В гости к православному Чехову через поколение...

От автора  


Это одна из тех историй, которую точно буду рассказывать   внукам. В июне 2019 года я отдыхал в Крыму и, конечно, поехал в Ялту – в дом-музей Чехова. Именно там я рассчитывал найти ответы на два вопроса, что мучили меня в то время: религиозность писателя, а также драматичная история его дома во время немецкой оккупации. По второй истории я намеревался написать пьесу. 

 
И вот я в музее. Знакомлюсь с директором, слушаю лекцию в новом здании, где собраны фотографии Чехова, первые издания его книг, афиши спектаклей…затем прохожу по саду Антона Павловича, где каждое дерево посажено им;наконец, брожу с экскурсоводом по легендарной Белой даче, которую строил Чехов и в которой души не чаял. В доме и в саду я провел несколько часов – но ответы на   вопросы, ради которых я сюда приехал, так и не нашел. Я спросил у сотрудников музея: 

– А кто у вас старейший хранитель, с кем можно   продолжить разговор? 

 

– О, это только Алла Васильевна Ханило! –   ответили мне. И добавили: 

 

– Ее на работу принимала сестра писателя Мария Павловна. 


– Тоесть от Ханило до Чехова всего пара рукопожатий? 

 

– Получается, что так. 

 

– Как ее найти? 

 

Мне дали мобильный телефон Аллы Васильевны, но предупредили, что в последнее время она очень болеет – все-таки ей уже 92 года, – поэтому во встрече может отказать. Но, к моему счастью, «добрый ангел чеховского дома» (так ее называют в Ялте),   услышав, что именно меня интересует, довольно бойким голосом ответила: «Приходите!» – и назвала адрес. 

 

По пути я листал страницы мобильного интернета: Ханило дружила с Марией Павловной, она же ее и хоронила; Алла Васильевна обещала вдове Чехова Ольге Книппер никогда не покидать Белую дачу… Ханило сохранила редчайшие экспонаты, Ханило – самый известный житель Ялты…

 

Через полчаса в стареньком доме на несколько квартир, в комнате, заваленной книгами от пола до потолка, меня встречала худощавая, маленького роста старушка. Из-под ее берета цвета бордо выбивались седые пряди, на шею легкий летний шарфик. Взгляд ее был нежным и приветливым, но в нем уже безнадежно поселилась та глубина, которая дает возможность рассматривать небо, не поднимая глаз. Словом, Ханило выглядела так, как я ее себе и представлял, – то был образ последней интеллигентки Крыма. 


Мы с ней проговорили два часа, после чего она попросила помочь ей перейти в другую комнату, где продолжила работу над своей новой книгой. Так я ее и запомнил: маленькая головка в бордовом берете склонилась над фотографиями, на одной из них – она сама, молодая, в саду Чехова. 

 

Через полтора месяца Аллы Васильевны не стало. 

 

Это интервью найдено в моих архивах недавно, публикуется впервые. 


«Живу в любимой Ялте, мне Чехов   повелел» 

 

– Алла Васильевна, сотрудники музея, где вы работали 70 лет, передавали вам привет. Говорят, что если бы первый директор музея Мария Павловна Чехова не приняла вас в свое время на работу, то Белая дача не была бы сегодня такой знаменитой… 

 

– Спасибо им. Но я вам вот что расскажу. Начнем сразу с больного. Недавно отмечали день присоединения Крыма, меня пригласили, на трибуну пришли все чиновники, все говорили про места, которыми Крым гордится. Ну, в первую очередь, сказали про Ливадийский дворец, потом про Воронцовский дворец в Алупке, затем перешли на Ботанический сад, добрались до массандровских подвалов. Но чеховский дом даже не вспомнили! Даже полслова не сказали. 


Мне стало так обидно, что, когда мы пришли домой, я сразу попросила социального работника, что меня сопровождала, дать мне лист бумаги. Она мне дала. И я за десять минут написала стихотворение, которое отправила президенту. Там были такие слова: 

 

   Ялта – город Чехова.
   Чайка над волной.
   Три сестры приехали
   В любимый город мой. 

 

Это потому что «Трех сестер» Чехов в Ялте написал. А еще там есть такие строчки: «Живу в любимой Ялте, мне Чехов повелел». Понимаете, Ялта и Чехов – для меня все. Я родилась в Алупке, это 15 километров от Ялты, а с пятимесячного возраста живу в этом   доме, где мы с вами сидим. 

 

– Говорят, Чехов с вами с самого рождения. 

 

– А-а-а, это имеют в виду, что на свет я появилась в санатории имени профессора Боброва – преподавателя Чехова. С пеленок жила рядом с домом, в котором встречал ялтинские рассветы писатель, пока строилась Белая дача, – это тут рядом. А потом пошла в школу, в обычную школу – и тут неожиданно наш класс перевели в школу № 1, где когда-то Антон Павлович был членом   попечительского совета. Сейчас это Чеховская гимназия. 

 

– Это все совпадения, или вы верите тому,   что Антон Павлович вас звал к себе? 

 

– Ну, наверное, что-то такое есть. Ведь о работе на Белой даче я даже не думала. Я и в Ялте-то после школы не хотела оставаться. Я в 1946 году окончила школу, а я отличницей всегда была, и сразу поехала подавать документы на физмат в Симферополь. Я очень хорошим математиком в школе была. Но Симферополь намного холоднее Ялты, а я привыкла к морскому воздуху. В общем, первые дни я там теряла сознание. Ну и потом…послевоенное время, разруха, голод…у меня пальтишко было, которое мне мама купила на 12-летие, мы его перешивали из года в год, но рукава его мне еле-еле локотки закрывали. И все   сложилось так, что я быстро сама поняла: мне сейчас не до учебы, на работу надо. И в Симферополь я не вернулась. 


Устроиться на дачу Чехова помог Андрей Болконский

– А на Белую дачу как попали? Сами пришли в   поисках работы? Или снова дело случая? 

 

– Я думаю, что это снова Чехов. (Смеется.) В этом доме, где мы с вами сидим, жил мужчина, она женился на женщине, которая работала в музее. Вскоре женщина забеременела. Ее Ксения звали. И вот тут-то начали все ко мне присматриваться. Пришла знакомая Ксении однажды к моей маме, спрашивает: «А ваша Алла не могла бы Ксению подменить: ей в декрет пора». Мама спрашивает: «А кем она работать-то будет, у нее же опыта никакого?..» Гостья ответила лишь, что она сама толком ничего не знает, но знает, что сестра Чехова Ксению называет «сестрой». Ну, мама и подумала, что речь идет о медсестре. И отказала. 

 

А Ксения эта отличалась от всех наших жителей. Мы же дружно все жили, вместе оккупацию пережили, все праздники отмечали вместе всегда, а тут появилась она. Ни с кем не здоровается, нос кверху – всем видом давала понять, что она в музее работает. И вот как-то она сама ко мне подошла, спросила: «Вы не сможете меня подменить?» Я говорю: «А что делать нужно? Я же ведь еще нигде не работала». Она отвечает: «Всё!» – «Ну что   “всё”?» – «Ну всё!» 

 

Третий раз я уже не стала спрашивать. Говорю: «Я заметила, что вы каждый день к девяти на работу уходите. Возьмите меня с собой, я там все сама и увижу». 

 

– А до этого вы не были на Белой даче? 

 

– Была. На экскурсии. Да и всю войну мы мимо чеховского музея ходили в лес, чтобы собирать шишки, хворост, ведь топить нечем было, а надо воду согреть, вскипятить чайник. И я хорошо помню, как однажды мы с мамой шли мимо музея и увидели такую картину: стоит сотрудница (потом я уже узнала, что это была помощница Марии Павловны, Елена Филипповна, гречанка, она еще такую пеструю повязку на голове носила), и она из калитки чеховского сада выпускала на улицу трех или четырех немецких офицеров. Мы еще с мамой так переглянулись – потому что музей в войну не работал… А вся Ялта знала, что Мария Павловна в годы войны из дома не выходила, ее в городе в это время не видели. В своем письме Ольге Леонардовне она очень хорошо тремя словами обозначила, как жила Ялта в оккупацию: голод, холод и страх. Вот так. А ведь Марии Павловне было уже под   восемьдесят, представляете! 


   – Мы еще об этом с вами поговорим, Алла   Васильевна. Мне о немцах на Белой даче рассказывала   падчерица Константина Паустовского. Это целая история,   весьма драматическая. И кроме вас свет на нее уже никто не   прольет. Но это чуть позже. А пока вернемся к тому, как вы   стали работать в чеховском доме. 

 

– Когда на следующее утро мы подошли к дому, дверь была открыта и в прихожей стояла вот эта самая гречанка; я вошла, поздоровалась, а она уже знала, что меня приведут на место Ксении – надо было, чтоб кто-то экскурсии водил. Гречанка со мной приветливо поздоровалась и говорит: «Я сейчас вас поведу к Марии Павловне». 

 

У меня руки затряслись, коленочки: сейчас я увижу сестру Чехова, которую никогда не видела! Мы поднялись на третий этаж, Елена Филипповна открыла двери: проходите. Когда я вошла, Мария Павловна что-то писала на столе-секретере, я поздоровалась. Мария Павловна очень приветливо мне улыбнулась и сказала: «Проходите сюда». Я подошла ближе, она меня усадила на стул – такой   черный, с дырочками – и спрашивает: «Скажите, а какой предмет в школе вы любили больше всего?». Ну, я очень умная девочка (смеется), ей говорю: математику! Она на меня странно так посмотрела – радость как бы сразу сошла с ее лица – и говорит: «Ну, тогда вы, наверное, нам не подойдете». И вдруг мне стало обидно: она, что, думает, что я литературу не знаю?! И я говорю Марии Павловне: «Да я люблю литературу! Я много читаю, у меня хорошая библиотека! Я же только не любила тот учебник, по которому нас учили». И я называю ей учебник, по которому мы в 9-м классе учились, – это толстенная книжка. Даже авторов учебника назвала ей. И тут выдаю: «Я, например, прочитала Толстого “Войну и мир”, мне очень понравился князь Андрей, а по этому учебнику там главный герой – Пьер Безухов». Когда я так сказала, Мария Павловна откинула голову, у нее морщиночки пошли, она засмеялась и говорит: «А вы еще и рассуждать умеете?!» 

 

Вот это «рассуждать умеете» решило мою судьбу! С октября 1946 года я уже работала в музее. 


В чеховский сад упали четыре бомбы 

– Мария Павловна по сути всю жизнь посвятила своему брату. Она вам рассказывала, почему она на это пошла? Не жалела ли об этом? Ведь у самой у нее не было своей семьи – только Антон Павлович, его дела, его память. 


– Я спрашивала ее об этом, она ответила, что нет, никогда не жалела. Она была замечательным человеком и очень дружила с Антоном Павловичем. Она внешне на него не была похожа, но поступками, характером напоминала очень. Как она сама говорила… – у нее же было пять братьев, в семье пять мальчиков и одна девочка – она говорила: «Я любила Антона Павловича за его мягкий   характер и веселый нрав».  

   

– Судя по всему, Мария Павловна к вам относилась с нежностью… 

 

– Да, она очень хорошо ко мне относилась. Она видела, что мне нравится работа. И все это как-то замечали. Даже посетители. Все именно с нежностью относились. Тогда очень много на нежности строилось в общении между людьми. У меня даже сохранился в памяти случай. Веду экскурсию, стоят два человека – один повыше, другой пониже. Сегодня они у меня стоят, веду завтра – они опять стоят, четыре дня вела – всё они стоят. Перед выходными один из них говорит: «Можно я приду к музею и вас провожу домой?» Я говорю: можно. И он пришел. А потом мы даже с ними немножко переписывались. Вот так ко мне относились. Я была   очень воспитанной девушкой. Этот парень был артистом, пел в военном ансамбле. Когда он заболел: с голосом было плохо, он прислал мне снова письмо, и там есть одна строчка, я ее перечитываю, когда мне становится плохо или грустно. Красивыми мелкими буквами там написано: «Целую Ваши милые руки». Вот я была такая аристократочка, у меня по папе мама была дворянка,   наверное, что-то сказалось на мне. 

 

А вообще к нам много приходило военных. И я помню, что в первый же день чуть не расплакалась прямо на экскурсии. Был трогательный момент. Пришли в музей офицеры, которые освобождали Ялту, пришли с письмом к Марии Павловне и рассказали, как они в окопах читали рассказы Чехова, как Чехов их вдохновлял. Меня это очень сильно растрогало. Это письмо у меня есть, я его помещу в свою новую книгу.


И вы знаете, сами посетители ведь тоже плакали на наших экскурсиях. Я неспроста вам сказала, что к нам приходили те, кто вчера еще был в окопах. Они стоят, я рассказываю, а у них текут слезы. Вот так. Я еще все думала: я же вроде ничего такого не говорю, почему они плачут? Столько пережили люди, что когда им о нормальной жизни рассказывали, они уже не выдерживали.


– Раз вы снова заговорили о войне, то я спрошу вас о том, о чем уже упомянул, – о жизни музея в годы войны. Это правда, что Белая дача сохранилась только потому, что в ней жил высокопоставленный немец? 

 

– Вот ту книжку, которую я сейчас готовлю, я как раз хочу начать с того, что чеховский дом с первого дня войны вступил на защиту своего Крыма. И ему доставалось до последнего дня. Потому что Ялту освободили 16 апреля 1944 года, а в ночь с 15 на 16 апреля город сильно бомбили. Очень сильно, всю ночь бомбили! И в чеховский сад попали четыре бомбы. Причем фугасные, по 50 кг. Сад пострадал сильно. И вы знаете, есть фотография, на которой последствия этой бомбежки в чеховском саду видны. 

 

Это я уже работала в музее, и к нам приехал культорганизатор дома отдыха курсантов одной военной академии. Его звали Леонид Казимирович, я ему очень нравилась, и вот он решил меня сфотографировать. И хорошо, что решил. Я села на один из сосудов, что стоял в саду. Посетители, когда шли на Белую дачу, его как раз видели, и все замечали, что он подбит осколками. И вот я сфотографировалась на этом сосуде. А за мной видно еще дерево. Пихта. Она над моей головой поднимается – и если присмотреться, то можно увидеть на ней пломбы – пломбы из цемента, они в тех местах, куда попадали осколки. И таких следов много в саду. 


Слава Богу, что дом уцелел, но стекла вылетели на всех этажах: комната Марии Павловны, кабинет Антона Павловича – по рассказам сестры Чехова, все было в стеклах. 

 

А в 1980 году к нам пришел директор – он был член партии, – и он распорядился этот сосуд разбитый убрать. Мол, поставьте сюда целый. Я возмутилась, помню, говорю: «Пусть стоит, пусть люди видят, пусть знают, а то, мол, какие добрые немцы: дом Чехова не разрушили. Пусть все знают, как было на самом деле». Но он разозлился и все-таки убрал сосуд подальше, туда, где раньше теплички у нас стояли. Но хорошо, что меня успели сфотографировать на этом сосуде… 

 

В спальне Чехова хотели поселить немецкого майора 

 

– Алла Васильевна, и все же пролейте свет: жил на Белой даче немец или нет? А то ходят легенды, что его Мария Павловна специально впустила, чтобы дом сохранить… 

 

– Немец жил там, да. И он не сам пришел, а пришли сначала так называемые квартирмейстеры – они искали ему квартиру и завернули в чеховский дом. Мария Павловна рассказывала, что услышала сильный стук в двери и сразу поняла, что это немцы. Спустилась из своей комнаты, увидела, что двери в кабинет Чехова открыты, там стояла уборщица и стоял немец. Он увидел Марию Павловну и говорит (хорошо владел русским): «Вот за этим столом наш майор будет работать». Потом повернулся – за его спиной была спальня Чехова: «А вот на той кровати он будет отдыхать». Мария Павловна сказала: «Нет, это музей, и здесь никто не будет жить». 

 

А еще в начале войны руководство города предложило Марии Павловне уехать в эвакуацию, она сразу же задала вопрос: «А экспонаты будете вывозить?» Ей ответили, что никакой возможности нет, все так и останется. Мария Павловна сказала: «Если все так остается, тогда здесь остаюсь и я. Вот какая будет судьба дома, та же судьба и у меня будет». И Мария Павловна осталась.   Единственное она мне говорила, что хотела кое-что спрятать, но ни подвала, ничего не было, некуда было прятать. 


Но немцев, конечно, она ждала. У Антона Павловича в большом ящике его письменного стола лежала фотография немецкого драматурга Гауптмана. Мария Павловна взяла эту фотографию и поставила вместе с другими фотографиями в кабинете, там, где Шаляпин, Горький. И этому немцу, что искал квартиру для майора, она показала этот снимок. И говорит: «Вот – Гауптман, а вот –   Чехов». И он, когда это услышал, подошел к фотографии и стал повторять: Гауптман – Чехов, Чехов – Гауптман.

Мария Павловна говорит: «Я вашему майору могу предоставить другое помещение, отдельное. У него будет отдельный выход, ему не надо будет ходить через парадную дверь, он будет из своей комнаты выходить сразу во двор. Это гостиная». А кабинет она тут же при немце закрыла на ключ и положила себе в карман. 

 

– Та же падчерица Паустовского, Галина   Алексеевна Арбузова, вспоминала, что была удивлена, когда узнала от Марии Павловны, будто немцы ничего не тронули в доме. Это действительно так? Неужели тот же майор не захотел себе забрать хоть какой-то сувенир на память? 

 

– Вы знаете, Мария Павловна сделала все, чтобы немцы ничего не трогали. И самое главное для нее было – сохранить кабинет Антона Павловича. И он сохранился. А немец был и правда порядочный: ни одна фотография при нем, ничего не пропало. Да и вообще за время оккупации немцы с одной пихты под Новый год спилили макушечку – елочку поставить. А больше не тронули. 

 

– А с этим майором Мария Павловна общалась? О чем они разговаривали? 

 

– Нет, Мария Павловна с ним не разговаривала, она языка не знала. И если нужно было, то с немцами вела беседу помощница Чеховой Елена Филипповна – она тоже совершила поступок в годы войны. Немцы пытались на Чехову как-то надавить, проверяли документы на дом. И вот однажды вызвали ее в немецкую комендатуру, попросили, чтобы купчую на дом предоставили. Но в комендатуру пошла Елена Филипповна. Немцы взяли документы, прочитали, говорят ей: «Вы свободны, можете идти». Но она сразу сказала: «Не уйду, пока не вернете». И так и не ушла, пока не вернули. 

 

– А тот майор, насколько я понимаю, прожил немного, считанные дни. Потом ушел, и говорят, что написал на дверях послание другим немцам: мол, не трогайте этот дом. Так это? Или миф очередной? 

 

– Да, он перед тем, как уйти, написал на дверях что-то. Он вообще хорошо относился к сотрудникам музея, они же его не выгнали. Но тогда здесь была вот эта Ксения, которую я пришла подменять потом. Но она не смогла прочитать это послание. Предположительно написал он, что дом занят майором таким-то. Но через некоторое время пришли немцы и попросили убрать надпись. 

 

– То есть это означало, что майор погиб? 

 

– Говорят, что да. Он ушел в сторону Севастополя. И там погиб. Позднее, как мне рассказал один поисковик, который зарабатывал на том, что искал немецкие медальоны, что будто бы останки этого майора он тоже нашел. 

 

– Мария Павловна после войны прожила еще 12 лет. Вы помните ее уход? 

 

– Мария Павловна здесь умерла, в Ялте. Она слабенькая была, конечно. Во время войны переболела тифом и воспалением легких. Столько всего пережила. И это, конечно, на ней сказалось. Но и возраст взял свое. Она до 93 лет дожила. А умерла от инфаркта. Это так доктор, который ее лечил, определил. А мы не знали тогда, что такое инфаркт миокарда. И мы, и медсестры, которые ей были выделены, видели, что у Марии Павловны какой-то особый прилив сил появился в последнее время. Вот она лежит в комнате, звонит телефон, она вскакивает к телефону, а таких резких движений делать было нельзя… Но кто ж знал… Да и кого рекомендации врачей останавливают когда. Мне было 84 года, когда я лазила на свою крышу ее чинить. 

 

Похоронили Марию Павловну рядом с матерью Евгенией Яковлевной на городском кладбище. 


«Я спрятала крестик Чехова от его родственников» 

– Алла Васильевна, есть вопрос, о который спотыкаются многие читатели Чехова. Это его религиозность. Одни говорят, он был холоден к Церкви, другие – что постоянно метался. Что вы на это скажете? 

 

– Чехов был очень религиозным, верующим  по-настоящему человеком. Что далеко ходить: он в Ялте храм помогал восстанавливать, который рядом с музеем. 

 

– ?.. 

 

– Это храм великомученика Феодора Тирона. Он был сначала деревянным и уже не вмещал всех прихожан. Решили строить каменный. Но там были какие-то проблемы с землей, Чехов помогал их решать. Помогал строить. Много раз ездил к архиерею, пока храм возводили. Кстати, рассказ «Архиерей» Чехов написал в то время в Ялте. В общем, в истории этой церкви записано, что Чехов «непосредственно принимал участие в постройке». А потом он же с Ольгой Леонардовной в храме Феодора Тирона венчался. И панихиду по нем служили тут же. 


А еще – я всегда любила этой цитатой кончать свою экскурсию – когда построили ялтинский собор Александра Невского, Чехов написал Книппер: «В Ялте новая церковь, звонят в большие колокола, приятно слушать, ибо похоже на Россию». Вот для Чехова это было важно.

Отец Чехова был очень религиозным – он каждую икону покупал по каким-то большим важным поводам. Вот, например, образ Николая Чудотворца – это был покровитель чеховского дома. Когда родители Чехова жили в Таганроге, была Крымская война, город с моря обстреливали англичане, и отец Чехова, Павел Егорович, снял эту икону, поставил на стол и очень сильно молился. А в это же время Евгения Яковлевна ждала старшего брата Антона Павловича – Александра. И супруги выехали в какую-то слободу, где Евгения Яковлевна и родила. А когда они вернулись в Таганрог, вокруг дома были разбиты, а чеховский стоял целый. 


Так что потом эта икона висела в ялтинском доме и все время его сохраняла. Возможно, она и сохранила дом во время оккупации. 

 

– А где теперь эта икона? На Белой даче я ее не видел. 

 

– А вы знаете, это один из наших директоров виноват. Когда мы собирались ехать на ту конференцию в Германию, он перед этим решил туда повезти выставку – письменный стол чеховский взял, еще что-то… взял большие фотографии мои, я их показывала во время экскурсий. И вместе с этими фотографиями в портфеле вывез и эту икону. И после его поездки икона к нам не вернулась. Похоже, что он ее продал хорошо, потому что его сын оттуда приехал на машине. Вот такой директор был, член партии. 

 

А еще после смерти Марии Павловны удалось сохранить один крестик. 

 

Уже при смерти Мария Павловна позвонила племяннице, та приехала и сразу кое-что забрала из того, что не надо было забирать, – она взяла золотой крест, который носил отец Чехова. Но я спрятала крестик Антона Павловича, который Павел Егорович заказал, когда Чехов собрался на Сахалин. Там даже на обратной стороне крестика написано: 1890 год. Я спрятала от родственников, чтобы и его не забрали, и теперь он хранится в музее. 

 

– Алла Васильевна, все это интересно. Но для многих тот факт, что Чехов помогал строить храмы и что у него были иконы и крестик, – это не аргумент. Сторонники версии, что Чехов был человеком сомневающимся, ищущим, приводят десятки его цитат на эту тему. Со ссылками на чеховские архивы, письма, дневники. 

 

– По теме религиозности Чехова я написала десятки докладов, выступала с ними в том числе на конференциях в Германии. Всем всё доказала. Чехов в вере не сомневался. А про те же архивы… Их Мария Павловна сдавала в Институт мировой литературы, чтоб с ними можно было работать. Я ездила туда на свои гроши в свой отпуск. Я одна из первых все чеховские архивы, все его переписки   перечитала. Работала с подлинниками. И знаю их прекрасно. Многое из того, что сейчас цитируют, я впервые и опубликовала. 

 

Вам скажу одну цитату, которую Антон Павлович подчеркнул. У него была книжечка Толстого «В чем моя вера», и вот в ней Антон Павлович подчеркнул одну интересную фразу. Запомните ее. Там было так написано: «Люди, получив счастье, требуют еще чего-то». Ну правильно же? Человек же ненасытный. Вот это у Толстого Чехов и подчеркнул. Чехов таким не был. Чехов как раз очень помогал всем: строил школы за свой счет, очень много делал. Любил людей. Вы, наверное, знаете Зою Космодемьянскую, у нее была любимая чеховская цитата:   «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Хорошая фраза. Я же себе в любимые взяла другую, я вычитала ее в записных книжках Антона Павловича: «Какое наслаждение – уважать людей». 

 

Но я переделала ее немножко по-своему. И я думаю, Антон   Павлович не только бы не обиделся на меня, а даже бы похвалил. Я себе сделала так: «Какое наслаждение – любить людей». 

    

С Аллой Васильевной Ханило
беседовал  Максим Васюнов


Июнь 2019 года

5 мая 2021   Просмотров: 318