытаясь сдержать отчаяние, резко отвернулся к борту грузовика.

Долго молчали. Смотрели на проносящиеся мимо дома, беспечных прохожих на тротуаре.
– В августе он приезжал к нам в Горький, на съёмки, – опять заговорил Никоненко. – Ребята, говорит, сделайте так, чтобы мучительность, Печаль большая была. О том, что даже брат в брате любви не находит!
Опять замолчали.
– А ещё говорил, уже так, в беседе. Ежели, говорит, не сделаем своей, русской интеллигенции, кранты нам будут, – киноактёр посмотрел под ноги, потом, видимо, чтобы сдержать новый налетевший шквал острой горечи, вскинул голову вверх и свернул всё на другое. – А день-то какой сегодня ласковый!

Присутствующие молча оценили правоту его определения.
Автомобильный караван подъезжал к Новодевичьему монастырю.
– Не далеко ведь, могли бы и на руках отнести, – посетовал иркутянин.
– Не позволят такого! Это ведь не их Утёсов, Марк Бернес или какой-нибудь Эрмлер, – уверенно возразил ему приятель.

Опять увеличилась плотность людей на тротуарах, особенно у въезда на кладбище. Милиция, как и у Дома кино, отгоняла, отжимала людей.
Автобусы въехали за ворота и остановились. Машины с венками проехали внутрь кладбища. Никоненко, Михаил и оба попутчика спрыгнули на ходу с машины и вернулись к воротам. Там в это время вытаскивали гроб с телом Шукшина. Киноактёр, как свой, подошёл и поднял вместе с близкими покойного гроб на плечи. За ними вели родственников. Процессия и медленно двинулась за гробом.

Один из несущих устал, перехватился. Михаил тут же подскочил и спросил с надеждой: «Подменить?» Но тот отказался. Тогда он пошёл рядом. Вскоре возможность такая представилась. Чуть сзади образовалась небольшая брешь среди несущих, и Михаил с готовностью заполнил её. Подставил обе руки под гроб у изголовья покойного.

Процессия вышла на асфальтированную маленькую площадь с серой трибуной и возвышением. На возвышение поставили гроб. На трибуну вышел пожилой человек.


– Сегодня мы провожаем в путь прекраснейшего человека, кинорежиссёра, писателя, актёра и гражданина нашей России, Василия Макаровича Шукшина. В селе Сростки, на берегах Катуни взрос этот самородок, этот большой художник. С малых лет он познал, что такое труд, а с шестнадцати уже работал на стройках. Россия, её климат, её люди взрастили его, чтобы в расцвете сил потерять. Эта потеря невосполнимая. Давно земля наша не родила такого, как Василий Макарович Шукшин и никогда уже больше, наверное, не родит. Будут другие, но такого уже не будет. Спасибо матери, которая родила такого сына, вырастила его для нас, потому что он теперь всегда с нами. Он остался для нас в его рассказах, фильмах, романах.

Человек, говоривший с трибуны, сошёл от трибуны, так же как и появился на ней. Его место занял мужчина, лет сорока пяти. Он также тихо, без пафоса начал:

– Сегодня тяжёлый, невосполнимый для всех нас день. Ибо мы потеряли самое дорогое из чудес России. Невосполним он ещё от того, что мы виноваты в этом. Виновны те, кто мешали ему. Виновны мы все в том, что не помогли ему против тех, кто мешает. И вот сейчас его нет. Нет в сорок с небольшим. Это преступление! Ведь в эти годы смерти не бывает, бывает только гибель, гибель в драке, жестокой драке. Он не просил пощады. Он был настоящим мужчиной. Мы же были преступно равнодушны. И вот… Теперь мы оплакиваем, оплакиваем те величайшие возможности, которые унёс с собой этот человек и которые теперь уже никогда не реализуются, ибо по нашей вине, равнодушию нашему они погибли. Нам остаётся только горевать, чтить твою память, Василий Макарович, и постараться сделать хоть немного из того, что хотел сделать ты.

Взошёл новый человек на трибуну. Так же, как и других, его никто не представлял присутствующим. Видимо в том узком кругу, который смог здесь быть, все хорошо знают друг друга. Он долго стоял у микрофона, не в силах начать говорить. Подбородок его вздрагивал, под очками сощуривались покрасневшие глаза.

– Товарищи, друзья, сегодня в этой скромной обстановке мы провожаем Василия Шукшина. Который погиб на боевом посту. Потому что много, очень много делал. Недосыпал, не отдыхал, вечно в работе, безпокойстве, – говорящий остановился, переждал приступ душевной боли. – Я помню его, ещё когда он первый раз попал на съёмочную площадку. Всегда в руках у него была голубая тетрадка, которую он комкал в руках и никому не решался прочитать то, что в ней. И мы тогда не знали, какой из этой тетрадочки, из этого маленького родника разольётся богатейший поток.

Говоривший опустил голову. Потом вновь поднял и продолжил:
– И в свои последние дни, после съёмок, когда все ложились отдыхать, у него почти всегда горел свет. Подойдёшь к нему, а он опять что-то пишет.
– Ты чего?
А он:
– Не спится что-то. И накануне того трагического утра, когда он уже не проснулся, он также долго не спал, обдумывая, записывая что-то. Он был слишком отдающийся делу мастер. Его убило огромное напряжение, убила проклятая профессия режиссёра, потому что если бы он только писал, он жил бы и сейчас. Убило равнодушие и инертность, царящая вокруг. Мы все говорили ему, что бы он берёг себя, не делал того, не делал этого, вовремя отдыхал. Он мог бы нас послушать, и тогда он жил бы, но это уже был бы не он. Спи, отдыхай, неистовый Художник. Тебе будет хорошо тут. Рядом с тобой лежат другие твои ровесники; справа – великий русский писатель Антон Павлович Чехов, слева – Николай Васильевич Гоголь, много других великих людей… – собравшись с силами выступающий закончил. – Прощаясь сейчас с ним, мы должны взять обязательство быть честными, такими, какими он призывал нас быть.

Немногие уместившиеся на этой крошечной площадке, похожей на маленький солдатский плац, слушали опустив головы. Михаил понял, почему не пустили сюда всех желающих, на эту площадь. Не только потому, что она не вместит всех, но и потому, что слова, сказанные здесь, кому-то нужно, чтобы слышало как можно меньше людей, как и комканье, сокращение времени для доступа к телу в Доме кино.

Когда последний выступающий, окончил речь, в воздухе медленно проплыла красно-чёрная крышка гроба. Вскоре застучали молотки, прибивая крышку гвоздями. Застучали гулко, споро, в старании прибить её накрепко, будто покойник будет вырываться.

Вскоре процессия двинулась в противоположную аллею. К ней присоединилась откуда-то прорвавшаяся сквозь кордоны группа взволнованных людей. Под звон меди тарелок и гул труб оркестра, послышались страшные рылания родных покойного, у начала остановившейся процессии. Стало ясно, что опускают гроб в могилу.

Михаил пробрался к могиле в тот момент, когда её начали засыпать. Он бросил вместе со всеми три горсти земли. Земля летела вперемежку с цветами. Около могилы склонилась со слезами великая русская женщина – мать писателя и режиссёра.

– Что же ты меня оставил, мой ненаглядный… – причитала со слезами мать Василия Макаровича. – Да как же я без тебя приеду к людям… Как же я теперь без тебя буду… Как мы тебя всегда ждали и ты приезжал, а теперь… Как мы на тебя радовались… Что же я без тебя то буду делать, солнышко ты моё ясное-е… Как же я смотреть то буду на белый све-ет… Уж лучше меня бы зарыли вместе с тобой, была бы я тогда рядом…

Вокруг стояли печальные люди. Смерть всех разграничила и дала оценку всему. Тут у могилы почти не было лишних, враждебных покойному людей. Мало было из дельцов от культуры, киноискусства, были те, кому надо было быть. Те, которые любили его. Было много простых, как и Михаил, неизвестно каким образом попавших сюда трудяг из разных городов и весей. Они окружили могилу и передавали цветы, венки… Гора из венков поднялась выше человеческого роста, чуть не вровень с большим кустом у могилы. Люди стояли молча и сосредоточенно. Потом печальный круг стал редеть.

Вскоре неожиданно появились милиционеры. Настойчиво они стали оттеснять и выпроваживать стоящих у могилы.
Упредительно Михаил отошёл от них и пошёл по одной из свободных аллей кладбища. Идя по ней, он заметил много милиционеров, скрытых от общего взора в разных закоулках. Они стояли группами. Для чего они здесь? Зачем так много? Расталкивать, давить никого уже не требуется. Тем более внутри огороженного кладбища. Надобности при захоронении в них не было. Тогда для чего они здесь? Для порядка? Какого и чьего порядка?

Кто-то из высших чинов боится Шукшина и теперь, «нейтрализованного», боится его правды и сейчас.

Сопровождали охранители инородного порядка и весь твой жизненный путь, Василий Макарович. А вдруг чего! Вдруг ретивые сердца русских людей забунтуют как вольница Стеньки Разина? Не дали многим попрощаться с тобой, как должно. Не допустили прыткие и оперативные блюстители. Как не дали другие надзиратели без мундиров «при культуре», не допустили тебя, Василий Макарович до того, чтобы ты – яркая свеча, несущая свет, разгоняющая тьму, стоял на высоком, достойном подсвечнике, освещал путь всей России и всему миру, показывая, как надо честно и трудолюбиво жить и действовать. 

Держали тебя, как и всех нас, под лавкой, из-под которой ты вырывался, и время от времени возвещал нам правду. Вместо таких, как ты, русских светочей, на высоких подсвечниках поставлены чёрные, инородные, смердящие огарки. Это ты, Василий Макарович, горько констатировал: «Могучей кучки не получилось…» А она была! В. Распутин, Н. Рубцов, А. Вампилов, В. Астафьев, В. Белов, Е. Носов, Ф. Абрамов, В. Лихоносов, В. Потанин, В. Крупин, В. Личутин… не кучка, а армия была! Но её отторгли, не допустили до народа. Шустро приклеили всем им презренный ярлык-колпак – «деревенщики». 

Мол, так, «валенки», а настоящая литература – другая, у других! У Пастернака, Аксёнова, Приставкина, Евтушенко, Вознесенского, Солженицына, Радзинского, Успенского, Заходера и прочих Ерофеевых. Вот и взрастили не патриотов, а духовных уродов, мещан, разнёсших благополучие социализма и вознёсших новых воров и паразитов – «демокрадов». Ты, Василий Макарович всё это видел, знал, бился об их непробиваемую номенклатурную стену и сердце твоё скорбело об этом, страдало и разорвалось намного раньше положенного времени.

После похорон, многие не ушли, ходили по кладбищу, как потерянные, с опущенными глазами и грустными лицами. Не в силах побороть поток мыслей, смелых и боязливых, лукавых и справедливых. Сии места – большая школа. Василий Макарович при жизни часто заходил на кладбища и размышлял здесь о многом. Так и теперь, после его похорон, много было не могущих уйти отсюда. За ворота, в суету, в мелкоту. Ходили между могил, мысленно разбрасывая, как осенние листья, свои размышления. Неспешно двигались по прибранным просекам. Смотрели вокруг, на могилы, скульптуры, портреты никому не известных, не так давно захороненных почему-то здесь артистов, «элиты», пошляков, посредственностей, а то и ярых врагов России. Они теперь в основном, при помощи живых ещё сопреступников-временщиков, продолжающих творить их зло, заполонили весь этот мемориальный погост.

Странниками, чуждыми среди них, как и при жизни, на земле, были тут могилы великих; Гоголя, Чехова, теперь и Шукшина… захороненных здесь же.

Оставшиеся, разглядывали помпезные монументы воздвигнутые над прахом временщиков, тех, кто некогда заставлял многих трепетать перед ними. Размышляли, сравнивали истинное и ложное, реальное и надуманное, созданное людьми. Ужасались и утешались при мысли о том, что всё бренно и все так же будем закопаны в земельку, откуда вышли. Все самые возвеличенные персоны, привезённые сюда на золотых каретах, автомобилях. При выдрессированной роте солдат, стрельбы в небеса… Всё это – последние громогласные фанфары при закрытии занавеса, при окончании очередного спектакля. Все тутошние страстишки, должности, приобретения, власть, слава и прочее земное – прах.
Смотри, человек, вразумляйся.

«Нам бы про душу не забыть. Нам бы немножко добрее быть… Нам бы с нашими большими скоростями не забыть, что мы люди… Мы один раз, уж так случилось, живём на земле. Ну, так и будь ты повнимательнее друг к другу, подобрее… Неосторожным словом можем, например, обидеть, оскорбить, походя и не заметить этого»
(В.М. Шукшин)

Всесильный тогдашний глава КГБ Андропов, ненавистник всего русского, православного, был дальновидный злодей. И в этом случае он постарался во многом. Так, для поклонения, к могилам наших великих русских писателей-страдальцев, к Николаю Васильевичу Гоголю, Антону Павловичу Чехову, а теперь и к Василию Макаровичу Шукшину – доступа нет. Даже родственникам, надо оформлять заявки, а уж всем остальным… запрещено. Пытался однажды Михаил пройти. Не пропустили – «режимный объект». Никакие доводы, просьбы не принимаются.

Последнее, одно из значительнейших произведений Василия Шукшина, опубликованное под названием «До третьих петухов» уже после исхода его из этой жизни, на самом деле названо было автором, предупредительно для нас, остающихся ещё в этом лживом и скорбном мире – «Ванька, смотри!»
Не прогляди… важное, основное.
20 октября 2019   Просмотров: 2 780