"ПАЛЬМА", "О МОРЕ", "ОБРЕТЕНИЕ"... Из рассказов священника Виктора Кузнецова

Рассказы  священника  Виктора  Кузнецова
Из книги «Верю!»

«Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный».
( Мф. 5, 48 ).

ПАЛЬМА
(Небольшая повесть)

Предисловие:

Эта история очень личная, семейная, происходила на большом изломе нашей жизни, в конце 80-х  годов прошлого уже столетия. В период больших потрясений для нашей страны и для тех кто тогда жил в ней.

Существовал ещё «нерушимый Союз» и «социализм», когда рулили всем ЦК КПСС, обкомы и райкомы. Это было на самом излёте и разрушении единой державы.

Здесь не будут рассматриваться государственные и политические события того времени. Потому, как действия разворачиваются на Русском Севере, сельский посёлок, куда резкие разломы доходят только через телевизор или газеты. Обычная семья сельских жителей... Но, как заметил, один из великих русских писателей А. П. Чехов: «...Внешне, ничего не происходит. Люди сидят, пьют чай, разговаривают... а в это время разрушаются их судьбы...»

Данная история даёт нам разглядеть то, на что напрасно мы не обращаем внимания...
(Автор).

+       +       +
В одном южном, приморском городке, опоздавший на рейсовый автобус, усталый после горной экскурсии отдыхающий,  поднимался по склону горы. Шёл он к санаторию в котором отдыхал и подлечивался. Спешил добраться до палаты, и сейчас такой желанной кро­вати. Отдыхающего звали Павел, был он с Вологодчины.

Попал на Кавказ он в первый раз, и прочувствовал на себе непривычную ему силу солнца. Впервые увидал изумрудное, чарущее море!.. 
Сколько радости оно принесло ему за эти дни! Подарило поток весёлого, бодрящего чувства.

Несмотря на то, что ему перевалило за сорок, видел он эту красоту впервые. Жизнь была нелёгкая, трудовая. Родителям его, тащившим на себе все тяготы войны, разрухи, голода, застоев и перестроев... было не до красот земных. Не до Югов, было труженикам Средней, а особенно северной России, из которых,  все правители вытягивали последние жилы.

Как всякий крестьянский сын обобранного Севера, живя в далёком посёлке, он с ранних лет работал. В начале «куда пошлют», на полевых работах, потом в мастерских. Рано потеряв отца и мать, Павлу, почти подростку, рано пришлось идти работать, растить и поднимать на ноги сестру. И вот уже двадцать лет он «пашет» в МТС. Ремонтирует сельхозтехнику. Зимой, долго чинил, пролежал под грузовиком. Застудил лёгкие и долго кашлял. Врачи  и добрые люди настояли, и как ни сопротивлялся местком, дали ему безплатную путёвку подлечиться в санатории. В начале осени, время уборки! Да на Югах, у моря!!..

Эти фантастические края, обилие пышной зелени, испепеляющее солнце, и самое главное — безбрежная, водная гладь поразили, потрясли его чрезмерным изобилием природы. Весь срок лечения, он широко распахнув глаза, впитывал потоки впечатлений.

Середина сентября, а жарища какая! Павел удивился, когда ему сказали, что здесь бывает зима и снег. Он понял, какая «зима». Вот у них сейчас, на Севере. Там может и снег уже выпал. В общем — комфортно тут, ничего не скажешь...

О  море

Как-то он по­пытался задать себе простой вроде бы вопрос о том, что же такое, к примеру — море? Да, вон то, что так широченно расположилось от края и до края, во весь горизонт, предоставив себя безвозмездно, самоотрешённо. Несмотря на то, что берег не пускает, отшвыривает волны его. Вал за валом, то ластясь, то напрыгивая, с налёта, как преданнейший пёс, несмотря на пинки и отталкивания, оно рвётся к нам в порывах безмерной, щедрой своей настойчивости. 

Так что же такое, вот это — море?.. 
Вода? Солёная? «Аш два о» с примесями всякими?.. 
Глупость! Это — необъяснимое, непознаваемое чудо!.. 
Павел задыхался от ощущения громады этого явления. Не по его величине, а по сути, оно так же неизведуемо и неохватно как воздух, небеса, как весь Космос...

Он полюбил уединенные уходы, подальше от людей. Шумных пляжей, с пологим берегом, песочным или из мелко отшлифованных камешков. На безлюдные утёсы, крутые обрывы, где трудно расположиться отдыхающим. Там волны уже не плавно и ласково набегают. Здесь волны сильно, безжалостно ударяют в каменные нагромождения. Тут видна мощь его и сокрушительная сила. Здесь можно побыть, поговорить с ним. Прочувствовать и обдумать многое. Ощутить себя одновременно сильным и слабым, могучим и ничтожным, как невидимая капелька или ничтожная песчинка в безграничном водном просторе. Здесь познаёшь свою немощь, безсилие не только перед могучей стихией, но также перед множественными большими и малыми обитателями этой водной громады, которую и взором то охватить нельзя. 

Не выразить и не описать этого. Только отдельные штрихи, детали можно зафиксировать. Оно непознаваемо и невыразимо, а потому, как не разгадываемая тайна, притягивает, часами удерживая около себя. Смотря на неотразимое море, Павел обращал свои мысли к Тому, Кто назначил всему миру Свой порядок и пределы, этому вот чуду, — безконечной водной стихии…



Море волнуется, манит к себе,
Вдаль убегает небрежно...
Ветер уносит печаль налегке,
Волны вселяют надежду.
 
Солнце кидает на землю лучи,
Нас обнимает нежно...
Белая чайка тревожно кричит,
Хочется плыть безмятежно.
 
Легкие в танце шаги по песку,
Прыгаю в бурное море...
Больше назад не приплыву,
Буду я жить в просторе...
И. Гёте.

Отдыхая, доставал он из сумки книгу. 
Здесь у непостижимого моря, ему почему-то больше нравилось читать стихи. Дома, он считал стихи, — несерьёзным жанром.  Тут же его захватила стихия рифмы, как размеренные ритмы ударов волн. Никогда не надоедающие, всегда отмеряющие размер и силу по особенному. Стихотворный жанр в данном случае наиболее полно выражал его мысли и настроения. Проза тут — тяжела в выражении. Здесь нужна искромётность, образность и ритм именно стиха! 

Тихая нежность и легкая грусть
Меня посещают у моря.
Час расставанья все ближе, и пусть –
Ловлю наслажденье в миноре.
 
Волны и сердце поют в унисон
Морскую балладу свободы...
Я уж не знаю, где явь, а где – сон
Под магией песни природы.
 
И погружаюсь все больше туда,
Где миг может длиться годами –
Ах, если б остаться там навсегда!
Но... время смеется над нами.
А. Пушкин.



Там, в этих безлюдных местах Павел осторожно ступая по острым валунам, сбиваемый волной, плавал. Со смешанными чувствами страха и неизреченной радости.

На пляжные места он приходил поздним вечером, после ухода последних купальщиков и выпивох. Особенно его страшило, и притягивало купание ночью. Тогда особенно ощущаешь одиночество, уязвимость и одновременно мощь соединения себя с огромным, всеподавляющим мироустроением.

Медленно, входил он в чёрную гладь моря. Как мальчишка страшась, что вот-вот кто-нибудь из морских чудищ схватит за ногу, утащит в чёрную бездну, и там проглотит. Отгоняя страхования, он отталкивался от спасительного берега и медленно уплывал вперёд. Соединялся со всеохватным морем. Безсильная, ничтожная частичка со всем огромным, сотворённым Творцом, растворяясь в этом.
Почему он это делал? Отчего его захватывала такая страсть? Он и себе то, ответить не смог бы. Но именно так он острее, основательнее роднился с этим необъяснимым для ума и чувств — морем…

 Через какое-то время, в одном из сборников современных поэтов, он натолкнулся на стихотворение Алексея Зауриха, которое многое ему объяснило:

НОЧНОЙ  ПЛОВЕЦ

В своём ли ты уме, ночной пловец,
Когда, ногой отталкивая сушу,
Под сводами воды теряя вес,
Вдруг ощутишь свою нагую душу?
Из люльки засыпающей волны
Глядишь, как щедро и неукротимо,
Чуть приглуша дамасский звон луны,
Зазвёдная вершится пантомима.
Ночной пловец, что ж замер ты? Плыви,
Прельстившийся теплом, солёной ванной!
Но страх булавкою в крови —
Забыл ты, где он, брег обетованный.
...А ты как бы навек прописан тут,
Приписан к высоте, к дыханью йода
И слышишь, как зрачки твои растут
В толпе светил, в долине небосвода.
А страх? Бог с ним! Ты вновь готов начать
Весь этот путь, исполнившись отваги, 
Чтоб, голос свой являя, зазвучать
В гармонии морей, листвы и влаги.
И чёрный шлюп и лайнер голубой
Зовут, манят, твоих возжаждав жалоб,
И, как дары, проносят над тобой
Фонарики — фокстроты верхних палуб.
К чему их зов? Плывёшь, как можешь сам,
Ты, пилигрим, влюблённый безответно
В прекрасный мир, распахнутый пловцам,
Седым от одиночества и ветра!   

Да, именно так. И лучше выразить трудно.
 Это стихотворение почти всё время звучало в нём, когда он шёл в темноте к тёмному и холодному пляжу, к невидимой стихии. К чуждому и опасному для сухопутного существа, объятому тьмой пространству. 
Потом, по возвращении домой, на родном Севере, с тоской вспоминал он это безкрайнее море, и всё то, что с ним связанно. И тогда в нём непрестанно продолжали звучать; шум моря, шелест ветра в невидимых во тьме кронах пальм, и эти стихи. 
Что он чувствовал тогда? Конечно же его охватывала грусть. Хорошо выразил подобное состояние восточный мудрец Омар Хайям:
«Бог создал землю и голубую даль, но превзошёл себя, создав печаль»
Там, на Юге, он познакомился с самим собой, и Творцом всего, с этой светлой печалью. Не с мелкой и бытовой, а с другой, вселенской, одновременно страшной и сладостной. Вводящей в иной мир, — безграничный. О котором замечательно выразился словесный наш чудотворец, А. С. Пушкин: 
«Печаль моя светла. 
  Печаль моя полна Тобою…»
Именно там, в южном краю яркого солнца, щедрого плодоношения, буйства природы, восчувствовал он, как щедр и многомилостлив Создатель. Все явления окружающей природы поражали Павла, возводили мысли его ко Творцу.

Открытия

То, что испытал он, когда впервые погрузился в волны, боясь и одновременно желая того, было непередаваемо! Он много купался в реках, прудах, озёрах, но то было не так. Морская вода действовала по-иному, ядрёней, забирала всего. Может от со­лёности, наката больших волн, пугая и веселя одновременно.
А какое потрясение произвело в нём погружение с маской, когда он впервые увидел всё под водой, не мутным и неясным, как при нырянии без маски в реке или озере. Здесь всё было намного виднее, почти как наверху, на земле. В красивой и загадочной голубой дымке, увеличенное. Сколько разных водорослей! Безчисленные стайки рыб, крабы, раковинки и огро-омные каменья. Порой целые скалы обросшие водорослями, преграждали путь. Водоросли, будто спутанные космы гигантских чудищ, медленно колы­хались из стороны в сторону. И всё это укрытое водной толщей...
Павел не налавливал, не набирал ни крабов, ни разных раковин, ничего живущего под водой, как это делали многие другие, "на сувениры". Суровый край с немногочисленной жив­ностью и растительностью, в котором он вырос, приучил его к бережности, сочувствию ко всему сущему на земле.
Поражало его в этих краях также буйство зелени, обилие незнакомых растений, трав, экзотических, цветущих кустарников, деревьев... В окружающих горах, натыкаешься на мощные стволы инжира, грецкого ореха. Повсюду развешены спелые плоды. Рябит от красных ягод кизила, манят миндаль и плоды диких яблонь, груш... Кусты орешника сыплют на голову переспевший свой урожай. Так, запросто, всё тут можно набирать без труда. Благодать! Бог знает, чего только тут нет! И всё не сажано, не взращено. Ходи и собирай даром. Но ходят только приезжие, да и то из-за видов открывающихся с гор. Пофоткать друг друга, на фоне красивейших пейзажей. Местные же жители кормятся другим, даже даром выросшее им не нужно. Они шустрят при пляжах, санаториях, пансионатах, магазинах и прочих бойких местах, деньги из приезжих вытягивают.
Из всего удивительного здесь вечнозелёного рая поражали Павла пальмы. Едва он их увидел, ещё там, на привокзальной площади, был зачарован ими.
Каждый раз при виде их он просто столбенел, недоумевал: «Вот так, запросто, дотронуться можно, стоит заморское чудо из сказок, фантазий детства, ПАЛЬМА! Прямо как в Африке!..». 



Подолгу разглядывал, восхищался Павел тем, как неспешно покачивают пальмы мощными ветвями и опахалами листьев-стрелок. Величественно, будто слуги-арапы над троном вельможного раджи-повелителя. 
Рассматривал он внимательно эти дивные творения, во всякое время дня и при любой погоде. При сильном ветре их опахала колебались тревожно, будто мощные лопасти, раздувающие что-то грозное и суровое. При знойной, без­ветренной погоде, не было на земле ничего более умиротворённого.

Были они фантастически красивыми и в лунную ночь, дополняя неземным, завораживающим. Чёрным контуром очерчиваясь на лунной дорожке  моря. Едва уловимый отсвет отражался в листьях пальм. Тогда они казались вырезанными из тончайшего металла. Ощетинившись веером колких наконечников, опасно вибрировали, сторожа ночь и покой. Как стражники шекспировского Марцелла, были символом верности, не дремлющей никогда. Неотрывно можно было подолгу смотреть на отблески моря и стальные веера пальм.

Утром, пальмы вновь поражали своей невероятной переменчивостью. Зелёные, бодрые и в самую жару, они чутко улавливали неуловимое движение воздуха, тонко шевелили каждым своим листочком. И при самом душном зное, вид их овевал душу свежестью, радостью, желанием бодрствовать.

Безчисленные красоты вызвали в Павле что-то новое, вернее возвратили его в далёкое детство, время открытия окружающего мира. 
Вечером он снова пошёл на берег. Закат был пунцовый с игрой разноцветных бликов на волнах моря. 

Потоки радости, раскрывались в нём. Вспоминалось многое из прошлого, светлого, что тяжёлая, трудовая жизнь, загасили. Он одёрнул себя:
«Что нюни распускать?! Как сложилось, так и сложилось. Как Бог расположил, так пусть и будет! Ты и в своём скудном краю — трудись честно, не прячься за спины других и не куксись, не ной, радуйся тому что есть и всё тут!.. Ничто само по себе не исчезает, если сам не погасишь, не омещанишься. Не станешь тупым куркулём, уставившимся в телеящик или в стакан с бормотухой».

Мысли вернулись к настоящему, радостному и грандиозному, сотворяемому тут, сейчас, перед ним. К необыкновенному, сотворённому Творцом. День уходил, но как торжественно и величественно!..  



Обретение

Жаль, но всё хорошее, яркое, праздничное быстро проходит. Заканчивался и срок пребывания Павла здесь, в экзотическом раю. Скоро в дорогу. Обратно, на север. В суровые края. Где дожди и слякоть, низкое, серое небо... Край чересчур скуповатый на тёплые лучи солнца. Эх, взять бы отсюда лишние градусы пекла, от которого изнывают здесь. Хоть немного солнца, не говоря уже о тёплом, изумрудном море. Об этом и мечтать невозможно... Как и о магнолиях, олеандрах, пальмах.

Шёл он с трудом, усталость накопилась за эти дни, так как в последние дни пытался побольше посмотреть и основательнее запомнить. Поддерживало сознание того, что вскоре предстоит долгая дорога. В поезде, там отдохнёшь основательно, за трое с лишним суток безделья. Хотя и там он будет смотреть в проносящиеся мимо селения, города... Выходить на каждой станции и с любопытством разглядывать незнакомых людей, беседовать с попутчиками. «Нет, — обманывал он себя. — Не стану я этого делать. После этого рая, буду только лежать с закрытыми глазами, и вспоминать что видел, пережил, прочувствовал у моря».

Желая сократить путь к санаторию, он сошёл с асфальтированной дороги и пошёл вверх, по тропинке, оставляя в стороне бетонированную лестницу.

Темнело. Тёплый приморский вечер овевал негою, убаюкивал. Свиристели цикады. Яркий свет неоновых ламп у близкой дороги, пробиваясь сквозь заслон деревьев, освещал тропу. Меж деревьев, в кустарниках время от времени неожиданно встречались мелкие группки и парочки отдающих. 

Подходя к главному корпусу санатория, Павел наткнулся на невысокое деревце, проросшее на тропинке, обломанное, с угрозой быть совсем затоптанным. Он нагнулся, присмотрелся. Да это же молоденькая пальма! Повреждённая безпечными людьми.

«Вот она — цена щедрости природы. С ней и обходятся пре­небрежительно, — подумал он. — То, что на севере России, только в кабинетах, у высокого начальства, под присмотром уборщиц, тут безпечно затаптывается. Эх, южане!.. Избалованный, расточительный вы народец...»

Осторожно расправил Павел помятые листья и стволец пальмы, доходящий ему почти до пояса. Посидел рядом, погоревал, пригладил калеку. Потом решительно встал. Побродил в потём­ках, и вернулся с куском доски в руках. Решительно стал буравить им утоптанную, каменистую почву. Потрудиться пришлось не на шутку. Вот и готово!.. 

Выкопанная из тропы пальмочка лежит обочь её. Нашёл невдалеке два порванных полиэтиленовых пакета и завернул в них выкопанное деревце. Поправив пораненные листья пальмы, взвалил ношу на плечо.

Едва он вышел на яркий свет главной аллеи санатория, как на него обрушился шквал шлягеров из ревущих репродукторов, хохот, крики, громкий говор фланирующих взад-вперёд отдыхающих. Это время Павел не любил, старался быть подальше от шума и гама. Вспомнилась мудрость: «Жизнь — это то, что происходит внутри нас».

Какой-то потешный карнавал наступал по вечерам, при пансионатах, санаториях, на площадях и центральных улицах курортного городка. Как порочные дети, выползали отовсюду любители ночных веселий, на ослепительно освещённые аллеи и тротуары. Особенно при этом неприятно было видеть среди молодых, пожилых людей. Утром и днём они подолгу просиживали под дверями кабинетов врачей. Наперегонки мчались исполнять различные процедуры. 

Ныли, жаловались врачам на свои хвори. Капризничали требуя исключительных, диетических блюд в столовой, жалуясь на многочисленные желудочные болезни. Здесь же, под фонарями, их будто подменили! Вычурно, порой не пристойно, они друг перед другом хорохорились. Становились вычурно галантными. Наступило время карикатурного, пошлого и бездарного представления. 

Поспешно прошёл он мимо них. И не потому, что он женат. Брак его не был основан на восторженности. Семья возникла по-крестьянски, как у дедов было. Приглянулась хозяйственная деваха из соседнего села. Год, полтора переглядывались, присматривались, потом после двух-трёх не слишком разгульных вечёрок, договорились пойти в сельсовет. И до встречи с ней, сколько он себя помнит, все шалманы отталкивали его, виделось в них больше неприятного, чем весёлого и достойного внимания. А ведь пожил он и в городе года два, находясь на «курсах», в молодёжном общежитии. В этой опасной охотничьей яме, многих поглотившей в омут пьянства и распутства. Столько жизней и судеб прекрасных парней и девчат сгибло в этом изобретении социализма. Пришло, устоялось в нём сознание того, что настоящее мелко, шаромыжно не приходит. Потому пошлое, лживое, тут же отлетало от него. 

Быстро проскользнув, под любопытствующие взгляды фланировавших по залитой светом аллеи «карнавальщиков», он юркнул со свёртком в корпус.
В комнатке-палате благо никого из двух соседей не было, сунул принесённое под свою кровать. Свесил пониже простынь, скры­вая от постороннего глаза большой свёрток.
Оставшиеся полтора дня пролетели на одном дыхании. Визиты по врачам, для записей, заключений, получение справок, корешков от путёвки для месткома, сдача книг, белья, обед... при каждом промежутке между этим, спешная пробежка к морю!..
Вот и последний проход к автобусу с чемоданом и вызывающим всеобщий интерес свёртком под мышкой. Проезжали к вокзалу, по красивым, в цветах и зелени улицам городка. 
Время от времени сквозь буй­ную зелень, щемя сердце, прорывалась яркая голубизна моря, зовя, маня к себе...

Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.
 
Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный
Услышал я в последний раз.
 
Моей души предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный,
Заветным умыслом томим!
 
Как я любил твои отзывы,
Глухие звуки, бездны глас,
И тишину в вечерний час,
И своенравные порывы!

...Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.
 
В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.
А. Пушкин.



Возвращение

Сутолока вокзала. Перрон. Указанный в билете вагон в длиннющем составе. Место в плацкартном вагоне. Уложен чемодан и осторожно, на третью полку запелёнатая пальма. Подошли соседи по купе, чета из Узбекистана, чуть постарше него. Вскоре поезд дёрнул раз-другой и за окном плавно всё пое­хало назад.
Посидев немного у окна, с жадностью вглядываясь в густые уже сумерки, Павел высматривал с тоской полюбившиеся виды. По фонарям на набережной, он различал отдельные отблески и только до­гадывался, что это — МОРЕ!.. То последнее, что он может сейчас разглядеть. Вскоре и их уже не было видно. Поезд отклонил свой маршрут на материк, в степь, холмы, посёлки, полустанки. 

Дождавшись, когда соседи удалились, он быстро разделся и вскарабкался на вторую полку, решив пораньше заставить себя уснуть.

Весь следующий день, Павел рассеянно читал, смотрел в окно на селенья и дали. Только к вечеру разговорился с соседями. Они оказались интересными, милыми людьми. Он физик, она где-то преподаёт. Восхищались Москвой, где учились и познакомились. Восторгались шедеврами русской культуры и искусства, многое знали и ценили, как своё. Это было несколько неожиданно и приятно слушать, особенно когда русо­фобия расхлесталась повсюду как никогда. В Прибалтике, на Кавказе, и у них, в Средней Азии. Национализм, как хмель от "бормотухи”, усердно настаиваемый, сбил людей с толку, с размеренной, добропорядочной жизни. 

Веками было важно одно в соседе, плохой или хороший человек, добрый или злой? Ныне важно одно, — моей ли он национальности? Будь он хоть мерзавцем, убийцей, тогда он мне друг. А добрейший сделавший много хорошего для меня сосед другой национальности — враг! Особенно озлобление усердно сеется против русских, нашей истории и культуры... Против тех, кто больше всего выстрадал, перенёс и несёт больше всех жертв. Каждый почти день, появляются в печати, на телевидении злонамеренные, лживые байки и о недавних событиях, озлобляя н оглупляя людей. Разобщая и стравливая, сбивая в шайки, кланы, безум­ные группировки, подталкивая к потасовкам, взаимным побоищам... 

Опасное время, сулящее страшное, разрушительное для всех. Поэтому-то с такой при­ятностью смотрел Павел на открытые, добрые лица четы из далёкого Узбекистана, откуда тоже несутся тревожные вести. Слушал их плавные, уважительные рассуждения. Разумное отношение и предложения к происходящему… Это вывело его из замкнутости. Он удивлялся тому, что много знают соседи по купе о русской культуре, истории, событиях прошлого и настоящего. Радовался живому примеру того, что есть и в бывших республиках разумные, просвещённые люди. По­нимал он и то, что всеми вражьими конфликтами. Через своё сатанинское правило: «Разделяй и властвуй!» главный удар, как раз наносится именно по основе всего, о чём взывали святые: «Любите друг друга!» 

Поздним вечером Павел заметил, что они уже не втроём в купе, а минимум человек восемь-десять слушающих и внимающих. Заговорили и они, сообщая свои наблюдения, мысли. Были все из разных мест, так что картина открывалась широкая, объёмная о происходящем. Не было среди собравшихся разномыслия и споров, а было единство, общность. Несмотря тесноту, на постоянное притискивание проходящих мимо пассажиров из других вагонов, никто не хотел расходиться. Разошлись только за полночь, пожелав от души друг другу наилучшего.
Утром, оставшиеся, улыбались соседям, как родным. 

По прибытии в столицу они разошлись в разные стороны. Павел попращался с последними своими попутчиками. 

Дома

Вышел он на родной станции уже к вечеру. 
Сразу же, повстречались несколько знакомых, заинтригованно смотревших не столько на него, сколько на загадочную упаковку у него под мышкой. Кое-кто, не спрашивая его про дела, здоровье, или откуда он приехал, хитро прищуриваясь, полушепотом выведывали:
— А что у тебя там?
— Да та-ак... — неопределённо бурчал и отмахивался Павел в ответ. 
Наконец и дом родной. Увидел радостные лица жены и дочери в окне. Они выбежали навстречу, кинулись к нему. Объятия. Забот­ливо подхватили чемодан, большой свёрток он не отдал, чем несколько удивил жену. 
Повели его к крыльцу. 
Нарочито спокойно вытерев о скребок подошвы, он не спеша вошёл в избу и только тут ещё более удивляя присутствующих, прошёл в красный угол избы и там приставил стоймя загадочный свёрток. Жена и дочь с любопытством воззрились на него ожидая чудес, но Павел, заметив это, попытался перевести их внимание на другое:
— Поесть-то дайте! Чего уставились? Человек с дороги, а они…
— Может сначала покажешь, чего привёз, а? — подмигнув попросила жена.
— Да, пап, — поддержала её и дочь.
Павел молчал, не зная, как повести себя дальше. Уж больно не хотелось ему никаких "сцен", при самом начале пребывания дома. Откашлялся чтобы и время потянуть и так, для храбрости и порядка, а потом повёл всё-таки своё:
— Вот вам всем всё одно и то же, а о человеке никакой заботы. Усталый с дороги человек совсем без вашего внимания! Везде искривились добрые обычаи. 
Взыскующе оглядев домашних, подсказал:
— В сказках говорится о том, что когда, даже к злющей бабе Яге прибывает враг её, солдат-удалец, и тому она вначале баньку истопит. Накормит, напоит, спать уложит, а потом... только расспрашивать начинает. Во-от как! Не то, что вы, потрошить сразу, ещё не отдышавшегося налетели.
Не сразу, но воин­ственно подбоченясь, пошла в наступление и жена: 
— Чего случилось? Спросили тебя только, чего привёз. Сказки он нам какие-то рассказывает. Знаем мы эти сказки сами! Жалко тебе, золото там привёз? Так и не надо нам твоих подарков. Ишь ты, приехал злой, как сыч!
Какое-то время Павел смотрел, подыскивая чего бы такого ответить ей. Потом досадливо махнул рукой.
— Эх ты, заноза!
— Это тебе нужно стыдиться, — не унималась разошедшаяся жена. — У людей праздник при встрече, а тут… Ждали, дожда-ались... Приехал, индюк надутый! Или оставил там кого? Так не надо было ехать сюда, оставался бы там!..
— Да угомонись ты! — досадливо замахал он на неё.
Осеклась наконец жена. Он горько усмехнулся про себя: «От бабы? ... Пока не доведут, не гаркнешь, на них… не остановятся.»  Примирительно, по-хозяйски сказал::
— Дай поесть лучше.
— "Поесть, поесть." Только этого тебе и надо... — проворчала от­ходчиво жена, но пошла на кухню. Сердито стала греметь там кастрюлями, ско­вородой. 
— Фу!.. — устало выдохнул и сел на стул. Поманил к себе рукой дочь. — Иди сюда!.. Как ты живёшь? 
— Хорошо.
— Что делала за это время?
— Так, ничего особого...
— А подробней?
— Маме помогала... В огороде, с овцами, коровой... уток гоняла на пруд. Полоть от школы посылали. В основном, для этого городских присылали. Они работали, а мы так, кто хотел, по желанию.
— О, дела пошли!.. — усмехнулся Павел невесело. — Сапоги шьёт кулинар, лечат нас мясники... В село городских школьников присылают, вместо будущих крестьян. Чтобы развратить и тех, и других одним разом. И те не работники, и вас в бездельников загнать. Молодцы начальнички! Наши лоботрясы на мотоциклах гоняют. Не знают, чем от безделья заняться. Пить от этого с ранья начинают, а сюда из-под палки городских гонят…  Скоро сло̀ва простого, родного языка не услышим. Всё «спонсорами, менеджерами загадили. Как в прошлые века, выродки наши из дворянства, стали говорить на уродливом французском, презирая родной язык, а то и забыв вовсе… Так сейчас нас на лающий, гнусавый аглицкий переводят. 
Помолчал, но встрях­нув себя, улыбнулся:
— А ты вот молодец! Хвалю, — прижал к себе крепко. — Правильно! Плюй на этих жалких подражателей, собирающих ошмётки всякой нечисти. В "варёнки" матери их одели, магнитофонами обложили, а вот косить, почти никто не умеет, дохленькие, хилые… Да и откуда здоровью взяться? Работать не работают, только собираются в шалманы, трепят языками, как последние бабы бездельные, курят, пьют... Тьфу!
Помотал досадливо головой. Опять ласково взглянул на дочь.
— А ты у меня умница. Спасибо тебе. Благодаря тебе мне и жить, работать легче, — притянул голову дочери, поцеловал в темечко. — Ты прости меня. Может я неправ в чём?.. Такие перемены… всё так быстро. Мне привыкать снова надо… ко всему и ко всем. Душа ещё не вся возвернулась, а без неё же как? Вот и не чую наверное чего порой, груб, неласков, и всякое такое. Прости. Не сердись на меня, если что, ладно?..
— Ну что ты папочка! Ты такой хороший! — при­жалась к нему дочь.
Он встал, стал осматриваться и оправдываться:
— Я немного привёз вам. Особенно тебя обделил. Не умею я этим заниматься. Очередей пуще смерти боюсь. И всегда куплю что-нибудь не то. Не знаю я, что для женщин нужно. Не обижайся, ладно?
— Ладно, ладно папуль, — успокаивала его дочь.
— Нормальным людям совсем немного нужно — самое необходимое. Остальное, — баловство, лишнее, рабство, источник дополнительных хлопот и забот... — он открыл одну из небольших книг. — Вот как об этом писал апостол Павел: «Я научился быть довольным тем, что у меня есть». Пойдём я тебе покажу ещё кое-что, умница ты моя. Привёз оттуда.
Достал и стал веером раскладывать дюжину книг.
— Какая литература, а! — похвастался он. — Авторы какие!.. 
Потом вытащил и положил три-четыре книжицы потоньше, с яркими фотографиями, пояснил:
— Это про всякие места там, какие я видел, достопримечательности. Я тебе потом всё подробно покажу и расскажу...
Потом зашуршав, вытащил что-то и передал дочери. В ответ на её вопросительный взгляд, подсказал.
— Распаковывай!
Осторожно надорвав пакет, Наташа медленно вытянула оттуда красивую кофточку, яркую, цвета морской волны с диковинным узором и витиеватой надписью.
— Нравится? — радуясь произведённому эффекту спросил он.
— Это мне? — еле проговорила, уставясь расширенными глазами на подарок Наташа. 
— Тебе, тебе, — улыбась закивал отец.
— Экономил вовсю. Пирожка, наверное, лишнего не съел… 
— Не важно, — отмахнулся Павел. Не понял он смысла тревожных вопросов дочери. Она воспротивилась:
— Ну, зачем ты?! — с болью возмутилась она. — Сколько бы ты поездил, посмотрел взамен этого... Не надо! 
Резко протянула ему кофточку.
— Ты что?! — отпрянул отец. — Куда я её дену?
— Продай. 
— Сроду не занимался таким делом, — брезгливо фыркнул отец. 
Тут в комнату вошла жена.
— Ой, что это за прелесть?! — спросила она и похвалила. — Какая кофточка!.. Красивая.
Полюбовавшись, спросила:
— Это кому? Ей? — и одобрила. — Правильно! Молодец. У неё нет ничего приличного, что надеть на люди. Уже невеста почти, а ходит, не пойми в чём... А мне что привёз?
Он достал из чемодана небольшой пакетик, от­дал жене. 
— Что тут?.. Не пойму, — озабоченно бормотала Валентина, с трудом разво­рачивая. Склонилась над маленьким сосудом с безцветной жидкостью, попросила дочь. — Прочти, что там написано. 
Дочь стала читать:
— Краснод...
— Что-о-о?!.. — недовольно переспросила мать. 
Отец деланно кашлянул. Дочь сообразила, «объяснила» матери:
— Это место продажи. А вот!.. Ну, явно по-французски. А мы английский зубрим, — взглянув на флакон, Наташа понюхала его. — Пахнут прекрасно. Папа тебя балует.
— Да? — недоверчиво переспросила Валентина и после этого возрадовалась. — Теперь всех баб на телятнике и на ферме запахом поражу!
— Если он просочится сквозь запах навоза, — уточнил Павел. 
— Да, придётся только для конторы, да для поссовета приберегать. Их очаровывать... 
— Мам, ну перестань! — поморщилась Наташа.
— Да ладно тебе мухортиться! Уж всё давно понимаешь.
— Валь, успокойся, — попросил жену Павел.
— Ну, хорошо, а там то что? Показывай, — кивнула она на объёмистый свёрток стоящий в углу. Хитро погрозила пальцем, засмеялась. — А то ишь ты!.. Он нам зубы заговаривает... 
Он помялся с минуту.
— Можно я потом, — взмолился, боясь новых отрицательных вспышек, мо­гущих разом сжечь установившееся в доме добро.
— Ну, ладно, — снисходительно улыбнулась умиротворённая жена и тут же вздрогнула. — Ой, дура набитая!.. У меня же там... — примолкла на секунду прислушиваясь. Замерли и остальные. С кухни доносилось бурное шкворчение чего-то.
— Там уж сгорело всё поди?!.. — запричитала она на бегу к кухне. 
После её ухода некоторое время стояла тишина. 
— Па-ап, — извиняясь, шёпотом спросила дочь. — А всё-таки, что там? 
— Пальма, — также шёпотом, ответил ей отец.
— Чего? — не поняла удивлённая дочь,
— Смотри! Так уж и быть, — решился он и прошёл в красный угол.  
Взял свёрток, стал осторожно, бережно разматывать бечёвку. Снял один лист бумаги, другой, третий...
Взору Наташи предстало что-то лохматое, бурое с зеленью навер­ху. Она недоумённо, боясь обидеть несообразительностью своей, снова спросила:
— Что это?
— Пальма! — торжественно объявил отец.
— Нам?! — чуть не вскричала поражённая дочь.                            I
— Тсс... — перепугано приставил к губам палец Павел и опасливо глянул в сторону кухни. 
Размотал ещё одну тонкую верёвочку сверху и распустились, высвободились три гребенчатые кисти-листья.
— Ух ты! — вскрикнула поражённая Наташа. — Красо-тии-щаа! 
Насмотревшись, выдохнула восхищённо:
— Паль-маа... 
Сзади вызывающе кашлянула мать. Дочь и отец, одновременно вздрогнули.
— Это что ещё за чудо-юдо? — жена угрожающе уставила руки в бока.
Павел ответил не сразу, решая попутно тактическую задачу, как и чем ему защитить хрупкое и совершенно беззащитное растение. Он мучительно решал, как ему повести себя. То ли нагрубить, остро, но сразу? Пусть подуется день-дру­гой, зато всё будет сразу же ясно, не будет канители мучительной. То ли ласково объяснить ей, влюбить и её в это неказистое здесь, на первый взгляд чудо? 
— Валечка... — начал он негромко и мягко. — Успокойся. Ты не представляешь, какая это красота! Она распрямится, чуть подрастёт. Через год, ты будешь любоваться на неё, как на картину!.. 
— Нет, ты мне вначале объясни, ЧТО ЭТО ТА-КОЕ? — по складам, но в этом была нагнетаемая изнутри зловещность, спросила она.
— Это? — переспросил Павел. — Это...
— Это!! — подтолкнула его безцеремонно жена.
— Это, видишь ли... пальма… — робко ответил он.
— Чего?! — будто не расслышав переспросила жена.
— Дерево есть такое, — медленно, но неуклонно, изготовился он к конфликту.
— Ах, дере-во?! — почему-то жутко обрадовалась жена. — Ну и что на нём будет расти? Арбузы, да?.. Автомобили?!
— Слушай, не надо, а? — поморщившись, желая сдержать себя, попросил он.
— Чего "не надо"?! — обрела воинственную позу жена.
— Концерта твоего... 
— Неужто в артистки не гожусь?
— Не годишься.
— А-а... ну спасибо и на этом, — заулыбалась жена, и уже строго, грозя, прикрикнула. — А ну, выкидывай это чучело!..
— Чего-о?.. 
Валентина и подскочила к свёртку. Схватила его. 
— Вёз он "за тысячи километров"! Чуду-юду хренову! А ну!!.. Вон её!..
Павел перехватил руку жены, сильно сжал. Медленно и раздельно произнёс:
— Отойди...
— Мама, папа! — испуганно вскрикнула дочь.
Родители обмякли, понурив головы, отошли друг от друга.
После чего Павел решительно взял свёрток и вышел с ним за дверь.
Выйдя на крыльцо, он осмотрел палисадник, пошёл во двор, зашагал в огород. Долго ходил и высматривал все закоулки. Наконец нашёл видимо то, что искал, за семейкой вишнёвых деревьев. Стал копать. Наконец опустил в вырытую яму диковинное деревце. Вед­ром наносил чернозёма, торфа, песка. Смешал всё и засыпал. 
Пальма стояла прямо, нарядно. 
Он расправил ей листочки, каждую прядь её мохнатых волокон на стволе. Листья-гроздья ожили, затрепетали на ветру, воспрянули.
Отошёл чуть в сторону. Долго стоял, любовался её видом, время от времени подходя к ней и что-нибудь поправляя. Заметил невдалеке наблюдавшую украдкой за ним дочь. Обернулся к ней, позвал, помахал ей рукой. Та робко подошла, встала рядом, он приобнял её за плечо, спросил:
— Красиво?..
— Да, — поддержала его дочь.

Неопределённость

В их северных широтах не то, что на Югах. Быстро набирали силу морозы и безконечные дожди. Каждый вечер Павел тревожно вслушивался в передаваемый прогноз погоды и соответственно ему, прежде чем лечь спать, шёл к южанке. Прикрывал её перед прохладой ночью. И утром, первым делом, бежал в огород, к ней опять же. "Как она там?! Не замёрзла, не поломал кто?” Заботливо ощупывал, оглаживал её. Если изредка бывало и пригревало солнце, то он раскрывал верх деревца и расправлял опахальца -листочки пальмы. Пусть подышит немного! Ещё успеет упариться...
При лёгких дуновениях ветра острые, узкие листочки, также как там, на Юге, мелко вибрировали на ветру, как будто множество зелёных ножниц, начинали быстро-быстро стричь, озорно мелькая, мельтеша весело и бойко. Причём сами кисти, опахала оставались неподвижными. При резких порывах ветра покачивались ветви, будто веера, и казалось зазвенели тонко, едва уловимо зелёные струны узких листьев на них, прикреплённых к бурому стволу, как к корпусу загадочной арфы. В едва уловимом, тончайшем звоне угадывалась та же неведомая мелодия. Вслед за движением листочек-стрелок и самих кистей, чутко отражающих силу и направленность ветра-дирижёра, менялись тональность, ритм и размер мелодии. То она была нежнейшей и едва различимой, то грозной и мощной. То возносила к той границе где небесная, тончайшая гармония переходит, растворяется в великом, космическом Безмолвии, то вдруг низвергала в пропасть, в чрево стихий, чудовищных смерчей и штор­мов. В этом дивном творении был целый оркестр! В доносимых звуках улавливался и гулкий, монотонный звон раскалённого солнцем воздуха, и мерное, могучее дыхание прибоя. Море, пожалуй, более всего и выражалось в этой широчайшей по диапазону и тональности мелодии. Именно оно могло вместить и передать все те крайние по состоянию стихии, створяемые в природе. 
Ему грезилось, что он опять там, у МОРЯ! Ему казалось что и прохлада не от низкого, хмурого неба, а от свежего дуновения близ­кого, морского простора. Мелкая сыпь нудного, ознобляющего, не перестающего дождя, это — брызги от разбивающихся где-то недалеко голубых валов, волн белопенных.



Он цепенел в эти минуты, замирал, отрешался от всего и более всего ему тогда хотелось, не возвращаться в реаль­ное, окружающее. Длил и длил как можно дольше эти мгновения, но они рано или поздно заканчивались. Приходилось с большой неохотой отрываться от грёз и с тоской оглядев пальму, быстро возвращаться к заботам, делам, насущным обязанностям.

Ухаживал и оберегал пальму он ревностно. Проредил, вырубил даже несколько вишнёвых деревьев, дабы больше скудного солнца доходило до юж­ной неженки. Ничем другим в огороде не занимался, только ею. Удобрял под ней землю, поливал по нескольку раз за день, чтобы все соки доставались ей.

Приходил иногда и по ночам к ней. Садился рядом, на подставленный невдалеке чурбачок и смотрел на неё. Ствол её был почти не виден, терялся в темноте, а вот острые зубцы листьев трепетали на ветру. Если хоть немного светила луна, передавали, отражали холодный тревожный свет. По этим стрелкам листьев он легко скользил взором туда вперёд, ввысь, в тёмное, совсем не страшное небо, наполненное серебристо-голубой пылью от луны, организующей, собирающей, пронизывающей всё в этот час. 

Как тогда, ещё не так давно, плавая в ночном море, парил он по жутковатому, тёмному пространству неба, скользя так же легко и безшумно. Перейдя через какой-то рубеж страха, он так же в эти минуты расставался с собой плотским, стряхивал всё житейское, суетное и существовал совсем в другом и по-другому. Двигался одной лишь хрупкой, беззащитной, но теперь всемогущей душой и мыслью, обнимая и одновременно растворяясь во всём безконечном пространстве, времени и бытия. Мысли, чувства, ощущения, видения... необъятные, вселенские возникали и исчезали. Легко проникали и овладевали им, и так же мимолётно соскальзывали, исчезали, не обременённые ничем мирским.

— Вот это, наверное, и есть то, что называют «соединенностью с Богом»! Со всем творением Его... — думалось Павлу.
Усталость и холод ночи, ворвавшийся крик ночной птицы, возвращали его в явь. Зябко поёживаясь, покашливая, он возвращался обратно в дом. 

Изгнание

Холода усиливались, и надо было думать о переселении пальмы в дом. Готовиться к новой баталии по этому поводу с женой. 

В один из прохладных, дождливых дней, ещё утром, загодя, пока жена была на работе, он выкопал, пересадил деревце в ведро, засыпал землицей и бережно перенёс пальму в дом. Поставил в сторонке, у простенка, где два окна были близко друг к другу и давали много света.
Первой пришла дочь, обрадовалась и одобрила. Это несколько сняло напряжение. С тревогой он до­жидался прихода жены, её реакции. Безцельно слонялся по комнате, не отходя да­леко, во двор или на огород.

Наконец, с замиранием сердца, он услышал глухой стук наружной двери, проход жены по сеням. 
Распахнулась входная дверь. Не поворачиваясь, он услышал её оживлённое, удивлённое восклицание: 
— О, ты дома! Чего так рано?
—  Да так. Получилось...  — не поворачиваясь к ней, пробурчал он.
— Ну и хорошо, — облегчённо вздохнула Валентина. Ласково упрекая подозвала. — Сумки то возьми! Тяжело. Я пока разуюсь.
Он быстро подошёл перехватил сумки, понёс на кухню. Услышал приветливое и по отношению к дочери:
— А... и ты дочура здесь. Давай, переоденься и приходи на кухню, поможешь мне. Сварганим что-нибудь к столу.
Павел уже стал надеяться, что всё будет меж ними добрым и хорошим. Но не тут то было! 
Возникла продолжительная пауза. 
С замиранием сердца он обернулся и точно! Удостоверился, что она выразительно, долгим взглядом смотрит на пальму, потом замедленно перевела взгляд на него и надменно уставилась ему в переносицу
— Что такое? — попытался вопросом угасить он её пыл.
Валентина усмехнулась, передразнив его улыбку:
— Вот и я хочу спросить, "что такое”?
— Не понимаю. Ты о чём?
— Да неужели?! — приподняла брови в наигранном удивлении Валентина.
— Что произошло то? 
— А ты прямо и не зна-аешь?.. — «посочувствовала» она ему. 
— Нне-ет... 
— Мам! — чувствуя назревающие нелады, попыталась остановить их дочь.
— А ты не суйся! Молчать! Иди отсюда! — резко обернувшись к ней взорвалась мать.
Понял он, что не получится без конфликта. С обороной покончено и всё, помимо его воли набрякло в нём, ответной агрессивностью, отпором.
Нечуткая жена, не обратила на это внимание, как и не потрудилась подумать про то, куда всё это приведёт. Какими будут испорченными их отношения уже через минуту. Сколько всего драгоценнейшего, годами взаимно сбираемого, будет порушено, изгажено случайными, бездумными словами и распущенными эмоциями.
— Нечего мне зубы то заговаривать. Нашёл дуру! — продолжала она шлёпать по столько уж раз доказавшему свою разрушительность и глупость, безнадёжному пути. 
— Вы-ыстави-ил!.. Любуйте-ей-сь! Смотрите, он тоже начальник, свою пальму имеет!.. Да дома, а не то, что в больших кабинетах, на работе. Во-от он какой!.. — не унималась жена. — Ты бы лучше кактус привёз.
— Зачем?
— Затем, чтобы он тебе задницу хорошенько наколол!
— Мама! — опять вскрикнула дочь.
— Правильно я говорю! — настояла на своём мать. — Чтобы он фокусов поменьше делал.
После заступничества дочери, её попытки остановить надвигающуюся «сцену», Павел обрёл силы для владения со­бой, но это никак не сказалась на жене. Она, чувствуя единство мужа и дочери, кинулась сломя голову в муть раздражения и зла. 
Смотрел он на неё без ответной недо­брожелательности, а с жалостью, досадуя на своё безсилие что-либо пред­принять, дабы воспрепятствовать превращению дорогого, близкого человека, во враждебного, чужого. Особенно по­ражало, как мгновенно всепожирающий огонь страстей, сглатывает драгоценнейшие накопления доброго, близкого, общего, что с таким трудом по капельке собиралось годами совместного труда, лишений, обретений. Но как тут защищаться? Как помогать друг другу, удерживать того, кого засасывает гибельный смерч, увлекая за собою всех остальных? Как сберегать лад в дому от пламени зла, раздора?..
— Что уставился как истукан?! Я к тебе обращаюсь!.. — вернул его в нежеланную явь голос жены. — Весь свет загородил! Убирай говорю, а то я её выкину отсюда! Ни пошить, ни погладить, девчонке вон уроки теперь не сготовить. Тем­нотища, как в погребе из-за неё. Книжек, что ли, начитался? Совсем ополо­умел, "мичурин"?..
— Она не мешает. Когда надо, свет зажигайте, — вяло оборонялся Павел.
— Да-а?!... Ишь умник выискался! А сколько нагорит, ты подсчитал?! — продолжала яриться Валентина. — Ты что, деньги куёшь?! Тысячи, что ли приносишь? Итак, перебиваемся кое-как. А ну, говорю, уноси куда хошь, свою дереву! А то я её!!..
Она шагнула к пальме резко за­махнувшись, схватить её.
— Не тронь... — ровно, но с угрозой, внятно произнёс он, заступая жене дорогу, перехватив её руку. От неожиданности, непривычности такого поворота событий, она оторопела. До такого исхода их конфликты никогда не доходили. Но бес попутал, и она пожелала проскочить преграду, об­манчиво полагаясь, что самое хорошее и верное, когда точка будет поставлена ею. Рванулась дальше по негожему пути: 
— Что-оо?! ... — подхлёстываемая злой силой, дёрнулась она навстречу мужу. — Может ты изобьёшь меня, из-за этой деревяшки? Ну!.. Давай, давай!.. Дожили! 
Потом, запрокинув голову вверх, запричитала, стала жаловаться кому-то:
— Все люди, как люди, а этот вечно что-нибудь отчубучит.  Добро бы что-то путное. Плоды, какие-никакие были б...  Ананасы там, бананы, а то просто так. Стоит чурка и свет застит. У людей вон, помидоры и зи­мой едят. А это что? Чучело какое-то и всё!.. А ну убирай её, говорят! Не то я!.. В доме итак не повернуться!
Она попыталась оттолкнуть мужа, чтобы схватить ненавистное дерево. Павел стоял крепко. Снова предупредил. Негромко, но чётко, почти по скла­дам проговорил:
— Не тронь, говорю.
Валентина растерялась, потом резко оттолкнула его, раз­вернулась, и громко стуча каблуками, исчезла за дверью кухни. Там она под сварливое ворчанье, стала громко переставлять кастрюли, посуду, что-то упало, разбилось... Послышались её чертыхания, пинки по череп­кам бывшей посудины.
Только тут он с ужасом услышал тихие всхлипывания из отгоро­женной крохотной комнатки-спаленки дочери. Его окатило жаром ужаса и стыда. До чего они докатились?!.. Всё за­волокла какая-то пелена опустошённости объявшая его. Он вяло подумал: "А ведь теперь каждый день так будет... И никуда от этого не деться!" 
Долго он так стоял, потом боком вышел, а скорее вывалился на двор.  Постоял там, приятно ощущая холод и сырость на лице. Вот когда это хорошо, кстати!..
Услышал скрип двери и недовольное, как одолжение, приглашение к ужину. В ответ, он промычал, что отказывается от этого, не хочет… Жена упрашивать не стала, уверенная в том, что он покобенится да придёт, стукнула решительно дверью.
Стоял Павел на самом ветру, подняв лицо к мутному небу. Никаких мыслей в голове не было, а какая-то муть и безнадёжная пу­стота. Ёжась от холода и моросящего, долгого, кажется на века дождичка-пыли, стал всматриваться в окружающее, надеясь отвлечься. 
Почти совсем стемнело. Было то время, когда не темно ещё вовсе, вблизи видно. Тьма ещё злорадно тешится, играет на границе мрака и уходящего света, тянет душу. 
Он нарочно, как мог, тянул время, боясь увидеться, заговорить с домашними. Мечтая пробраться в дом незамеченным, когда все лягут, уснут, и тогда может повезёт, удастся проскользнуть в сон-забвение. Тогда всё забудется и затянется, надеялся он.
Вскоре весь организм его стал сотрясаться от дрожи, холод сжал все внутренности, и он торопливо взошёл на крыльцо. Осторожно, на цыпочках прошёл по сеням, стараясь как можно тише, открыл скрипучую входную дверь. Тут же на него пахнуло теплом, дразнящими аппетит запахами. Тихо. Значит жена и дочь улеглись спать. Вот и хорошо! Он так же на мысочках, шагнул вперёд, осторожно прикрывая предательски писклявую дверь, но не прошёл и двух шагов, как услышал ворчливое, снисходительное женино:
— Крадё-отся, как кот блудливый. Иди уж на кухню. Там на плите всё стоит. А то будешь жаловаться, что тебя не кормят.
Он хотел было ответить, что некому, да и не было никогда у него привычки "жаловаться". С чего это она взяла? Но посчитав за благо промолчать, понадеявшись, что это её последние на сегодняшний вечер слова, он уже не таясь, прошёл не на кухню, а в горницу. Присел у стола, напротив того простенка где стояла пальма, выявляясь лишь неопределёнными контурами из полутьмы.
— Иди, говорят, на кухню! — приказала издали жена.
— Не хочу, — еле выдавил он из себя.
— Ну и шут с тобой! — выдохнула напоследок жена.
 Он чувствовал необходимость своего безцельного высиживания. Дожидаясь, когда накопившаяся от конфликта отрава, выйдет из него, без остатка. Сон сейчас не придёт. Лёжа, только измотаешься. К тому же рядом с той, с кем ругался. Никакими иными отвлечениями не вывести из себя нервную возбуждённость, а только вот так, изматывающим оди­ночным бдением. Это наиболее благоприятное условие, для её исхода из нутра.
Проходили минуты, часы, а он не чувствовал облегчения. Наоборот, он со страхом ощущал, как отчуждён­ность к жене, на сей раз не исходя из него, застывала в нём серой массой.
Он встал, поднял ведро с паль­мой, и широкими шагами, не церемонясь пошёл к выходу.
— Ты чего не ложишься? — остановил его сонный голос жены.
— Не спится, — приостановившись, нашёл он ответ. 
Толкнул плечом дверь и вышел, бережно неся на руках тяжёлое ведро, из которого возвышалась южная гостья, помахивая при каждом его шаге нежными опахалами-ветвями. 
Только на освежающем дожде с ветром он остановился и подумал о том, куда же он идёт?..
Перебрав все немногочисленные варианты, ничего не нашёл.
 Говорливым он не был, выпивальщиком тем более, посему круг друзей был очень узок. Федюк, по работе, да Николай, друг ещё с детства, хотя с ним виделись редко. Тот с мамой, Василисой Трофимовной, жил километрах в десяти от посёлка, в деревне...
Он мучительно придумывал, куда же ему определить хрупкое деревце. Ничего определённого в голову ему не приходило. Он так и определился, отвезти к Василисе Трофимовне! У неё дом большой, живёт одна. Добрейший, светлый человечек! Сколько кормила, носы выти­рала им в детстве, как родному сыну Кольке, так и ему Паше. Да и ра­дость для глаза, диковина ей будет, во все длиннющие дни зимней стужи. Есть давать не надо, только поливай водичкой иногда, да и всё. И остряков, трепачей пустопорожних там намного меньше. Там народ не случайный, а давний, с корнями, чище, умеет дивиться, восхищаться красотой. Надо съездить и обговорить с ней. Конечно, она не откажет, но не хорошо если он сразу приедет с сюрпризом. Решено, он сегодня же после работы поедет обсудить эту неразрешимую доселе проблему!
Решив, что это самый верный вариант, Павел отпер рядом находившуюся сарайку, достал старую одежду, осторожно об­мотал ею хрупкое деревце, поставив на время в укромный уголок, запер.



Обрыв 

На другой же день, сразу же после работы, он отправился в деревню к другу.
Сойдя с автобуса, долго шагал по мокрой дороге. Когда до деревни оставался километр, его усадил в урчащий КрАЗ знакомый из соседнего посёлка. Вместе призывались когда-то, лет поди двадцать уж назад.

Благо следующий день был выходным, и Василиса Трофимовна была дома. Всё такая же добрая, приветливая. Такие вот люди, как чудодейственные цветы украшают, врачуют наше угрюмое бытие. Что было бы без них?

Как он и предполагал она приняла его радушно. Несмотря на его возражения, усадила его откушать. Рассказала про своё житьё-бытьё, про дела Николая прописанные в его недавнем письме, про соседей... Рассказывая, она не переставала быть доброй, сочувственной, жалостливой ко всем. Внутренняя тончайшая улыбка, свет, не покидали её никогда. Даже про свои хвори, про которые она говорила с нео­хотой, не жалуясь, не смакуя их. 

Всё время пыталась побыстрей соскочить с личной темы на другие, касающиеся всего и всех остальных. Омрачалась, а порой хму­рилась она только когда заводила речь о том, что услышала по радио или увидела в стареньком телевизоре "Рекорд", который из принципа, чтобы меньше травмироваться "этим вертепом", она держала в подсобке и включала очень редко. Прогнозы, исходя из тех новостей, которые до неё долетали, были у неё неутешительны. Высказываясь про них, она сожалела тому, что происходит повсюду.

При осторожном начале разговора о приюте для субтропического деревца, она оживилась и очень обрадовалась. С жаром стала просить, чтобы он немедленно привозил южанку к ней. Сожалела и отчитала его за то, что он сомневался в её решении. За то, что он держал нежное деревце на холоде. Ему пришлось успокаивать её тем доводом, что там, на Юге они находятся на улице круглый год, а там зимой тоже снег бывает, хоть и без сильных морозов.

Ему был отдан приказ, как можно быстрее привезти «бедняжку» сюда. С чем Павел охотно согласился. Переночевав у доброй хозяйки, весь следующий день пробыв у неё, починив, всё что нужно, он отбыл в посёлок.

Попутно, будто впервые, со вниманием Павел всматривался в каждый дом деревни, дивясь их красоте, разумности /ничего лишнего/, своеобычии их. Затейливости узоров наличников, дымарей на крышах!.. «Вот она, — народная архитектура! Нигде, ни в каких институтах не проектировавшаяся, а какова?! И стоит веками, без поддерживающих жизнедеятельность коммуникаций! Сколько многообразия, индивидуальности! Это вам не бетонные коробки синюшно-серого цвета, сырые, холодные, не здоровые, навевающие тоску и убогость. Или сляпанные наспех бараки, в некогда наряд­ных городах и посёлках России. Теперь только вот тут, в деревнях остался порушенный в городах уклад и своеобычае матушки-России, — так размышлял он, разглядывая незатейливые, старенькие дома.



Возвращаясь утром, в понедельник, ещё затемно, втиснулся Павел в первый же автобус. Протрясся в плотно набитом людьми ПАЗике и был вынесен из него, невдалеке от центра родного посёлка.

Всю дорогу улыбка не сходила с его лица, будто он побывал на празднике. Грело ду­шу и удивляла: "Надо же! Есть ещё люди!.. Жаль, что мало теперь таких, как Василиса Трофимовна. Раньше больше таких было, намного. Сейчас только вот по деревням, глухим местам в основном, да и то среди пожилых, уходящих уже. 

Вспомнил двоих-троих парней знакомых, глаза дочери, соседских детей и будто освежающая волна надежды, веры омыла, возрадовала его. Есть ещё порох в пороховницах!..
Сохранялось это состояние долго.
Не заходя домой, он прибыл на работу раньше всех. Работалось в этот день легко.
После работы, с тревогой и готовностью к плохому направился к дому.
По пути, уже тогда в нём крутились соображения, о новом обустройстве своём. Оно надолго не затянулось и виной, ускорителем этого, было его возвращение домой.
Неторопливо, с замирающим сердцем Павел вошёл в избу. Навстречу ему вышла улыбающаяся Валентина. Поигрывая пояском, она победительницей, оценивающе осматривала его, спросила:
— Ну что, где был? Кто пригрел?
Он остановился, грустно опустил голову.
— Чего молчишь то? Хорошо поразвлёкся, небось?
И на это он ничего не ответил. 
Чем больше он молчал, тем более распалялась жена. 
Он и рад бы был ей как-нибудь помочь, сказать что-нибудь, дабы утихомирить, поберечь её нервы, но ничего не мог с собой поделать. Её тон был преградой всему такому. Какой-то столбняк напал на него, будто всё это происходило не с ним, а касалось кого-то другого, не его. Лишь отдалённо, мыслью как тень, скользнуло в нём изумлённо: "Зачем ей это нужно? Неужели самой не противно, не больно?..”
А она ярилась от его спокойствия ещё больше:
— Что ты стоишь, как истукан?! Совсем уже чокнулся?..
Наконец сама, не выдержав того напряжения, каковое создала, она раз­дражённо хлопнув дверью, скрылась.
Почему-то с облегчением Павел почувствовал, что что-то важное закончилось, оборвалось и теперь у него пойдёт другая жизнь. Хотя ещё минут десять-пятнадцать назад скажи ему кто об этом, не поверил бы, воспринял за ужасную катастрофу.
Он постоял немного. Посмотрел с грустью на дом, на палисад, на огород, и шагнул к сараю. Отпер его, вытащил запелёнатое диковинное дерев­це, которое невольно стало причиной раздора. 
«Оно здесь-ни при чём. Значит всё назрело и было подспудно уже подготовлено. От другой какой причины. Раньше-позже...» Здра­во рассудил он, шагая прочь от родного дома.
Отойдя немного со своей ношей, он услышал крики жены вдогонку, но не останавливался, не слушал их. Это всё уже к нему не относилось, не имело отно­шения.

Новое жильё

На ходу он озадачился дилеммой, где же хотя бы ближайшую ночь скоротать? Вспомнил, что есть же у их организации, что-то вроде гости­нички-общежития. Туда и направился.
Принят там был с пониманием, но несколько озадачил всех своей ношей. Расположился в узкой комнатёнке, в конце коридора.
В комнатке жил ещё один жилец. Тот пришёл поздно и был рад сообществу. Попытался завести долгий, оживлённый разговор на всю оставшуюся ночь, но не встретив встречного энтузиазма со стороны соседа, уныло отстал и тихо шмыгнул под одеяло.
На следующий день, написав пару заявлений, Павел пошёл по разным общественным инстанциям. Только отловив всех функционеров и собрав их закорючки на листках, он был законно утверждён в той комнатёнке, где приютился. Помогали ему многие, но при этом лезли как клещи в душу, со своими "а что случилось?..”  Он поначалу деликатно от­делывался общими, ничего не выражающими фразами, а потом и вовсе уходил молча, будто не слышал, или срывался на колкость. Это же, как известно не нравится никому. Свою неделикатность мы не замечаем, а вот другого!..
В целом же он проделал всё без раздражения. При воспоминаниях, мыслях о жене и в особенности о дочери, острое, жалостливое чувство сжимало его сердце. В тоже время, он ощущал образовавшуюся, непреодолимую стену, через которую уже не мог возвернуться к ним. И основ­ным при таких размышлениях были не обидные слова, сказанные женой, не её тон, а отталкивала чуждость, непонимание его состояния. «Куда всё делось? Ведь было же поначалу!.. Наверное наметилось и существовало это давно, только сейчас выявилось полностью, благодаря злосчастной пальме?..
Как, за что винить человека, если он не слышит в другом его внутреннего настроя? Не слышит, и всё тут! Это же не вина, а скорее беда человека. Страшны не расставания, а то, что никто не борется за сохранение благого. Только вот при таких, драматических ситуациях и начинаем думать, от­крывать важнейшие для себя истины...» — размышлял он.
Обретя законные права на местечко в захудалом, двухэтажном бараке, благо сосед загуливать был мастак и не бывал в комнатёнке днями и неделями, Павел несколько освоился. Поначалу никто не ворчал, не ругался на его "приданое”, возвышавшееся из ведра и заполнявшее собой треть комнатки. 
Подоспели тёплые деньки золотой осени, неделя-две благодатных, прощальных дней бабьего лета. Говорят, что в Германии они называются "бабушкино лето". Это, наверное, точнее. 
Посочувствовав томящемуся в духоте жилья заморскому деревцу, он решил высадить пальму на улицу, на эти тёплые дни. Благо и крохотный, заброшенный палисад был, под низким окошком их комна­тки. К тому же, пребывание деревца в тесной комнатке всю зиму — невозможно. Комендантша начала ворчать, а завтра что?.. Нельзя злоупотреблять этим. Да к тому же это до первой комиссии, обхода множества бездельников «от общественности». Итак он со своим "ананасом" стал притчей во языцех. Дежурные, уборщицы ворчат и судачат. Сры­вают зло за свои тяготы на его "пугале". 
Чтобы лишний раз не травмировать корни, он вкопал пальму в землю с ведром, не вынимая. Долго стоял, любуясь, как её распрямившиеся ветви снова зашелестели, качаясь на свежем ласковом ветерке. 
Утром, перед работой, первым делом, тревожась, пошёл он проведать южанку. Снял покрывало, — всё в норме. Ветви упруго приподнялись вверх. Чувствуется в них наполненный, жизнетворный ток соков, жизни.
Весь день работалось легко, в хорошем тонусе. После работы, едва пригнав трактор к мастерской, бросился почти бегом к общежитию. "Как она там?.."
Она вибрировала листочками-стрелочками оживлённо, радостно. Полю­бовавшись на неё, Павел пошёл в комнатку, перекусить. Пожевал, что было, не отрываясь почти взглядом от окна. Сел почитать, но отсутствующе проскользив глазами по строчкам, отложил и отодвинув всё с окна, снова воззрился любуясь на неё. 
Засыпая, он видел и там, во сне пальму, море... Фантазия быстро расширяла горизонты видения. Уносила его в более южные края и страны. В тропики и на необитаемые острова на экваторе...

Приход дочери

Вскоре, после заселения в общежитие, когда Павел сидел на табурете и читал книгу. Благо сосед по комнатке был в очередной командировке. Неожиданно скрипнула дверь и вошла… Наташенька! Доченька!..
Книга выпала из его рук. Он вскочил и даже вскрикнул:
—  Дочура! Родная! 
Обхватил её и радостно продолжил:
— Пришла-а!.. Наконец то! Как я рад!..
Отошёл на шаг начал её разглядывать, как будто в первый раз.
Дочь тоже расчувствовалась, прослезилась, пробормотала.
— Папочка! Родненький, как ты здесь?..
— Хорошо! — бодро отрапортовал отец.
— Тут, наверное холодно и сыро?
— Да нет, ничего. Терпимо.
Усадив на свою кровать, начал усердно расспрашивать её.
— Всё хорошо, — начала было она отвечать, но исказившись лицом от душевной боли, простонала. — Только без тебя плохо!..
Он опустил хмуро голову, пробурчал в ответ:
— Что ж делать? Так получилось…
— Зачем?!  —  вскричала дочь.
— Не знаю… Значит так надо было случиться. 
— Тогда пошли домой!..  
Долго молчал, потом ответил:
— Это пока невозможно.
— Почему? 
— Не знаю… 
— Всё в порядке, мы любим тебя.
— Это не совсем так… Пришла ты, а не мать, не жена, не Валентина…
— Ну и что, какая разница?
— Большая разница.
— В чём?
— Во многом, что не скажешь, не передашь.
— Но она, мама, тоже переживает!
— Отчасти, да. Но не совсем. У неё хватает времени и энергии переживания свои переносить не так как надо…
Боясь, что придется «разжёвывать», подробно объяснять смысл последнего, он повернул разговор снова на радостную сторону: 
— Доча! Как я рад, что ты пришла…
— И я тоже… 
Отец ладонями осторожно сжал её голову и поцеловал в лоб. Бодро предложил:
— Расскажи, как ты живёшь? Как твои дела?
— Хорошо, — и снова попросила. — Папуль, пойдём домой, а?
Тяжело вздохнув, Павел принялся за неприятный и не простой разговор.
— Ты вот пришла. Спасибо тебе, а она, мать-то, так вот, по-человечески прийти поговорить, как ты не может никак догадаться?.. Всё по начальству, профсоюзам всяким ша̀стает. До милиции слышал, уже добралась. По соседям с жалобами да сплетнями на меня! Требует, чтобы меня выселили отсюда. Всяких репрессий, да наказаний для меня добивается. Это что — жена, близкий человек?.. С  такой можно жить?!..
— Пап, а я? Вы про меня то забыли?
— Нет, что ты доча, — охолодился он разом, крепко прижал к себе дочь. – Ты у меня в сердце самом, тебя я никогда не оставлю.
— Уже оставил. Не живёшь с нами…
— Это не главное. Ты уже видела. Можно жить вместе, рядом и быть чужими. И можно быть на расстоянии, а близкими.
— Всё же из-за ерунды. Из-за этого деревца,  что ты привёз. Мама уже жалеет, что не поняла тебя.
— Нет, Натулечка, всё не так просто, дело не в деревце. Другие лошадей, псов здоровенных заводят и ничего… мир! Если по сути, его значит, не было у нас. Не через это, так через другое, всё равно произошло бы то, что случилось. Это означает что было, зрело, как чирей. Его обнаруживают и начинают с ним бороться, когда он уже созреет и жить не даёт. Если чуть повернуть поговорку, то, при здоровом духе — здоровое тело, а дух то у нас, получилось, давно ушёл... Как возвысили её по службе. Стала она начальницей над доярками, скотниками, да в поселке… Так и пошло у неё всё вкривь и вкось дома... Многих баб власть испортила!..
— Ну и что? У многих ругань бывает. И ничего, живут!
— Это не жизнь, а псарня. Кому то оно — ничего. А я так не могу. Тесно стало… Зачем врать постоянно, глазами, словами?.. Изображать чувства всякие, когда их уже нет. По̀шло и подло это. Лучше уж так. Зато честно, без  вранья. В Евангелии сказано же: «Оставь мертвым хоронить своих мертвецов...».
Снова решил переменить тему, заулыбался чему-то, решил  поделиться, стал вспоминать:
— Ты знаешь. В детстве я наловчился птиц ловить. Свистеть по-ихнему умел, подзывать. Они подлетали и садились на «тачок», такое приспособление для ловли. Так вот! Разных птиц я ловил. Домой приносил. Многие хорошо себя чувствовали в клетках или по комнате летали, особенно щеглы! Пели, свиристели весь день напролёт. В тепле, на дармовых харчах, в изобилии! Порхали!.. А некоторые, особенно синицы не могли жить в неволе. Если в клетке, то долбили её так, что разбивали свои носики в кровь и быстро погибали. Выпустишь, по комнате на свободе полетать. Они с размаху в окно ударяются и разбиваются. В неволе жить не могут, не желают…
Помолчав немного, отец чуть улыбнувшись повинился перед  дочерью:
— Вот и я, как та синица, не могу жить в духоте, в неволе, только потому, что «все так живут». Они — пусть, а я — не могу, такая вот я синичка. 
Ещё помолчав, снова доверился дочери:
— Мне вот почему дорога̀ эта пальмочка-то?!..  Я так был морем потрясён, очарован, заворожён!.. Но его же не возьмёшь с собой. И пальмы для меня были, такими же необыкновенными. Особенно, когда они шелестят на ветру своими листочками. Это южное дерево напоминало своим шелестом, шум ласковых волн, чудо из чудес — море! Поэт Бальмонт не зря написал: «Я родился чтобы увидеть море!» 
Немного стесняясь, признался дочери:
—  Эти слова оказались и про меня.
Помолчали. Дочь осторожно попросила:
— Расскажи про море. Какое оно? 
— Синее, — усмехнулся отец.
— Ну, пап! Я серьезно. 
Сергей надолго уставился взглядом куда-то за стену барака. Потом, отрешённо развёл руками, и в безсилии ответил:
— Как про него расскажешь?.. Оно не выразимо. Много больших художников, писателей, поэтов, пытались описать и выразить, но…  это — невозможно. Около него надо быть, наедине, и смотреть, смотреть на него безконечно… 
Опять замерли в согласии, после чего дочь, очень нежно, осторожно пригладила его волосы на голове.
— Тяжело тебе, пап, — сочувственно произнесла Наташа.
— Да, душу тяжело нести,  — согласился невесело отец. — Много сил и воли нужно для этого.
Через паузу отец спросил:
— Теперь, ты меня понимаешь?
— Да. Понимаю.
Повздыхали оба. Сочувственно взглянув на отца, дочь сказала:
— Тебе пап, такому, не надо было жениться, семью заводить.
— Наверное, ты права.
— Тебе моряком, или монахом надо было быть.
— Не получилось, — печально хмыкнул он. — «Не на той улице родился». Не у моря. А монахи в моё время под запретом были, как и вся Церковь. Упоминали о Ней только изредка и в критических, иронических тонах… 
— Жаль, — поддержала его дочь, и обняв отца, пожалела:
— Пап, ты такой с виду крепкий, а на самом деле — тонкий и хрупкий.
— Все, Натуля должны быть такими, а не огрубевшими головешками. Чурками, не горящими, а только чадящими дымом и смрадом. Чувствительными только к материальному, грубому и плотскому.
Помолчали ещё. Дочь погладив по руке отца, снова вернулась к основной своей теме, спросила:
— Может исправится как-нибудь?..
— Вряд ли. Правильно люди говорят: «склеенная тарелка — уже не тарелка». 
— А может она не разбилась? Бывает, упала, а не разбилась. Поднять, сполоснуть, и снова, — как новенькая?
Отец горестно продолжил:
— Ушло, так — ушло. Или как говорят: «умерла, так умерла». Та особая близость меж нами, прежняя пропала. Воскрешение очень редко бывает…
Дочь молчала, только слеза покатилась по её щеке.
— Совесть моя чиста, родительский дом оставил вам и всё в нём... Сам вот… ты видишь... Никакой делёжкой не занимаюсь. Спорами и сплетнями тоже.
Отец провёл ладонью по её щеке. Вытер слезу, прижал опять к себе, и гладя по голове, утешил:
— Не скорби, не переживай, мы всегда будем с тобой рядом, близкими. Вон, я и в церквях свечи за вас ставлю. Записки подаю… Помочь всегда, что надо — готов… Ты же у меня одна! Да такая хорошая, добрая… 
Обнял дочь, Наташа прижалась к нему.
— Ну, вот и лады̀, —  довольный отпустил дочь, смахивая и со своей щеки набежавшую слезу. 
— Так, что не переживай. Мы всегда с тобой вместе. Душа в душу. А там — что Бог пошлёт!..
Они оба заулыбались.
Взглянув на часы, Павел перепугался, поторопил дочь: 
— Ой! Смотри, время то уже сколько! Давай, пошли, а то мама разволнуется, искать будет. 
Дочь остановила его сборы: 
— Не надо, я сама быстро добегу. Отдыхай. Тебе рано на работу вставать…
Согласился сначала он с этим, подумав о том, что может столкнутся лицом к лицу с грозной женой. Тревожась, всё же пошёл проводить дочь по тёмной улице, до освещённой, центральной.
Невдалеке от родного дома, прощаясь, протянул деньги дочери, пояснил:
—  Передай матери. Ей же нелегко вести хозяйство.

Потери  и  обретения

Конечно, подолгу размышлял он о своей семейной жизни... 
Может самой природой так заложено, что тонкие, душевные порывы и интересы у большинства женского рода пропадают, как только они достигают главного – замужества, семьи, обустройства, а тем паче материнства. 
Давно уже, что-то важное иссякло у них с женой. Исчезли простота, радость, доверительность и понимание меж ними. Общие заботы, дела  заменили духовную близость. Создали иллюзию «нормальности». Вроде бы и «у всех так»… К тому же дочь, как соединительная пуповина объединяла, создавала видимость полноты жизни. Но растущее непонимание, невнимание к духовному, всё более и более относило его в сторону. К одиночеству, уединению и скрыванию душевных движений в нём. Быт полностью поглотил Валентину. Только расчеты, поиски всякого материального, вызывали у неё интерес. Особенно, резко это укоренилось в ней после того, как её сделали завфермой и поселковой  депутатшей. Стала не жена, а комиссар в юбке! Хоть из дома беги! Вот и убёг...
Вспомнил он как напугал, озадачил вахтёршу, соседей своей ношей, хлопотами вокруг неё. Как простота общения у них, уступила место осторожности. И на работе тоже стали вести себя с ним по-иному, будто неведомый доктор поставил ему неотвратимый диагноз. Эта его "ненормальность" в глазах и поступках окру­жающих поначалу удивила, возмутила его, но вскоре он понял выгоду такого положения. Оно давало ему покой. Пусть сторонятся, зато никто не будет соваться поминутно к нему в душу. Да и свобода от домашних хлопот, сразу дала большое количество времени. 
Первое время он безцельно, подолгу ходил по лесу, вдоль реки, или садился в первый же подошедший автобус и ехал на нём до какого-нибудь отдалённого посёлка, де­ревни. Внимательно рассматривая всё вокруг. Потом возвращался поздно, затемно обратно. Но важнейшим было то, что благодаря Василисе Трофимовне, он стал не таясь, ходить в церковь. 
Много читал, проглатывал одну книгу за другой. Погружаясь в прозу великих современников, обозванных инородцами — «деревенщиками».
Из писателей прошлого, поразили его — Гоголь и Достоевский. Более всего «Братья Карамазовы». Как он сокрушался о том, что ещё в школе «проходя», знакомясь с этими великими русскими писателями мирового значения, они неверно получали о них поверхностные «познания». Многие великие русские писатели, художники, творцы, подавались учащимся, как создатели чего то древнего уже, мрачного  и унылого. Сейчас, перечитывая без толкователей, он был потрясён. Какие свет, надежда и вера, низвергались со стра­ниц их произведений!.. От одного отца Зосимы, сколько исходило укрепляющего! Завидовал Алёше, что ему встретился такой духовный старец, поводырь, за которым идти — одно счастье и восторг.
Как жаль что ему, не попался на его пути такой вот святой старецВстречались, грех жаловаться, добрые, заботливые люди, но сами условия жизни, идеологии не позволяли им достичь истинных высот духа. Едва кто из них приближался к этому рубежу, как тут же погибал. Почти весь двадцатый век, выискивались именно они — сеятели добра, золотой запас Отечества и ссылались, уничтожались в первую очередь... Это те­перь все "про всё" узнали... А тогда!  

За это непродолжительное время, Павел ощутил, что он духовно, каким-то немыслимым рывком, вырос значительно и укрепился. Чувствовал что душа его, как в детстве, зажатая ранним трудом и заботами, лишениями, заставлявшими делать много безрадостного, тяжёлого, распрямляется, разрастается. В ней поселился устремляющийся ввысь поток непрестанной радости, открытий. И всё благодаря тому, что с ним произошло в последнее время. Вот и пойми! С одной стороны — семейная трагедия, разлад, разрыв, а с другой... много благого открылось. И всё из вроде бы незначительного. Из-за того, что он привёз с собой южное деревце... Внутри него, теперь постоянно присутствовали радость, проснувшаяся жадность познаний и открытий.

Так прошла почти неделя. Несколько дней, солнце щедро светило и согревало с самого утра. С нетерпением дожидался он ближайшего воскресенья, чтобы как договорились они с Василисой Трофимовной, отвезти к ней нежное, южное деревце. 

Дебош

После встречи с дочерью,  с невесёлыми мыслями о своей порушенной семейной жизни, он вышел в коридор. Было уже около часу ночи. Не толпились в это время у единственного на всех туалета, не шмыгали из двери в дверь жильцы и гости. 
За пустой стойкой вахтёрши, отсыпавшейся теперь видно где-то в кладовке, сидел кто-то знакомый. Павел пригляделся. Да, точно, это невысокий, добродушный, но непутёвый Лёшка из мехколоны!..
 Подошёл к нему. Тот угрюмо дремал. Заслышав шаги, поднял осоловелую от хмеля, белобрысую голову. Обрадовался, резко выкинул навстречу ему свою растопыренную ладонь. Привстал, после чего неожиданно тоскливо выдохнул:
— Паш, а Паш?..
— Что?
— Ну, чё вот делать, а?
— Домой наверное идти. Там жена заждалась, волнуется, дети...
Лёшка уставился в него помутнёнными зрачками. Опустив стыдливо глаза, похлопал благодарно Павла по плечу, но не согласился:
— Да нет, это не то... Не об этом я... Они подождут пока... А ты вот лучше скажи мне. Чё делать то?!..
— Не понимаю...
— Как жить то?!...
Павел растерялся, не зная что посоветовать.
— Как?.. Да как жил, так и живи, только без «излишеств».
— Это не так просто, — поморщился досадливо Алексей и стал откровенничать. — Вот жи­вёшь, живёшь вроде бы правильно, хорошо. Всё как у всех, у соседей к примеру. А потом вдруг почему-то такая тоска возьмёт, даже злость... Поломал бы всё!.. Интерес ко всему пропадает и вот...
— Набираешься... — откровенно подсказал Павел.
— Да. И это, — не стал отказываться, признался Алексей, но тут же замотал страдальчески головой. — Но не в этом дело! Уйти, зарыться можно не только в пьянку, во что угодно. В рыбалку, охоту, в баб, в наркотики теперь всякие... во что угодно. И я морду свою тоже, вот в бутыль с водярой засунул, будь она трижды  проклята!..
— Вынь.
— Ха! Легко сказать... Но самое же страшное, что не знаешь, как и от чего эта напасть накатит. Всё по мелочи. Вроде смотришь и нет её, причины то, до того она если и есть, мелкая. Глупость, в сущности, чушь какая-нибудь на самом деле, а разбередит, вывернет всё. Занеси её в любого, и делай с ним что хочешь...
— Ну-у Лёша, какие мысли то глобальные ты проворачиваешь!.. — улыбнулся Павел. — Что же это за "вирус”?
 — А Бог его знает. Летит тогда всё вверх тормашками, да и всё!
 — Почему? Отчего это возникает? Чувствуешь перед приближением этого что?
— Распадается всёналаженное тобой. Вроде правильное и хорошее. На работе и дома. Вдруг всё теряет смысл. Начинает казаться что что-то не то, чего-то не достаёт такого... существенного, важного...
 — И часто такое бывает?
 — В последнее время, да.
—  Чаще всего после того как посмотришь по телевизору передачу какую-нибудь. Барскую жизнь, безделье, комфорт, много комнат у какой-нибудь «рабыни Изауры» или у нашей, простой лаборантки или доярки. Враньё там всякое...
— И что, тогда начинается?..
— Да злоба вспыхивает!
— А потом?
— Потом, я же говорю, досада распирает всего. Получается безсмысленость своего ко­пошения здесь за копейки, в грязи, в навозе... И так, наяву их видишь, в конторах, кооператоров-бандюг всяких...
— От зависти к ним, может быть?...
— Да, нет! — категорически завозражал Алексей. — От вранья их закипело. Смысл всякий нашей жизни от этого пропадает. Зачем тогда честно вкалывать?  Когда на получаемые гроши, не то что апартаменты там всякие, а необходимого купить, не купишь. Вон, жене к дню рождения не мог ничего подарить. Цены — запредельные! А она не старая ещё, ей тоже хоть немного пофорсить хочется. Мы-то ладно, мужики, и такие нужны, а они?.. А дети?.. Когда уже с яслей, с детсадов, школ везде научились "подарки" брать и относиться соответственно...
— Тяжело?
— Конечно. Вот и... — Алексей щёлкнул себя под подбородок. — Идёшь хватануть порцию, оглушиться, чтобы забыться.
— Но это же не выход, усугубление беды. Ты же понимаешь? 
— Понимаю! А что поделаешь? Как прихватит! Хоть на стенку лезь, или за ду­бину хватайся.
Алексей решительно заключил:
Никому сейчас человек не нужен!..
Выдержав паузу, продолжил:
— Вот я, к примеру. Всё что наработал; навыки, старание, умение... Кому, зачем это всё теперь нужно? Иной раз заставляют дом, ещё крепкий раздолбасить? Да перенесите чуть в сторону свой чертёж и стройте там на здоровье. И разбирать можно по-разному. Вон я видел, как югославы по кирпичику, по досочке, даже старый, ветхий дом разбирали бережно. Потом это в дело шло, на опалубку, на пристройки. А новое они для себя сберегли. Там у них начальник-дурак враз прогорит... Сейчас торгаш больше в честѝ, чем инженер, учитель или я — рабочий, который ничего не тащит, а честно трудится.
— Да-а… — вздохнул тяжело и Павел. — Трудное времечко настало.
— То-то и оно...
— Но Лёш, держаться, нести честно свой крест, преодолевать отчаяние надо... Не сдаваться же силам зла, не дарить им ещё одну лёгкую добычу...
Алексей горько усмехнулся.
— И эти борзописцы, телекомментаторы напортачили немало. Им то хорошо. Ври, сколько хочешь! А нам то, что делать, смертным?.. Никому мы, по сути — не нужны! Вот и получается, пусть несёт куда вынесет?.. 
— Нет, конечно, безусловно, нужно копать, докапываться, решать, определять самим. И держать твёрдо свою правду, свою власть. Тех, кто честно трудится. 
Алексей неожиданно, громко рассмеялся. Павел испуганно глянул в коридор, не вышел ли кто разбуженный.
— Чего ты? — тревожно вопросил он Алексея.
— Да мы вон, до каких тем добрались. Сейчас в самый раз "Интер­национал” запеть. Давай споём?
— Ты что? — насторожился Павел.
Его испуг ещё более раззадорил Алексея,
— А чего? Давай! Протестовать так до манифестации, переворота!
— Перестань, — попросил Павел.
— Нет, не перестану. Первый раз может в жизни, хочу запеть партий­ный гимн, а мне не дают. Что это такое? Я в какой стране живу? В свободной, или нет?! — всё громче разорялся, переходя на пафос Алексей. — Я в передовой стране социа-лизма живу, понял?! Ничего противозаконного я не делаю. 
— Не надо. Прошу тебя...
— Могу я раз в жизни, хоть на минуту приобщиться, почувствовать себя вместе с массами, в гуще мировых событий?! Трудящийся я или не трудящийся, в конце концов?!!
— Ну, перестань.
— Не перестану! Как он там, «Интернационал»  начинается?..
— Алексей!.. Ты что? Люди спят!!
— А, вспомнил!.. — Алексей вскочил на стул, рыкнул налаживая голос и заорал что есть мочи, развернувшись прямо в коридор. — "Вставай, проклять­ем заклеймённый!..» 
Чуть замер и ещё громче продолжил:
— «Весь мир голодных и рабов!.. Кипит наш разум возмущённый и в смертный бой идти готов!!..»
Из комнат чертыхаясь, высыпали сонные жильцы и тайно оставшиеся на ночь у них гости. Те украдкой выглядывали, решая для себя, то ли сейчас от скандала смываться, то ли чуть позже.Некоторые  побежали к ним, к вахтёрской конторке. Бежала из кладовки с какой-то палкой с нахлобученной на неё половой тряпкой разбуженная, дородная вахтёрша. Но её крик не шёл ни в какое соперни­чество с Лёшкиным, наполнен­ным решимости один раз, но как надо выразить себя «во весь голос», вместе со всем мировым пролетариатом. 
Подбежавшие облепили Алексея и Павла. Стали заламывать им руки. Павел, как мог, сопротивлялся, не под­давался и Алексей, чудом стоя на стуле, несмотря на то что его малорослую, худенькую фигурку облепили, повисли на нём, отбиваясь он прокричал Павлу:
— Как дальше, подскажи!.. Текст забыл. Ну!!..                                                                                                           и
Потом вспомнил сам и яростно, почти хрипя, уворачиваясь от ударов вахтёршиной швабры с грязной тряпкой на ней, вырвав её и размахивая ею словно знаменем, он ещё громче продолжил:
— «Весь мир насилья мы разрушим, до ос-но-ванья, а затем!..»
Алексей направлял весь пыл свой на осадивших его. Уже без пения, декларируя, громко прокричал на окруживших, грозя пальцем. — Мы наш!.. Мы новый мир!.. Поняли?!.. Мы построим! Вот увидите! — и снова запел. — Кто был ничем, — тут он стукнул себя в грудь.  — Тот станет — всем!!..
Так его, с выпяченной гордо вперёд грудью, размахивающего «знаменем» всех угнетёных, как монумент и понесли, осыпая тумаками из общежития на улицу, визжа и галдя, заодно с ним вытолкали и Сергея.
— Погодите!.. — безсильно призывал Павел, но его никто не хотел слушать.
— Ишь набрались!
— Среди ночи! Милицию, милицию срочно вызывайте!
— На работу завтра же сообщить! Пусть их взгреют, как надо.
— А этот "тихоня"! То дереву какую то занёс, носился с ней, а теперь вот...
— Правильно его Валька выгнала,
— На улицу их, на холод, под дождь! Пусть охолодятся!
— Да мы... мы репитировали!.. — выкрикнул Павел первое, что пришло в голову. 
По ослабевшим рукам и замедлившимся, запнувшимся ногам выволакивателей, он понял что по­пал на нужное, спасительное. По складам, подчёркивающе, среди примолкших немного разъярённых голосов, он повторил:
— Ре-пи-ти-ро-ва-ли!.. 
— Чего репетировали?! — по прокурорски жёстко, допрашивая переспросил кто-то.
— Чего, чего? Концерт, чего же! — быстро сообразил, поддержал и картинно обиделся Алексей.
—  Не ночью же «концерты» устраивать! — прикрикнул «прокурор».
— А когда?! — заерепенился, обрезал его Алексей. — День весь, допоздна, на построении коммунизма находимся.
— Это к какому же празднику готовились? — полюбопытствовал дородный мужчина.
— На седьмое ноября! Красное число с тыща девятьсот семнад­цатого года. Пора запомнить за семьдесят лет свои праздники, товарищ! — уже грозно отчитал Алексей мужчину. — Несознательные! Мы для вас, для всего общества стараемся. Ночи даже не спим. Не то, что вы. Вот, трудимся для нашего общего торжества! А вы? Как вандалы какие выскочили, налетели, схватили... Не стыдно вам? Э-эх! Несознательные. Темнота...
— Да какой у них праздник? У них как получка, так и праздник! — завопила было вахтёрша, но Алексей сдвинув брови цикнул на неё. — Не сметь порочить годовщину! Мы что "Шумел камыш" пели, а?!
Негодующе он оглядел всех присутствующих. Те робко опустили головы и выпустили рукава и вороты задержанных.
— Мы гимн нашей партии пели, а вы! — опять прикрикнул Алексей, вскинув вверх по-петушному свои белобрысые перья на макушке. Присутствующие опасливо заозирались, ища на всякий случай прохода обратно, и пусть здесь творится после этого, что угодно, не вылезать!
— Как вам не стыдно?.. — уже не громко, проникновенно поддал ещё Алексей. — Нет в вас никакой сознательности, необразованные вы. Чему учит вас наш генеральный секретарь КПСС, дорогой товарищ Горбачёв?.. Молчите?! Последние известия не слушаете, газет не читаете? У нас что сейчас?!.. — требовательно вопросил он, и через паузу, грозя перстом, дал определение. — Пере-строй-ка у нас сейчас довершается, дорогие граждане! А вы, отсталые... Разве так нужно относиться к партийной идеологии, которой живёт и дышит вся страна?!.. 
Совсем сбитые спросонья с толку, обитатели общежития либо молчали, стыдливо, боязно опустив головы, либо пригнувшись, чтобы их не заметили, прошмыгивали за спасительные двери свои комнатух. 
— Да вы бы потише... и никто бы вам слова не сказал, — робко, оправдываясь за всех пробурчала, стараясь быть неузнанной, какая-то женщина, до того бывшая в этой когорте одной из горластых. 
 — Как это «потише»?!  — опять взъярился Алексей, и выпятив грудь, вновь начал «качать права». — Гимн нашей партии потише?!!.. Вы что, совсем сбрендили?!..
Стоящие испуганно притихли, вобрали головы в плечи.
— ГИМН!!.. Потише его? Может скажете ещё — шёпотом? Под одеялом? Или в кабинке сортира заперевшись?!.. Да вы что, граждане?!.. — в театрализованном ужасе, изогнулся в изумлении Алексей.
— Да ладно, это она так... не подумавши... — попросил снисхождения дород­ный мужчина и тут же цыкнул на стоящую рядом жену. — Молчи сорока, когда тебя не спрашивают. Везде тебе встрять надо!..
—  Не подумавши ... — передразнил отходя Алексей. — Мы уж и так довели страну своими "не думавши"... а НАДО, думать!.. А то ведь так, можно та­кого наворочать, куда там "культу" или "застоям"...
—  Виноваты, ошиблись, — умоляще предложила худенькая женщина.
— Да уж, конечно... Не надо было так... — милостиво согласился Алексей, и все вздохнув, с радостью стали быстро расходиться, очень вежливо пожелав "спокойной ночи" Алексею и Павлу.
Когда они разошлись, заговорщицки улыбаясь. Алексей по­дошёл к Павлу.
— Ну как?.. — требуя похвал спросил он.
— Так ничего... — мрачно согласился тот. — Главное — вывернулись. От большого скандала спаслись.
Взяв Алексея за локоть, предложил:
— Пошли ко мне. Как бы ты ещё чего не натворил. У меня сосед совсем съехал. Один я. Кровати две.
Алексей подчинился. Они прошли мимо хмурой, так и не согласив­шейся с общей оценкой происшедшего вахтёршей. Та, впрочем, препятствовать про­ходу Алексея не стала.

Серьёзный разговор

Когда они вошли в комнату, Алексей спросил:
— Ты чего смурной такой? Хорошо ведь обошлось всё!
— Не очень, — присел на край своей кровати и опустив голову на скре­щённые руки, ответил Павел.
— Почему?
— Мне страшно стало.
— Не понял?
— Страшно не за нас, за них за всех.
— Почему?
— Ты не видел, что с ними происходило во время твоего представления?
— Нет, не видел, а что?
— Как они съёжились, сникли. Даже ни капельки не посмели усомниться, усомниться в твоих «доводах». До какого же рабства, идиотизма мы докатились?!.. 
Чуть помолчав, Павел ударив себя по колену, продолжил:
— Ты сыпал на них, самым что ни на есть глупым, избитым образом. А они?.. Вместо того, чтобы разгневаться на нас, отколотить нас как до̀лжно за ночной дебош, они... ИСПУГАЛИСЬ... Нас? Нет! А демагогии. Именно это их повергло в ужас, обезоружило, загипнотизировало, отбило всякую даже попытку усомниться...
 — Верно я почуял. Ты подсказал, а я разыграл всё как надо! — похвастался Алексей своими актерскими способностями. 
 — Но ведь это же СТРА-АШ-НОО!..
— Да чего страшно то?
— Целая толпа потревоженных, разгневанных людей с бешенством и матюками, готовые исколотить нас, мгновенно перебросились неведомой силой в прямо противоположное — страх, трусость и даже заискивание. Как это ужасно и отвратительно!.. Вот вам «человек — звучит гордо!»... и прочая белиберда, а на деле... вот! Мы увидели сегодня.
— Да-а... — задумался и Алексей.
— И что особенно поражает! За этой паршивой мякиной, которую ты балаболил — ничего нет! Пустота, примитивный трёп, хулиганство подвыпивших, а им оказывается можно оглушить, ошеломить людей, Ото­брать у них всякую даже попытку мыслить и действовать. Превратить в испуганное, послушное стадо.
Помолчали оба.
— Да, вообще то и мне было не весело при этом... — согласил­ся Алексей.
— Тридцать седьмой, "культ”, страшные годы репрессий, прошедшее... Где, где память у людей?.. Вот он «культ», наяву, живёт!!.. Какой тут Сталин? «Россия, она — рабская...», гундят телекомментаторы. Да во всех странах этих рабов ещё больше! Любой оголтелый, горластый, наглый примитив, поддержанный масонскими деньгами, прессой может полмира перевернуть! Что уже и бывало не раз... «Культ», как скрытый вирус живёт во всех народах и в каждом из нас. Вот, что страшно! При малейшей нестабильности, панике, психозе, он может реализоваться. И тогда любой плюгавый демагог, шизофреник, маниакальный псих поведёт куда угодно, против кого угодно, против брата, отца... Что за чума поселилась в нас, в людях?!.. Страх — самое мерзкое, что есть на земле.
— Да, естъ такое, — подумав, подытожил Алексей.
Посидели молча. Потом Павел глухо, еле слышно сказал:
—  Сейчас мы находимся при последних потугах коммунистической власти. Они правили и правят ещё повсюду. В основном при помощи скрытых и открытых репрессий. 
Чуть помолчав, он продолжил:   
—  Они сегодня как пойманный вор изворачиваются. Придумывают себе оправдания для объяснения неудач и провалов. Будто строительство коммунизма «с человеческим лицом», обещанное ими не раз, не получилось в силу каких–то «непредвиденных обстоятельств». Всё время при провалах они заявляют, что им кто-то мешал, и не так исполняли их указульки. Теперь они «перестраивают», а по-существу убивают всё. Заговорили, о какой-то несуществующей демократии. И даже о близости своей и приятии христианства.
— Чего же? Хорошо! Исправляются, — возрадовался Алексей.   
— Если бы! — возразил Павел. — Эти кровососы, гонители Бога и правды постоянно врут. А ты хоть и непартийный, — веришь им, и повторяешь их ложь.
—  Но не все же! Есть и честные коммунисты, как мой и твой отец был...
—  В этом ты прав. Рядовые, честные, страдают и погибают за идею. А вот «генералы»... это уже другое.
—  Что ж, соглашусь с тобой.
—  Да, были успехи в космосе, обороне, промышленности и прочем. Но это было не благодаря коммунизму и его правителям, а благодаря честности и трудолюбию наших людей, впитавших в себя лучшее от боголюбивых предков.
—  Коммунизм и Рай по существу — одно и то же, — попытался потрафить наметившемуся направлению разговора Алексей.
— Это всё безплодные фантазии, — возразил ему Павел.
— Почему?
— Потому, что не может быть два Рая. Как два солнца.
— Почему? 
— Тогда одно из них должно упраздниться, прекратив своё существование. Его функции прекрасно выполняет другое.        
— Почему не может быть два, и тут и Там, на Небе?      
— Слишком жирно будет! — засмеялся Павел. — Здесь курорт и там, в Вечности — тоже. Так не бывает. Сказано же, что невозможно служить двум господам. Нужно определяться. Либо ты с мамоной, либо с Богом! А многие партначальнички так жили и живут. Здесь жируют во дворцах с челядью, да автопарком машин. И в Царстве Небесном мечтают поблаженствовать.   
— А почему плохо? Если хороший то человек, добрый? Пускай!   
— «Хорошим», при роскошестве и комфорте, в то время как люди  у нас в очередях, по талонам за самым необходимым стоят, мёрзнут?.. В бараках, да времянках с семьями и детьми еле выживают. Это не хорошее, это подлое, преступное бытие. Почитай в Евангелии про богача и Лазаря. Что богачу Авраам сказал, когда тот окочурился и в аду оказался? «Ты получил все блага в жизни твоей, а Лазарь имел одни лишения. Ныне он здесь утешается. Ты же страждешь». 
Устало вздохнув, Павел продолжил:
—  И сверх того: «Между нами...». Теми кто в аду находится, — пояснил он и вернулся к цитированию Евангелия, — «… и вами утверждена великая пропасть. Так, что хотящие перейти оттуда к нам, не переходят». (Лк.16, 25-26).
— Интересно.
— Ничего нет общего у Ангелов с Велиаром. Так же у убийц миллионов наших лучших людей, не может быть ничего общего с христианами, которых они гнали и убивали.    
— Многие коммунисты сами об этом жалеют.
— Там же в истории с богачом Авраам говорит напоследок ему, когда тот просит известить о такой участи живущего ещё на земле брата его. «Пророков не послушались, то если кто из мертвых воскреснет. Не поверят».  (Лк.16.31). Так и с твоими добрыми, хорошими, но упёристыми последователями лжецов и проходимцев. Ничего они слышать не хотят. Что поделаешь? Сами себя в пропасть ведут, вслед за проходимцами и ворюгами.
—  Печально. 
Помолчали. Павел первым нарушил молчание.
—  По поводу пристрастия всяким ложным идеям, надо помнить одно — есть духовные законы, которые нельзя нарушать. За нарушение их — следует наказание. Иезуитскими бреднями нам почти сто лет голову морочили. Пора уж протрезвиться. Хорошего, справедливого коммунизма и прочего обещанного, лживого «рая» при отрицании Творца всего сущего, Его установлений — быть не может!.. Это всё бесовские навороты, их прислужников, прохиндеев всяких.
  — В общем-то, что ты говоришь, доля правды есть, — всё ещё упираясь, пробормотал Алексей.   
 — Не «доля», а простая, зримая истина!  
—  Что ты так торопишься с выводами? Может они ещё чего-нибудь хорошее сотворят.
— Сотворят! Ещё как натворят! — распалялся ещё дальше Павел. — Сейчас тем более, ничего кроме зла они творить не могут. С бешенной алчностью разворовывать, что возможно, вот, что они будут делать!
Замолчали, стараясь уйти от этой темы. Но ненадолго. Павел опять взорвался:
—  Эти вот твои вожачки, добились своего земного «рая» — с партбилетами! Теперь же, выбрасывая свои красные книжечки, вместе с остатками совести. Или сжигая их перед телекамерами, как Марк Захаров. Перелезают как змеи из прежней, красной шкуры в жёлтую, демонократическую. Более открыто и нагло, воруя уже по-чёрному. Разоряя и сдавая нас окончательно. Открывая полностью все шлюзы для расхищения, развращения и гибели нашей.
Приостановившись и успокоившись, он продолжил: 
— Да, нам очень трудно и опасно идти среди тьмы, через дебри, чтобы добраться и дойти к свету. Это тем, кто здесь живёт и смерти души своей ищет, ворам да продажным проституткам, им тьма — в радость. Электрический свет освещает им все вертепы. А грохот рока заглушает последние зовы совести. Истина, правда — никому не нужны. Нужны только показушные, шумные, со взаимными разоблачениями, репортажами, клоунские драчки. Это вот, многим интересно. Настоящая же правда, она не шумная, её боятся. От неё бегут. Потому, что она сжигает всякого прикоснувшегося к ней. За неё убивают без шума, как Королёва, Гагарина, Машерова, Косыгина, Шукшина... А скольких имён мы не знаем!.. «Сердечная недостаточность, несчастный случай...» и всё…
— Да-а… грустно, — вздохнул Алексей. — Значит зло, по-твоему — всегда побеждает?  
— Здесь, «в юдоли скорби», часто — да. А невидимо, по главному — нет. Зло проигрывает. Как с Иисусом Христом. Иудеи радовались, что добились осуждения и казни, смерти Его. А благодаря этому, Он врата ада разрушил и дал нам возможность спасаться. Весь мир узнал Его и поклонился Ему. Так и с мучениками за правду. Сказано же: «Кровь мучеников — семя Церкви!».



Немного помолчав, Павел продолжил:
— Один умерший ещё молодым, изображаемый по большей части в пенсне доктор и известный писатель, почти век назад, тоже ужаснулся происходящему, а ещё более тому, что без справедливости  и Там, всё становится безконечным кошмаром. 
— Ты про загробную жизнь? — спросил Алексей. — Веришь в неё? Что Там, воздастся всем по заслугам? 
— Обязательно. Прав доктор. Иначе всё — безсмысленно. Начиная с явления нашего сюда, в мир сей. Без этого, вся система мироздания тогда разрушается. И дня не простоит.
— Расскажи поподробней, — попросил Алексей. 
Взглянув на часы, Павел попросил:
— Может в другой раз? Я очень устал. Уже почти утро. День был тяжёлый, да и ночь вот с приключениями... Скоро уже на работу.
— И мне, но давай ещё немножко поговорим? Редко такое бывает. 
— Ладно, — неохотно сдался Павел. Сосредоточился с минуту и начал медленно, исподволь. — Я не философ, не специалист, так, самоучка, что пришло в голову или прочитал когда... Не берусь отвечать за абсолютную точность своих соображений...
— Конечно, конечно... — ободрил его Алексей.
Павел помолчал, собираясь.
— Возможность нам явиться сюда и быть здесь, это шанс улучшить свою судьбу, ту, основную судьбу, в Вечности... И в этом великая милость к каждому из нас Создателя нашего. Вера Его в нас, в то что мы здесь действительно станем чище, обучимся многому полезному и хорошему. Не зря будем использовать то время, которое нам подарено. А мы, безпамятные, как его тратим?.. 
 Алексей закурил. Павел с неудовольствием посмотрел на него. Догадавшись, тот быстро затушил сигарету, поспешно разогнал дым.
— Извини. А дальше? — попросил он.                                               
— Всё существует действительно для человека. Если он разумно потребляя из окружающего только малое, необходимое, будет заниматься основным, — облагораживанием всего своим трудом, строго следя за собой. Исправляя недостатки, улучшая свою безсмертную сущность. Мы же создали тут культ комфорта. Боясь труда, усталости, боли, страданий, гоняясь за удовольствиями. За копейки отдаём самое дорогое — возможность участвовать в вечной, нескончаемой радости и творчестве, убиваем себя СОВСЕМ.
— Придурки! — согласно кивнул Алексей,
Павел встал, снял рубашку, повесил её на спинку стула. Взял полиэ­тиленовый пакет с мылом, зубной пастой, щёткой. Перекинул через плечо поло­тенце и вышел в коридор, где в торце находились всегда неопрятные, неубранные туалет и умывальник.
Через несколько минут он возвратился. С удивлением увидел, что Алексей сидит на прежнем месте, возмутился:
— А ты чего, как пень сидишь? Прилип?
— Извини. Просто мне очень хорошо. Давно так не было.
— Это наверное, после шумного спектакля твоего, актёрского успеха.
— Да нет, — отказался от предложенного комплимента Алексей. — От разговора нашего, — признался он с благодарной улыбкой.
— И долго так сидеть будешь? Смотри, дождёшься. Скоро проснутся все. На работу мрачные собираться начнут. Могут по-другому, как в начале разборку затеять.
— Ну и пусть. Мне уходить не хочется. Говоришь ты интересно, по делу.  
— Вот тоже! Нашёл спеца. Чего тут особенного-то? Что я — профессор, что ли какой? Если б так, то хлеб свой зарабатывал бы, не вот этим, — показал он на руки. — Говорю, что могу. Ничего особенного.
— Но интересно.
Не поддался Павел на комплимент и продолжение разговора, а требовательно спросил:
—  Ты ложишься или нет? Вон, уж светает. До работы хоть час поспать.
—  Извини. Я боюсь спать. Мне так хорошо. Когда ещё так будет?.. А ты ложись... — поспешно вставая, спохватился Алексей.
Павел остановил его.
— Раз так, то сиди. 
Алексей осторожно, всё-таки попытался продолжить прерванную тему:
—  Особенно интересно для меня то, что ты говорил, о смерти. Первый раз мне было не страшно. Не понимаю, почему партийцы так на религию навалились, уничтожали церкви и верующих. Ведь это совсем не мешает строить и социализм, и... чего хочешь. Наоборот. Прибавляет нравственности, ответственности в обществе, правда?..
Павел промолчал и Алексей продолжил:
— Очищает от всей мути, которая мешает возводить всякие справедливые общества, государства... и прочее. От воровства, мещанского остервенения, погони за барахлом. Помогает понять, что самое главное и полезное... И радость же за этим открывается невероятная! Что есть — высший Разум, который всё видит и за всё воздаст справедливо. Лермонтов ещё писал: «Но есть Божий суд, наперсники разврата! Есть грозный Суд: он ждёт. Он не доступен звону злата, и мысли и дела он знает наперёд...» Есть тогда смысл и в труде самом тяжком, перенесения лишений, несправедливости... Ничто даром не пропадает, доброе и незаметное!
— Правильно.
— Это же ка­кая Радость, надежда, смысл появляются! Когда узнаёшь, начинаешь верить, что эта жизнь, здесь вот, — не единственная! Стараться, стремиться как можно больше хорошего хочется сделать. Чтобы с полными руками, к рубежу то, завершению тутошнему подойти. И время ценить начинаешь. Зря не побежишь за этой к примеру, бормотухой или ещё чем таким. Лишний раз подумаешь. С работой, с семьёй, и с собой сразу понятно, что и как дальше поступать, смелость, свободу даёт. Обречённость пропадает, безсмысленность. Вирус тогда пропадает, от которого вся хандра; запои, скандалы, драки, злоба... и всякая такая нечисть происходит.
— Вот и нашли мы причину всего! — заулыбался Павел.
— Эх, нет ничего с собой! За это надо бы...
— Стоп! Ты же сам сейчас ругал себя за пагубное пристрастие... — напомнил ему собеседник.
— А, да! — стукнул себя в лоб Алексей. — Прости.
— Вот и выходит, что причиной всех бед — мы же сами и есть. По боль­шей части, мы ленивы, трусливы, безвольны и погрязли в соблазнах, безделии и обмане. Вместо того чтобы улуч­шить свою участь, мы усугубляем её новыми проступками, грехами. Не в силах преодолеть соблазны, поблажки чересчур любвеобильных родителей, часто отучающих теперь своих детей от труда. Легко привыкаем к развращающим удобствам, развлечениям и удовольствиям. По этому, ложному пути давно уже топает в основном всё человечество, в тупик... воздвигая снова Вавилонскую башню, которая должна вновь обрушиться. Как погрязший в золоте, грехе, разврата Рим, который должен непременно пасть. Это — непреложный закон справедливости, кары неразумным, чтобы спасти основное в них — их безсмертную душу. Наказав скорбями, болезнями, и даже смертью. В этом, вроде бы ужасном наказании, опять же безпредельная забота, милость Творца к каждому из нас.
— Что же, значит, получается по-твоему, что те честные трудяги, которые трудно живут, бедствуют, их обманывают, обижают... но они не ходят в церковь и Там, в Раю им места нет? И там им в Аду быть?..
— Конечно — нет, — уверенно возразил Павел. — Я твёрдо уверен в милосердии и справедливости Божии. Он всё учитывает точно. И у честных, много претерпевших здесь людей, даже если они не воцерковлены, поклоняются ложным «божкам», но были трудолюбивыми, добрыми к другим, и у них есть надежда, возможность спастись.
— Как? Через что?
— Через их очистительные страдания...
Помолчали. 
— Слушай, если это так, то тогда правильно всё устроено! 
— В утешение, я тебе короткое стихотворение Аполлона Майкова зачту:
«Не говори, что нет спасенья,
Что ты в печалях изнемог:
Чем ночь темней, тем ярче звёзды,
Чем глубже скорбь, тем ближе Бог...»
— Хорошо, — подтвердил Алексей.
— Никому ничего передоверять нельзя и прежде всего — душу свою. Её особо беречь надо! Сам взвешивай, выверяй, что хорошо, а что дурно. Стрелка оценки — совесть твоя, про которую мы забыли в последнее время. Ничего не передоверяй. Иначе всего себя отдашь во власть и забаву бесам разных пород. Беги от их приманок...
— Да…
— Головой-то поняли мы с тобой сегодня кое-что. Теперь предстоит самая трудная задача, сохранить это всё приоткрывшееся, произвести в действие. Поступать в соответствии с этим.
Зевая, Павел спросил: 
— Что, не будешь ложиться? Вон кровать.
— Нет, пожалуй пойду домой, а то жена волнуется. Не спит наверное, и дети прос­нутся, а меня нет...
— Правильно, иди, — поддержал его Павел.
— Пока, — бросил Алексей через плечо от приоткрытой двери.
Долго лежал Павел, ожидая, что сон возьмёт его в свои нежные объ­ятия, но тот не являлся. Возбуждение от ночных приключений, разговоры, своими мятежными дуновениями овевали его, гоня усталость. 

"Вот как бывает. Порой с трудом пыхтишь над тем, чтобы произошла хоть маленькая перемена, поль­за для человека, и не получается... а тут, неожиданно, вроде бы получилось. Вывел человека из угрюмого, разрушительного озлобления. Хорошо, что одним «Интернационалом» обошлось. Без последствий, — усмехнулся он. — Кто знает, сколько бы он натворил по неведению своему? Близким, родителям, жене, детям, сослуживцам... Сколько бы человек пострадало, а теперь наоборот. Вот и арифметика. Помоги хоть одному, кто рядом, — спасёшь целый десяток. Вроде бы поболтали, да и всё, а вон он, Алексей, не крушить пошёл, не к собутыльникам, а домой. Не одинокий и озлобленный, а радостный, в устремлении на благое..."

 Не заметив как, в таких лёгких, хороших размышлениях перешёл он в отдохновенный, укрепляющий сон.

Гибель  пальмы

На следующий день Павлу пришлось на работе туго. Дотемна он возился со старым, изношенным «Кировцем».
Подходя уже в темноте к двухэтажной гостиничке-об­щежитию, он хотел продолжить путь к освещаемому ту­склой лампочкой входу, но свернув в сторону пошёл в обход здания. К окошку своей комнаты, где стояла завтрашняя переселенка. 
Пробравшись сквозь множество цепляющих за ноги кустов, он прибли­зился к тёмному углу и остановился!.. 
Поначалу он ничего не понял. Подошёл поближе, так как неосвещённое окно комнаты не давало чёткого обзора. Но и тут, он не увидел ничего. Хотя раньше, ещё издалека, мохнатый стволец  и зелёные ветви пальмы видны были даже в сумерках. Нагнувшись, он поднял вывороченный из ведра, переломанный ствол пальмы.
Оглушённый, стал оглаживать ворсоватые, бурые волокна, в которые как в кокон был запелёнут забот­ливой природой ствол, несущая опора жизни её. Теперь он сломан, зелёная головка оторвана совсем…
Так, на корточках, он просидел долго и всё гладил, гладил погубленную страдалицу... Потом почувствовав озноб встал, пошёл спотыкаясь в общежитие.  
Войдя в комнатку, он сразу же, не раздеваясь, повалился на кровать, Долго лежал остолбенело глядя в потолок: «Зачем? Кому это понадобилось?..»
Пролежав так довольно продолжительное время, он незаметно уплыл в тяжёлый сон ненадолго. Как от толчка проснулся, вспомнил о происшедшем, встал, подошёл к тумбочке, покопавшись достал оттуда широкий бинт, и пугая ворчливую вахтёршу вышел на темень ночи.

Обошёл здание. Высвечивая себе путь фонарём, прошёл к одиноко светящему окну своей комнаты. Нагнулся, приподнял ствол надломанного деревца. Совком снова вкопал его в ведро. Придерживая, приложил к месту перелома найденные невдалеке досочки от ящика, прибинтовал их к стволу. Теперь деревце стояло прямо, как и раньше, только с кричащим в темноте, кипельно белым бинтом. 

Постояв в неопределённости, Павел не зная, что ещё можно сделать, как помочь бедолаге, вознамерился было отнести её в комнату, но остановился, опустил ведро обратно в выемку при мысли о том, сколько сейчас воплей поднимет рассерженная вконец вахтёрша. Поправив оттопыренные сучочки, волоконца, он пошёл обратно, в свою комнатку.

Визитёры

Утром равнодушно посмотрел на трезвонивший бу­дильник и снова, несколько удивляясь себе, спокойно за­крыл глаза, не побоявшись прогула на работе, неприятностей по этому пово­ду.
Часа через три-четыре, в обед, прибежали двое сослуживцев. Обеспокоенно оглядели его. Тот, что пообщительней, дольше знающий его, спросил:
— Ты это?.. Случилось чего? 
—  Ничего, — равнодушно ответил Павел.
— ...Заболел?
— Нет.
— ...А как же тогда...
— Да никак, — усмехнулся «больной».
Пришедшие совсем растерялись. Потом сослуживец предложил:
— Так ты к врачу всё таки сходи. Слабость зря в теле не образуется. Или вирус какой попал, или отравился чем… проверься на всякий случай. И оправдание всё-таки будет, а не прогул. 
— А зачем?
Окончательно измучившись таким разговором, дородный сослуживец досадливо махнул рукой с зажатой в ней кепкой, вскочил с единствен­ного в комнатке стула.
— Мы это... Пойдём… — и уже обернувшись к двери через плечо торопливо бросил. — Пока.
Не вставая, Павел улыбнулся извинительно, помахал на прощание: 
— Пока, дядь Прохор. Спасибо. 
Увидев на лице Павла искреннюю улыбку, и сослуживец по­теплел глазами, густые его борода и усы чуть дёрнулись в едва при­метной ответной улыбке.
— Выздоравливай, Паша, — как сыну, от души пожелал он.
Дверь мягко, почти без скрипа закрылась за гостями. 
На следующий день прикатил на «Уазике» сам начальник МТС.

Выгрузил через тесную дверцу упитанное тело и с строгим, нахмуренным лицом, решительно вошёл в общежитие.  

Заслышав знакомые, твёрдые шаги по коридору, Павел и не подумал нырнуть со стула под одеяло, сделать страдальческую мину. От этого начальник несколько опешил сразу же у порога. Почуяв что-то непростое, непривычное для себя, по­пытался поиграть в непривычную для себя роль. С подчёркнутым сочувствием, заботой, стал давать советы. При этом острыми иголками глаз, он дотошно вглядывался в подчинённого. Допытывался до сокрытых причин поступка подчинённым. Поминутно оказывался в тупике от непонятных ответов Павла. Не желая оттолкнуть хорошего ра­ботника, терпел. Снисходительно выказывал понимание, и одарив его двумя свободными днями, быстро, с облегчением покинул убогое жилище.

Не два, а четыре дня, не выходил Павел на работу.
Читал, размышлял, сидел часами у окна, смотря на омываемый нагрянувшими дождями бурый, безжизненный ствол пальмы. Выходил в основном к окну, поменять сползшую мокрую повязку,  и поправить полиэтиленовую плёнку на лохматом стволе. Ещё и ещё раз заглянуть, не появились ли зачатки новых росточков на маковке.

Вечерняя  беседа
  
В один из таких печальных вечеров, снова навестила его Наташа.
— Я не поздно? Ты ещё не отдыхаешь? — спросила дочь.
— Нет, что ты! — встревоженно шагнул навстречу ей отец. — Что-нибудь срочное?  
— Ничего. Просто так, соскучилась по тебе.
— Это радует, — как мог, улыбнулся отец.
— Захотела проверить, как ты тут?
— В полном порядке.
— Ты очень грустный. Что-нибудь случилось? — встревожилась дочь.
— Нет, ничего. Так, не особо, — пряча глаза, чуть отвернулся в сторону отец.
— Нет! Я вижу. Ты чем-то очень расстроен.
— Говорю же тебе. Ничего особенного! 
Указав на единственный табурет, он предложил: 
— Садись.
Она присела, но предупредила:
— Я только на минуточку.
— Хорошо. Давай, рассказывай.
— Про что?
— Про дела свои.
— Да нечего рассказывать. Всё, по-старому. Я то что? Дома, на домашних харчах. А ты вот...
— А у меня — не хуже! — возразил отец. — Столовка на работе есть. Прачечная тоже недалеко. Что ещё надо?
— Чтобы близкие были рядом, — мягко подсказала дочь.
Испытующе глянув на неё, он со вздохом ответил: 
—  Это, как кому повезёт.
После чего, предложил:
— Давай о чём-нибудь другом поговорим.
— О чём?
— Не знаю. О чём хочешь.
— Ты обещал про море рассказать. Мне так интересно. Ведь ты так там переменился. Значит, важное что-то произошло?
— В принципе, да...
— Поделись. Не жадничай, — попросила дочь.
Подумав, он предложил: 
— Давай, я тебе лучше почитаю хорошие стихи? Хочешь?
— Хочу! — с охотой и радостью согласилась дочь!
— Вот, послушай Фёдора Ивановича Тютчева:

Как хорошо ты, о море ночное, -
Здесь лучезарно, там сизо-темно...
В лунном сиянии, словно живое,
Ходит, и дышит, и блещет оно...
 
На безконечном, на вольном просторе
Блеск и движение, грохот и гром...
Тусклым сияньем облитое море,
Как хорошо, ты в безлюдье ночном!
 
Зыбь ты великая, зыбь ты морская,
Чей это праздник так празднуешь ты?
Волны несутся, гремя и сверкая,
Чуткие звёзды глядят с высоты.
 
В этом волнении, в этом сиянье,
Весь, как во сне, я потерян стою -
О, как охотно бы в их обаянье
Всю потопил бы я душу свою...
  
—  А вот, что писал Александр Сергеевич Пушкин. Выдержав небольшую паузу, предложил он, и начал негромко произносить:

Тихая нежность и легкая грусть
Меня посещают у моря.
Час расставанья все ближе, и пусть –
Ловлю наслажденье в миноре.
 
Волны и сердце поют в унисон
Морскую балладу свободы...
Я уж не знаю, где явь, а где – сон,
Под магией песни природы.
 
И погружаюсь всё больше туда,
Где миг может длиться годами –
Ах, если б остаться там навсегда!
Но... время смеется над нами.

Немного помолчав, он поделился с дочерью сокровенным:
— Ещё одно стихотворение особенно дорого мне. Называется «Ночной пловец». Оно написано в шестидесятые годы, безвременно ушедшим от нас поэтом.
С минуту он готовился, преодолевал какие-то внутренние запоры, доставая из глубины сокровенное. Склонив голову, очень тихо, еле слышно, очень осторожно и неспешно, проживая каждое слово, звук, он начал читать это стихотворение: 
—  В своем ли ты уме, ночной пловец…
Когда он закончил читать стихотворение, они оба долго молчали. Потом дочь спросила:
—  Чьё это стихотворение?
—  Написал его поэт Алексей Заурих. Но оно, как бы про меня…
С минуту согласно молчали. Потом, вздохнув, он продолжил:
— У него была очень непростая жизнь и скорая смерть, как у многих русских поэтов.  Родился он в 1941-м,  а умер в 1983-м.  Как и я, он — безотцовщина, отец погиб на войне. Военное и послевоенное, голодное детство. Всё это сказалось на нём, и он рано, в сорок два года, оставил этот мир. Не успел он по-настоящему раскрыться, выразить себя...
      «Скромный, тихий, бедно одетый и почти всегда голодный...» — так про него писали коллеги.  Обезпеченных родителей, не было у него, и чтобы прокормиться, надо было ему работать с ранних лет. Он работал почтальоном.
Склонив голову, Павел ещё процитировал:
—  «Человек в море никогда не бывает одинок».
Это сказал Эрнест Хемингуэй. И я с ним абсолютно согласен, с одним небольшим добавлением: «и рядом с морем!»
Потом продолжил разговор с дочерью в ином духе:
— Так, что не переживай за меня. У меня есть утешения. И ты вот, бо-о-ольшущий для меня подарок.
— Да, уж! — засмеялась и дочь. — Такая вредина.
— Все были бы такими «врединами», — замерев на минуту, отец очень серьёзно глядя на неё, попросил. — Не обижайся на меня, ладно?..
— Ну, что ты папочка. Как я могу. Ты такой...
Она смахнула набежавшую слезу. Он поспешил с утешениями:
— Прости меня... Главное, — ты приходишь, и мы с тобой никогда не расстанемся. Ни при каких обстоятельствах!
Наташа, хоть и заулыбалась, но не могла унять слёзы. Отец заботливо отирал их и шутливо убеждал:
— Даже если у тебя муж злым окажется. Всё равно мы с тобой, тайно, но будем встречаться. Да?
— Не надо мне никакого мужа.
— Как это так?! У нормальной женщины должен быть муж и семья, дети... — вознегодовал отец и пригрозил. — Смотри у меня! Не поддавайся, всяким там развратным стервам в «телеящике». Это — бесовки, падшие.
— Мне некогда смотреть. Дел много.
— И хорошо, — успокоился отец.
Взглянув на тёмное окно, Наташа заволновалась:
— Папочка, всё! Я пойду. А то мама будет волноваться.
— Да, да, конечно, — поддержал её отец и опять, несмотря на её возражения, проводил почти до дома.
После ухода дочери, он долго не мог лечь спать. Сидел мрачно у обшарпанного столика, свесив в печали голову.
Время от времени он оборачивался к окну, осматривая пальму, вид её был печальный. Не было тех чудных опахал с зелёными зубчиками листьев. Мохнатая какая-то обмотанная палка, торчала из земли.
Весь день Павел не знал куда себя деть, пытался отвлечь себя чтением, старался унять свои безплодные порывы, побежать, посмотреть на искорёженную, бедную пальму. Вдруг там отыщется росточек какой, былиночка жизни?.. 
Только к вечеру он встал, оделся, обошёл общагу и долго хлопотал около узувеченного деревца. Поливал, рыхлил, оглаживал ствол. Снимал с него цепляв­шийся мусор, опавшие листья. Потом упал на колени, обнял, уткнулся в хрупкий, мохнатый стволец: 
— Прости меня пальмочка... Зачем я тебя, дурень такой притащил сюда? В эти далёкие, чужие для тебя, холодные места. Не надо было мне этого делать. Лучше бы там, в стороне посадил. Авось жила бы ты себе сейчас, невредимая. Прости меня дуралея, прости...

Виновники

Искать злоумышленников долго не пришлось. На другой же день Павел увидел вдалеке, в конце улочки, мелькавшие зелёные веера вет­вей пальмы, обтрёпанные, замызганные в руках оголтело бегавших по проулкам, одиннадцатилетних дебилов-двойняшек от алкашей Алимовых. Хотел сгоряча рвануться, догнать, надрать им уши до жара, да не стал. Что с них спрашивать? Они всё равно ничего не поймут. Да и обижать обиженных за грехи родителей — дело недостойное. Мамаша с папашей их до сих пор хорохорятся. Слюняво, с перегаром непреходящим, разглагольствуют о том, что они не пьяницы, а «культурно выпивающие». При этом суют всем в нос замызганный листок из "Масонского комсомольца" с витиева­тыми рассуждениями какого-то там журналюги о «безвредности» и даже «пользе» употребления спиртного. 
Эта вредоносная семейка во многом преуспела. Многих споили. И всё сходит им с рук! Сколько в посёлке пересажали хо­роших мужиков, да и парней, подростков, за ту же выпивку. Хотя бы за то, что ребята шутя, брали на время, без спроса чей-либо велосипед или мопед. Не дождавшись, пока трудолюбивые родители их, напрягая хребты, накопят и купят им, тот же велик или мопед. "Угон” и всё тут! Или за побитые окна ларьков с иностранными банками дурмана, понаехавших и сюда азиатов. Ох как шустра, оперативна здесь безсильная с бандитизмом и повальным воровством чинуш всякого ранга, особенно ”ответственных" лиц, милиция, которая «меня бережёт»... Не отстаёт от неё и судопроизводство. Никто же не позвонит, не одёрнет «силовиков». Давайте, гоните показатели «раскрываний и осуждений»!..
А такую гниль, стыд всего посёлка, этих Алимовых, "органы”  почему-то жалуют, время от времени наказывают всего лишь "сутками” задержания. Тут закон уже не меч, а надёжный щит "многодетной семьи”.
Недавно Алимов, папаша их упился так, что еле откачали. Месяца три, на народные денежки, провалялся в больнице. Да не в поселковом бараке, а в районной. Говорят и там, он тыкал всем в нос замусоленной бумажонкой из «МК», со статейкой какого-то подонка, самого, конечно не пьющего, который снимал с бедолаг чувство стыда, греха, опасности порочного при­страстия. Лежит теперь дома парализованный агитатор. 
Как трудно понять милосердие и промысл Божий...
Мотнул в досаде головой, Павел проводил сочувственным взглядом несчастных отпрысков Алимовых. Их никогда по имени то никто не звал в посёлке. Они так и не научились не только читать и писать, но толком разговаривать. Окончательно одичавшие двойняшки, очумело носились по посёлку грязные, и опасные для многих.  Какой с них спрос?.. 
Почему дети страдают за грех родителей?..  
Справедливый ответ может быть только один: «Творцу всего и всех — виднее!» Он даёт возможность пока и плевелам расти, буйствовать до времени жатвы. А оно, судя по всему — скоро... Вот тогда Он и определит кого — куда, и за что. Ангелы-жатели сожнут и отделят пшеницу от мусора, который полетит в вечную топку...
Это зримый пример для многих, что «Бог долго терпит, да больно бьёт». Намного более благополучны даже те, кого невинно осудили и посадили. У них нет перед глазами такого ежеминутного страшного укора — родных детей, лишённых ума и человеческого облика, жизнь которых — хуже всякой тюрьмы.
Только Православная вера, с которой соприкоснулся Павел и всё более проникался ею, давала ясные, чёткие ответы на такие нерешаемые для неверующих вопросы. Укрепляла и давала силы для жизни.   
 В последнее время он всё больше находил примет, знаков, что справедливый Закон мироздания есть! Действует, несмотря на все ухищрения земных, продажных законников. Несмотря на то, что в отличии от земных, тот Закон непонятен, не замечаем общей массой, но он есть, непреложен! Именно об этом А. П. Чехов произнёс с отчаянием у Суворина: «Если Там ничего нет, то — ничего не имеет смысла!»
А ведь наш русский классик прав в постановке такого вопроса!.. 
К счастью, «Там» — всё есть! Правда и справедливость там — царствуют!.. Для этого, для сообщения этой жизнеутверждающей истины, дающей силу сопротивляться злу, искушениям от бесов видимых и невидимых, и снисходил к нам Спаситель. Оставил нам, через Своих учеников Евангелие, наставления святых отцов, укрепление и жизнь в установленной Им Церкви.
 С тех пор, как познал, укрепился в этом Павел, зажилось ему легко и смело. Одного он теперь опасался. Не соскользнуть, не запачкать даже невольно грехом душу и совесть свою. Слушать её и подчиняться её позывам. При повсеместных ныне искушениях отовсюду...
Вспомнил он и присловье своей добрейшей бабушки Сани: «Бог всем — Судья!» Проводил сочувственным взглядом несчастных, улепетнувших за забор с пучками некогда живых пальмовых ветвей, заткнутых за кепки близнецов. 
Мысленно со вздохом проговорил: "Прости им Господи, ибо не ведают, что творят." И диво!.. Будто камень лежавший на нём отвалился. Легче задышалось. 
Если и есть в Церкви оковы, то они легки и добры. Освобождая людей, отличаются одним, — они добровольны. Дают силы для облегчающего душу, счастье прощения.  
                       
У Василисы Трофимовны

В ближайший, воскресный, солнечный день. Вспомнив об обещанном визите к Василисе Трофимовне, быстро собравшись, он пошёл торопливо на один из ранних автобусов.
— Что с тобой?! —  почти вскрикнула, встречая его, Василиса Трофимовна, открывая перед ним входную дверь. — Ай заболел? Иль... ещё чего?
Он вошёл и почти тут же опустился на ближайший стул.
— Что случилось?.. — подсела рядом и попросила рассказать хозяйка.
— Да ничего, тёть Василиса, — извиняясь за доставленное волнение успокоил её Павел. — Так… Простите меня. Напугал вас.
— Да уж конечно... На тебе прямо лица нет...
— Не надо было мне приезжать к вам, — досадуя на себя, он было повернулся к двери, но хозяйка остановила.
— Это куда ты настропалился? Только пришёл и нате вам... — запротестовала Василиса Трофимовна. — Обещал на другой день быть и цельную неделю пропадал. А ну, рассказывай!
— Да чего рассказывать то?.. Нечего, — попытался он увернуться от распросов.
— Как это "нечего". Есть чего, вижу.
Он усмехнулся:
— Вы прямо как мама моя, требовательная.
— А я и есть мама. Ты же знаешь, как мы с Ольгой то дружили... Царство ей небесное, — хозяйка вздохнула, пере­крестилась. — Ещё в девках вместе хаживали. Песни пели, прости Господи, хороводились. 
Она смущённо спрятала лицо в кончики платка.
— Я знаю, — поблагодарил он.
— Вот и забочусь о тебе, как об Коле. 
— Спасибо, — благодарно поклонился Павел, признался. — Вы мне как вторая мама...
— Ну, конечно же, Пашенька. Ты же почти круглая сиротинушка. Отца за правду забрали. Пришёл солдат с войны. Честно отвоевал. С боевыми медалями! Со снисхождением, внимательно бы разобрались. Нет, по навету какого-то негодяя забрали и сгубили. Вот она, власть-то какая, партейная... Мать твоя, Ольга.  На работах надорвалась. Ты знаешь, как нам, бабам приходилось все эти годы? Каково на грязи, и на морозе, на мужицкой работе то?.. За трудодни копеечные... От темна, до темна. Все пупы поотрывали себе. Ничего в жизни почти не видели. Мне то и мало кому ещё, повезло. Мужик, хоть и изранен­ный с войны, а вернулся. А ей, Ольге? Каково одной было, сына поднимать, растить?..
 Спохватилась и тут же повернула на другую тему:
— Ой, прости ты меня. Разжалобилась. Человеку и так лихо, а я...
— Ничего, тёть Василиса…
— А где эта... обещал привезти то чего?
— Нету её… — не сразу, выдохнул Павел. 
— А что так?.. — почуяв неладное, спросила тётя Василиса.
— Сломали её, — печально выдохнул гость.
— От негодяи!.. — стукнула себя по колену, подошла ближе хозяйка. — И как же ты теперь?..
— Не знаю.
— Жалко.
— Да.
— Так ты её и такую сюда привози. Приведём в порядок. Тебе некогда. Ты на работе, а я весь день дома... Да и лучше тут, места вон ско-олько...
— Да нет, не надо.
— Я-то лучше поухаживаю.
— Спасибо, я сам.
— Ну, как хочешь.
Заставив его всё-таки поесть и насильно затолкав ему в карман вязанные собственноручно носки, Василиса Трофимовна проводила его почти до автобуса.



У  школы

После этой поездки, Павел вспомнил и про то, что пора уже встретиться с дочерью. Разузнать, как у них дома?
Подкараулив её у школы, после занятий, шутливо выскочил из-за кустов. Наташа не столь испугалась от его трюка, как от его вида:
— Папа! Что с тобой?
— А что? — не понял он.
— Ты посмотри на себя.
— А чего смотреть? Красавѐц!
— Да уж!.. — рассмеялась дочь.
— Не знаю чего тебе не нравится? Всем вот нравлюсь! — он карикатурно задрал как можно выше подбородок.
— Да уж, я недостаточно оценила. Конечно!.. Ты — не отразим. 
— А то! — заключил отец, но тут же заметив, что группка шушукающихся одноклассниц дочери пристально за ними наблюдают, взял её за руку и повлёк в сторону. — Пойдём скорей. А то мы уже стали объектом сплетен о тебе, твоих шустрых подружек. Пойдём погуляем, поговорим...

Походили они недолго, шурша, зарывая при каждом шаге обувь в во­роха жёлтых, красных и оранжевых листьев. 3а это непродолжительное время, Наташа поведала о своих успехах в школе, о том как у них теперь в доме. О том, как мать недовольно ворчала на её вот такие отлучки, и на его "чёрствость, эгоизм". На сей раз она сама послала дочь, узнать что с ним? И что она, Наташа, хотела зайти к нему, но вечером после его работы, а он вот опередил её. Погладив рукой её светло-русую головку, полюбовав­шись на неё, Павел заспешил на работу. Обеденный перерыв закончился.

Невесёлые думы

Больше недели заглядывал он, не появилось ли на пальме росточка будущей жизни... но ничего не было, и он мрачный уходил в комнату. 
Каждый день начинался для Павла с пробежки к несчастному дерев­цу. Заботами о ней, и заканчивался. Никаких признаков возрождающейся жизни не наблюдалось.
По ночам прихватывали первые морозы. Они становились всё крепче. Земля становилась будто каменной. Только к полудню становилась мягче, оживала. 
Укутав деревце старой телогрейкой, вощёной бумагой, потом полиэтиленовой плёнкой, уже без надежды, он оставлял свои хлопоты и уходил. Понял, что она погибла...
Так и торчала она за его окном тёмной, обломанной свечой за упокой былой красы. Укором его легкомыслию. Напоминая о непременном единении всего с тем местом где рождён. «Где родился. Там — сгодился». О неминуемом конце и нас всех. Тоже, Бог весть где, и как...  
Выпал снег, Наступила настоящая зима.
Не давало покоя ему, всё более и более заедало нарастающее сознание греха по отношению к ближним своим. Безпокойное чувство творимого им чего-то неправедного. Мешало жить легко, свободно и радостно. Первоначальный подъём таял в нём с каждым днём. Не стало прежнего покоя. Положение его, сорокалетнего мужика без семьи, живущего «холостяком», как не у дел, стало угнетать, казаться несоответствующим для человека. 

Бывает, уходят люди из семьи и в его возрасте, но это уж когда совсем невмоготу, или если настала нужда податься в отчаянные дали. В мо­ре, на рудники, в экспедиции, где сами условия предпо­лагают одинокое обитание. Или когда, кого бес закружил пагубным смерчем, охватил всепожирающий огонь страсти... но это уже — безумие. Если есть дети и если ты мужчина, то наступи на себя. Валяйся в охватившем тебя пламени, но перебесись, перебори. Ибо не это главное на земле, как нам морочат головы певуны, шлюшки из телеящика, толстовская Каренина и прочие «герои». 

Главное для мужика, всё-таки — долг. Ведь это задумано, для организованной, собранной жизни человека, — создание домашнего очага, рождения и воспитания детей, продолжение рода. Хорошо, если сопутница твоя близка тебе, по душе, но если и нет, тогда терпи, но не бегай по сторонам. Сам выбрал попутчицу. Никто не неволил. На работе мы же научились себя обуздывать, даже при чрезвычайно неподходя­щих рядом людях. Порой с враждебными, скандальными соседями. А там где важнее всего, в семье, мы небрежны, легкомысленны, распущены... Вот где в первую очередь нужно со всем старанием, ища достоинства, а не изъяны, трудиться. Исправлять, отшлифовывать взаимоотношения в общих заботах! Вроде бы ясно? Однако, дёрнуло же и его на этот грех разлада и разрыва.

Всякий раз, когда он нечаянно встречался с женой, всё ещё по паспорту, на улице, в разных конторах, общих местах... то невольно, повинно опускал голову, боясь посмотреть в её печальные глаза. При встречах же с дочерью и вовсе, подскакивающее моментально давление, гулко отдавалось во всём теле. 

Уверенность в правоте своих поступков исчезла, уступив место разъедающей покой и сон тревоге. Мучительно он искал выход из создав­шегося тупика. Всё более настойчиво вспоминались жена, все те многие добрые моменты, которые они пережили вместе. Дочь, резко погрустневшая за последнее время, отдалившаяся от сверстников, замкнутая. Всё это бередило, растравляло душу.
Как же ему жить теперь?

Продолжать неопределённое, непонятное существование? 
Так, в мучительной неопределённости прошла зима.

Короткая командировка

Весной послали Павла в город. Поручений было много и он два дня бегал по мастерским, конторам, кабинетам... Замотанный этим, плохими гостиничными условиями, наконец собрался обратно, до̀ дому. Забежал по пути перекусить в столовку. Взял что-то наскоро, и тут его окликнули из полутёмного угла. 
— О, Пашуня! Иди сюда!
Из дальнего угла махнул ему Алексей. 
Хоть и торопился, но пришлось пройти с тарелками к нему.
— Ты как здесь? — спросил Алексей.
— За запчастями послали. Заказал в разных конторах, что надо.
— И меня вот тоже, командировали сюда, поработать на недельку. А ты домой обратно?
 — Да, до темна хочу добраться.
— Как ты? — не отставал Алексей.
— В норме.
— И я «в норме», — рассмеялся Алексей и, похлопав его по плечу, всё же начал свой разговор, — Мы вот с тобой прошлый раз поговорили. Так у меня долго крутилось в мозгах много чего тебе сказать.
Неохочий до длинного разговора Павел промолчал. 
Это не остановило собеседника, и он продолжил:
— Вот, к примеру, меня возмущает такой момент, — Алексей вздохнул и повел свою тему. — Многие теперь партийные шишки, специально обанкротив заводы и фабрики, потихоньку прибрали их себе, своровали. Скоммуниздили, короче!..
— Зачем ты так выражаешься? — возмутился Павел.
— А что, не так что ли? Как ещё скажешь? «Обобществили» — так их родоначальники выражались в революцию. Сделали всё якобы общим, для всех, а по сути — для себя, своей правящей компашки. «Экспроприация», как они придумали тогда ещё словечко. Нынешние коммуняцкие воротилы пошли дальше. То, что они после семнадцатого года сделали «общим», теперь, забирают в личную собственность…
— С этим не поспоришь, — согласился Павел и предложил. — По этому поводу есть выразительное стихотворение Сергея Есенина, «Возвращение на родину» называется.
Он споро достал из сумки затёртую книгу. Раскрыл на закладке и начал читать:
«Я посетил родимые места,
 Ту сельщину,
 Где жил мальчишкой,
 Где каланчой с березовою вышкой
 Взметнулась колокольня без креста.
Как много изменилось там,
 В их бедном неприглядном быте.
 Какое множество открытий
 За мною следовало по пятам.
Отцовский дом
 Не мог я распознать;
 Приметный клен уж под окном не машет,
 И на крылечке не сидит уж мать,
 Кормя цыплят крупитчатою кашей.
Стара, должно быть, стала…
 Да, стара.
 Я с грустью озираюсь на окрестность:
 Какая незнакомая мне местность:
 Одна, как прежняя, белеется гора,
 Да у горы
 Высокий серый камень.
 Здесь кладбище!
 Подгнившие кресты,
 Как будто в рукопашной мертвецы,
 Застыли с распростёртыми руками.
По тропке, опершись на подожок,
 Идёт старик, сметая пыль с бурьяна.
“Прохожий!
 Укажи, дружок,
 Где тут живет Есенина Татьяна?”
“Татьяна… Гм…
 Да вон за той избой.
 А ты ей что?
 Сродни?
 Аль, может, сын пропащий?”
“Да, сын.
 Но что, старик, с тобой?
 Скажи мне,
 Отчего ты так глядишь скорбяще?”
“Добро, мой внук,
 Добро, что не узнал ты деда!..”
 “Ах, дедушка, ужели это ты?”
 И полилась печальная беседа
 Слезами теплыми на пыльные цветы.
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . .
“Тебе, пожалуй, скоро будет тридцать…
 А мне уж девяносто…
 Скоро в гроб.
 Давно пора бы было воротиться”,—
 Он говорит, а сам все морщит лоб.
 “Да!.. Время!..
 Ты не коммунист?”
 “Нет!..”
 “А сестры стали комсомолки.
 Такая гадость! Просто удавись!
 Вчера иконы выбросили с полки,
 На церкви комиссар снял крест.
 Теперь и Богу негде помолиться.
 Уж я хожу украдкой нынче в лес,
 Молюсь осинам…
 Может, пригодится…
 Пойдем домой —
 Ты все увидишь сам”.
И мы идём, топча межой кукольни.
 Я улыбаюсь пашням и лесам,
 А дед с тоской глядит на колокольню.
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
“Здорово, мать! Здорово!” —
 И я опять тяну к глазам платок.
 Тут разрыдаться может и корова,
 Глядя на этот бедный уголок.
На стенке календарный Ленин.
 Здесь жизнь сестер,
 Сестер, а не моя,—
 Но все ж готов упасть я на колени,
 Увидев вас, любимые края.
Пришли соседи…
 Женщина с ребенком.
 Уже никто меня не узнает.
 По-байроновски наша собачонка
 Меня встречала с лаем у ворот.
Ах, милый край!
 Не тот ты стал,
 Не тот.
 Да уж и я, конечно, стал не прежний.
 Чем мать и дед грустней и безнадежней,
 Тем веселей сестры смеется рот.
Конечно, мне и Ленин не икона,
 Я знаю мир…
 Люблю мою семью…
 Но отчего-то все-таки с поклоном
 Сажусь на деревянную скамью.
“Ну, говори, сестра!”
 И вот сестра разводит,
 Раскрыв, как Библию, пузатый “Капитал”,
 О Марксе,
 Энгельсе…
 Ни при какой погоде
 Я этих книг, конечно, не читал.
И мне смешно,
 Как шустрая девчонка
 Меня во всем за шиворот берет…
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
 По-байроновски наша собачонка
 Меня встречала с лаем у ворот.
— Да, здо̀рово! — восхитился слушавший.
— Ещё бы — русский классик!
Алексей упрямо повернул разговор на прежнюю тему:
— Но это было бы полбеды, если бы такое, что творится у партократии, не происходило и в Церкви.
— Не понял. — насторожился Павел.
— Чего тут «понимать». Она — молчит, видя все эти безобразия! — чуть передохнув, Алексей обидчиво произнёс. — Я ведь тоже не хухры-мухры, всё вижу.
— Да что ты? — выразил шутливое удивление Павел, 
Уловив момент, он проглотил две ложки жидкого супа, спросил:
— А как же это в Церкви будет? Епископы что ли себе заберут, оформят в личную собственность церкви, здания, земли приходов?.. Это, вроде бы нереально. Они же — монахи по сути.
  — Так это всё давно у них! Они и живут как олигархи. Особняки, дорогие машины, одежды, пиры обслуга, охранники… Это то, что видимо, открыто…     
— Ты выдал! — ошарашенно развел руками Павел, — А всё в валенка прикидывался.
  — Так правда и дальнозоркость у кого всегда была?
  — У кого?
  — У босяков, юродивых, ка̀лик перехожих… которые ваших институтов не заканчивали.
  — Мудрец!
  — Да ладно тебе, — шутливо ударил его Алексей в бок. — Прикидываетесь вы все, видите и слышите. У вас под носом всё происходит. Только вы глаза, уши и рот закрываете. Так удобно, безопасно, в «воронок» не запихнут и ногами не забьют. А я, как босяк, более свободен. Потому что меньше многих чего имею. Живём в коммуналке. Сараюшки, землянки в придачу, и то не имею. Вот и получается, что «нищему — пожар не страшен», говорится в народе. Иду дорожкой шукшинских чудиков, дурачков.
  — Куда?
  — Куда Бог приведёт. Скорее всего, в скорую могилу, как и их...
Замер на мгновенье Павел, перестал жевать, и признался:
  — А я вот, брат, — немощен. Держусь всё за чего-то. Хотя тоже, по сути, особого чего, тоже ничего не имею.
  Вдруг он быстро встал, подошёл к двери, что рядом, резко открыл, заглянул за неё. После чего успокоено вернулся, сел обратно около Алексея. 
  Тот, грозя пальцем, смеясь, укорил:
  — А-а… Боис-сся? 
  — А то! — сознался Павел. — «Ушей» много повсюду. Наплетут, чего и не было.
Оба рассмеялись.
Тут же Павел очнулся. С ужасом глянул на часы:
— Всё! Прости. У меня автобус вот-вот отойдёт. Следующий, сам знаешь, только завтра. 
Быстро побежал к выходу.

Нежданная встреча

На автобус Павел не успел.
С радостью вырвавшись из суетной, городской толчеи, несмотря на нудный дождь и слякоть, выбрался наконец на шоссе, ведущее к посёлку. Долго "голосовалп, вытягивая руку перед каждой проносящейся машиной. Дождь шёл мелкий, похожий на мутную, водяную пыль. Вымокшего, наконец подобрал его хмурый водитель Камаза.
Не зная отчего, но всегда присаживаясь к тому или иному водителю в кабину, Павел чувствовал себя неуютно, обязанным о чём-либо говорить с ним. При этом возникало двоякое ощущение неловкости и от молчания, и от пустопорожней болтовни. Так и сейчас. Он начал мучительно вспоминать, придумывать что-нибудь, дабы потрафить благодетелю, но подумав, что денежная плата и бу­дет компенсацией, решил удержаться, побыть в своих размышлениях.  
Ехали между двух стен смешанного леса. Слышен был только рокот мотора, пошли у Павла не суетные мысли…
Смотрел, будто впервые он на стройные стволы дерев, одетых в вечнозеленые, хвойные шубы, или оставшихся ещё кое-где на ветвях, жёлтых и красноватых уборов. Стыдно ему стало за невнимание, равнодушие к окружающему, к своей малой родине. Всё носимся, как угорелые. Ничего вокруг не видим, кроме своих забот, суетных приятностей. А что нам Творец создал, какой необыкновенный зелёно-голубой терем под прозрачными небесами... ничего не видим, не замечаем, не благодарим!.. 
Как мы к колыбели своей относимся? Где родились. Чтим как должно? Любим её, бережём?.. Предков своих, сродников почитаем? Сохраняем, что они накопили, отвоевали, передали нам?..

Правильно Иван Бунин обличал нас:

Они глумятся над тобою,
Они, о родина, корят
Тебя твоею простотою,
Убогим видом черных хат…
Так сын, спокойный и нахальный,
Стыдится матери своей –
Усталой, робкой и печальной
Средь городских его друзей,
Глядит с улыбкой состраданья
На ту, кто сотни верст брела
И для него, ко дню свиданья,
Последний грошик берегла.

Глядя на окружающую природу, леса вдоль дороги, он удивился, что раньше не обращал должного внимания на это. Какая мощь! Суровая, сильная, стойкая к любым невзгодам. Вот она, Русь-то — матушка!



Это вам не южное изобилие — дуриком. Не выстраданное, не политое по̀том. Здесь всё — неяркое, скрытое, но более мощное. Закалённое в борьбе за выживание.
О коренной, сердцевинной России пронзительно спел Сергей Есенин:

Не напрасно дули ветры,
Не напрасно шла гроза.
Кто-то тайный тихим светом
Напоил мои глаза.
С чьей-то ласковости вешней
Отгрустил я в синей мгле
О прекрасной, но нездешней,
Неразгаданной земле.
Не гнетёт немая млечность
Не тревожит звёздный страх.
Полюбил я мир и вечность
Как родительский очаг.
Всё в них благостно и свято,
Всё тревожное светло.
Плещет рдяный мак заката
На озёрное стекло.
И невольно в море хлеба
Рвётся образ с языка:
Отелившееся небо
Лижет красного телка.

Какая глубина, сердечность, проникновение, какая радость! Как же хорошо быть в России! На чистом и выстраданном Севере.
Верно определил Александр Блок состояние человека при размышлении о своей Родине: «Чем больше чувствуешь связь с родиной, тем реальнее и охотнее представляешь её себе как живой организм». 
На Юге, особенно в курортных местах — больше суеты, алчности, лукавства. 
Тут такое не пройдёт. Не получится. Тут люди строгие, верные своему слову, хранящие веру свою и уклад прадедов. Дуриком здесь ничего не получится. Поэтому такие замечательные люди тут.  
И там, географически, вроде бы Россия. Да не та, другая. Испорченная изнеженным климатом, изобилием плодов и не трудовых денег. Климат природный там — райский. Климат человеческий — сильно повреждённый.
Там я был очарован яркой природой. Теперь, сопоставляя, многое становится на свои места, проясняется.
С восхищением Павел оглядел стройный ряд больших елей по обе стороны дороги. 



Вспомнилось есенинское наставление: «На природу не смотрят, ею любуются», и его... 

Топи да болота,
Синий плат небес.
Хвойной позолотой
Взвенивает лес.
Тенькает синица
Меж лесных кудрей,
Темным елям снится
Гомон косарей.
По лугу со скрипом
Тянется обоз —
Суховатой липой
Пахнет от колес.
Слухают ракиты
Посвист ветряной…
Край ты мой забытый,
Край ты мой родной!..

А воздух какой здесь, ядреный, бодрящий! И мороз здесь настоящий! Не дающий разлениться, расслабиться. Стимулирующий на многие, благие дела. Не то, как там, под палящим, отупляющим солнцем. Разжижающим в лени и праздности.
Наш хоть неласковый, северный край России, это и место концлагерей, тяжких страданий сотен тысяч безвинных жертв нашего народа. Его нельзя променять никогда ни на какие Юга. С их щедрыми дарами и удовольствиями. Где легко забыть, для чего тебя вывел на эту землю Творец. Утерять главное, ради удовольствий земных, убивающих душу.
Слава Богу, что я родился и живу здесь, в сердце трудолюбивой, многострадальной России! Сохранившей строгую, Православную веру.
Всплыло в памяти и рубцовское:

Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.
— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. —
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.
Тихо ответили жители,
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители
Яркой травою зарос.
Там, где я плавал за рыбами,
Сено гребут в сеновал:
Между речными изгибами
Вырыли люди канал.
Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил…
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл.
Новый забор перед школою,
Тот же зеленый простор.
Словно ворона веселая,
Сяду опять на забор!
Школа моя деревянная!..
Время придет уезжать —
Речка за мною туманная
Будет бежать и бежать.
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
 
Такой связи нет нигде! Только на Родине твоей...
Сколько святых у нас на севере России!..»
Так размышлял он, но не успел завершить свои размышления, как скрипнули мощные тормоза Камаза. Мелькнуло в боковом окне цветастое одеяние какой-то женщины. Послышались шлёпающие по лужам торопливые, женские шаги. 
Дёрнулась ручка, отворилась дверца. Из серой, сырой мути взлезла внутрь кабины и плюхнулась рядом с ним, женщина. Его как ушатом кипятка ошпарило. Это была Валентина!..
Он исподволь ждал встречи, но не такой, не сейчас. В дороге, впопыхах, при постороннем.
Машина почти тут же тронулась, и переживания его усилились.
Какое-то время ехали молча, потом Валентина с наигранной оживлённостью, стала вести разговор. Задавая множество вопросов, пыталась общаться с шофёром. Некоторое время "поговорив", они оставили свою попытку ненужной, словесной игры.
Наконец заскрипели тормоза.Шофёр глазами указал Павлу на дверцу, словами же обратился к Валентине:
— Вам теперь туда, — с улыбкой указал на дорогу, уходящую вправо от основного шоссе. — А мне, прямо.
Ловко разминувшись в тесной кабине со спутницей, Павел спрыгнул на мокрую обочину. Поддержал, помог Валентине сойти. Его помощь не была отвергнута, чуть медленнее, чем надо, опираясь на него, она опустилась на дорогу.
Энергично вскочив снова в кабину, Павел поблагодарил водителя:
—  Спасибо, друг! 
Щедро протянул ему деньги.
—  За двоих! — прокричал он выпрыгивая обратно из кабины.
Приземлился не в лужу, Валентина чуть подправила его полёт. 
— Благодарю вас, мадам, — склонился Павел в вычурном поклоне.
Потом распрямился, оттопырил приглашающе локоть. Подключилась в лёгкую и весёлую игру и Валентина. Протянула вперёд руку. Плавно перехватив её, Павел осторожно повёл её вперёд. Так и зашагали они по лужам, будто в красивом танце.
Шофёр всё это время смотрел на это безплатное представле­ние. Не понимая, как это так можно незнакомым людям, быстро сойтись и вытворять такое?.. Потом очнулся, и сердито проворчал: 
— О раздухарѝлись! 
С грохотом захлопнул дверцу и надавил что есть мочи на газ. Мощная машина резко дёрнувшись, быстро растворилась в серой мути.
Какое-то время после того как машина отъехала, они шли вместе, но потом, разорвав руки, стали порознь обходить лужи, то одну, то другую, молча, не сходясь.
Пустынная, расползшаяся дорога пошла круто вверх, и опять вниз... Так прошли около полукилометра, пока дорога не втянулась в более густо, мрачный, сырой лес.
— Тебе помочь? — предложил он.
— Не надо, — не оборачиваясь, не сбавляя шаг, бросила она через плечо, но пройдя немного, вероятно почувствовав неловкость за свой отказ. 
Он догнал её. Она остановилась. Внимательно взглянув ему в глаза, прикрыв и его зонтом, стала как подросток-трещётка выпаливать:
— Знаешь, как трудно?! Очень...
— Знаю, — еле слышно согласился, прервал он её.
Валентина глядя под ноги, тихо произнесла:
— Ты прости меня, Пашенька, прости...
— Ну что ты, Валюшь, это я... — отозвался он. 
Она, чуть не плача от досады на себя, снова запальчиво, быстро заговорила: 
— Я такая дура бываю... Прости меня за давешнее. Я ведь не со зла.
Смелея, подняв на него ещё неуверенный взгляд, она продолжила:
— Так, обиделась тогда, не знаю за что... Мы тебя так ждали! А ты — вошёл букой... Меня и понесло... В общем, прости.
— Да это я виноват, — повинился и Павел. — Конечно, обидно... сам всё испортил, настроил тебя на... непонимание... В общем, оба мы повели себя неправильно...
Утешающе он приобнял её осторожно за плечи. 
Заурчало сзади и вскоре выплыло из неясной, дождливой мути что-то тёмное, постепенно выявляясь в контур заляпанного грязью грузовика. Они разошлись по сторонам тесной дороги.       
Проезжая мимо них, чуть притормозив, из кабины выглянул Федька. Подмигнул игриво, что-то прокричал, по мимике было понятно, что приглашает подбросить до посёлка. Павел отрицательно замотал головой и отмахнулся рукой. 
Разбрызгивая грязь, видавший виды грузовик тарахтя, прибавил скорости. Закачавшись на ухабах, исчез впереди.
«Ну вот, теперь разнесёт на всю округу». Беззлобно, с усмешкой подумал Павел. Валентина, не зная как себя вести, смущённая, пошла неспешно вперёд. Он счёл за благо нагнать её и идти рядом. 
Заметно посветлело небо и всё вокруг прояснилось.
— А помнишь, как мы с тобой первый раз вот так же шли по этой дороге от шоссе? — проговорила она с улыбкой. — Давно это было.
— Да, — еле слышно поддержал он её. — И тогда тоже шёл дождь...
— Но тёплый, ласковый. Было лето. Было светло и ярко.
— Да конечно! — спохватился он и продолжил. — Было хорошо... Птицы порхали...
— Много было хорошего…
— Много.                                                                 
Робкий луч, неясно ещё осветил окрестности, отразившись в лужах. 
Вдруг Павел поймав её руку, остановил, развернул к себе.
— А тебе не жаль? — спросил он.
— Чего?
— Наших потерь.
— Жаль... — не сразу, грустно ответила она.
— Что будем делать?
— Не знаю…
— Как нам быть?..
— Как ты скажешь...
В это время из её рук выскользнула сумочка и шлёпнулась в лужу. Они одновременно нагнулись, но Павел первым взял её. Не давая ему распрямиться она сплела на его шее руки и упершись лоб в лоб, спросила:
— Что ты предлагаешь?..
Он вместо ответа, сам спросил:
— А ты?..
— Ну вот! — распрямляясь, разочарованно произнесла Валентина. — Как до дела, так мужчины — безпомощны. Всё за наши плечи. Бегом от проблем, в этом вы — первые... 
— Да нет, я только не знаю, как начать. Что делать... — растерянно стал оправдываться он.
— Начать? —  переспросила она и укорила. — Ну и мужики нынче пошли!.. 
Первой положила руки ему на плечи и предложила:
— Обойми!
Когда он неуверенно положил свои руки ей на плечи, она ещё выразила ему порицание:
— Женщина первой обнимает, а он как пень стоит... — потом произнесла заключительный вывод происшедшему. — Вот тебе и начало.
Неизвестно что ещё она могла бы предпринять дальше, но новое появление машины, заставило их разойтись. Теперь это был сверкающий новенький молоковоз. Чистые, незамутнённые окна кабины стреляли во все стороны бойкими лучами отражённого солнца, заставляли жмуриться и невольно улыбаться.
Не заметили, как доехали до посёлка. 
Павел было захотел свернуть в проулок к своей общаге, но Валентина удержав за локоть, направила его прямо к их дому.
— Всё так... неожиданно... Мне перед работой поделать кое-чего надо, — замялся, забормотал он.
— Успеешь. Зайдёшь, выпьешь чаю, посидишь полчасика в родном доме! — улы­баясь, но твёрдо, не отпуская его руку настояла Валентина.
— Как то... — опять стал он канючить.
— Ой да! Вспомнила. Мне же помощь твоя нужна. Косяк от двери отошёл, сквозит. За Натку боюсь, продует.
— Ладно, пошли, — без энтузиазма сдался он. — Посмотрю чего у вас там.

В родном доме

С боязнью подходил к родному дому Павел. С щемящей болью вошёл и оглядел все стены, углы, проводя по ним рукой, оглаживая. Как же! Родился и вырос в этом тятином доме. Каждое брёвнышко тысячи раз трогано. Каждый гвоздь знаком, трещинка… Каждая полочка, прово­док, фотография, картинка им прибиты. Сколько всего дорогого, тёплого, живого. Не то что там, в казённом общежитии. 
Он с приятностью обнаружил, что всё на своих местах. Ничто не переставлено, не перевешано. Заглянул в окна. И там родное. Каждое дерево, каждый кустик... да и вся даль открывающаяся — родные, до слёз режут сердце... 
Оглянулся. Вален­тины в горнице не было. Она позвякивала посудой на кухне. Вскоре вышла улыбчивая, на ходу вытирая руки.
— Ну что? Как здесь?
— Давай я это, — напомнил он. — Чего тут делать надо?..
— Погоди! Зачем так то, кувырком. Посиди немного, отдохни с дороги, поешь... Помнишь, как сам то учил? Отчитывал, когда с югов приехал. А сам... 
Быстро принесла кастрюлю с наваристыми щами. Перед тем как уйти на кухню, сказала:
— Когда ещё даст Бог вот так столкнуться?.. 
Он замялся:
— Да... некогда особо то... рассиживаться.
— Ничего, ничего! Погодишь маленько. Поешь. Там ведь, в халупе твоей, тебя не покормят. Кое-как наверное питаешься?
— Да нет, нормально.
Сбегала за сковородой, в которой шипела яичница. Поставила перед ним.
— На, ешь...Твоя любимая.
"Для порядка", он не сразу приступил к пиршеству. 
Она принесла ещё что-то и только после этого села рядом, напротив, подперев подбородок ладонью, рассматривая его. Он продолжал есть какое-то время, скрывая, как ему вкусно, приятно, от чего он уже отвык и по чему уже соскучился. Что-что, а готовить она умела на славу!.. Потом не выдержал, остановился и проговорил:
— А ты сама чего не ешь? Тоже ведь с дороги.
Она благодарно улыбнулась и отмахнулась:
— Ничего, я потом...
Он робко продолжил жевать. Едва он закончил одно, как тут же, предупредительно, Валентина подставила новое яство. Да так легко и быстро, будто в сказке какой, смахнула крылом одно и тут же, нате вам — другое... Он отпрянул, замычал, но прожёвывать пришлось. Она снова упорхнула на кухню.
— Нет, я так не могу! — возмутился он. — Иди и ты сюда. Я один не буду.
— Хорошо, хорошо, —  промурлыкала она из кухни и появилась с подносом, на котором позвякивали чашки с чаем, са­харница, бутерброды...
Поставив поднос, она взяла вилку и подпорхнула к нему. Они ели и едва сдерживались, вот-вот боясь сорваться на открытый смех.
Потом настроение переменилось. Валентина не поднимая головы, уже без весёлости, произнесла негромко и грустно:
— Наташку жалко... Мы фордыбачим, а ей отливается... Дёрганная вся стала, замкнутая... Страшно за неё.
Подняла лицо, строго посмотрела на Павла. Тот отвёл лицо в сторону.                                                                                              
Будто скользя, она поменяла опустевшие тарелки на чашки пахучего чая.
Долго и мрачно крутил Павел ложечкой в чашке.
— А учится как? — спросил глуховато он.
— Да Бог её знает... Я уж боюсь спрашивать. Она такая,.. будто ошпа­ренная теперь. Не дотронуться, не спросить...
Он тяжело вздохнул. 
— Я не знаю, что делать... Прости, но не знаю. Понимаю, что это тяжело для нас всех… Но вот тот ров, который образовался, я не знаю как перепрыгнуть. И вроде бы неглубокий он, неширокий, а будто примёрзли ноги, и я не могу их оторвать... — начал он негромко, не торопко. — Понимаю, хочу быть с вами тут, на этом вот берегу... Знаю, как вам трудно с хозяйством, живностью… но вот... 
Покачал горестно опущенной головой, смолк.
Валентина протянула руку, дотронулась до его спутанных волос. 
Он приподнял лицо, посмотрел на неё внимательно.
Быстро взяв его руки в свои, она прижала к себе, горячо, не стыдясь попросила:       
—Давай всё вернём, а?!.. Забудем про ту канавку? Перепрыгивай сюда! Это просто... Ведь глупость же получилась! Правда?.. 
Прижавшись лбом к его руке, снова попросила:
— Прости меня, я действительно была невыносимой... От издёрганности, наверное. На мне столько всего! И огород, и двор, и всё по дому, постирать да прибрать, есть сготовить, да ра­бота к тому же... Как белка в колесе верчусь. Замоталась и вот... Сорвалась. Прости меня.
Отстранилась, пряча повлажневшие глаза, всхлипнула утираясь.
Теперь он осторожно протянул руку и погладил её по голове.
— Ты конечно очень устала. Что и говорить, — бормотал он сочувственно. — Давно не отдыхала. Это я виноват. Не жалел тебя как надо. Шутка ли? Жизнь, вон какая путанная пошла... Тяжело сейчас и тебе конечно, вдвойне...
Ухватив его руку и прижав плотно к своей щеке, она подняла прос­ветлённое лицо, поделилась доверчиво:
— Ты знаешь? Так незаметно входишь в общее. К тому же мы — бабы. Будь мода какая, даже нелепая. Все носят и тебе вроде бы надо. Никому не хочется быть обделённой. Так и в отношениях. Сейчас у многих перепуталось. Всё больше и больше близкие люди ссорятся между собой по разным глупым поводам, незаметно и ты привыкаешь, начинаешь считать это нормальным. Пристаёт это накрепко, и вскоре сама начинаешь думать, что так и должно быть. Ничего мол зазорного, худого в шуме, сварливости нет. Начинаешь сама, особенно на работе, вести себя как оглашенная. Забыв, как это ужасно, как отталкивает... Прости. Я много тебе боли причинила.
— Ну что ты! Это я... — он обеими руками обнял её за плечи. — Я и сам-гусь хороший! Не подарочек.
— Нет, ты лучше меня.
— Это кто же и как измерял? — усмехнулся он. — Нашла ангела!..
— Да. Нашла.
Оба одновременно встали и чуть отошли от стола. Заворожённо, смотрели друг на друга нежно и жалостливо. Заметив накопившуюся слезу в её глазах, он осторожно вытер. По его лёгкому испугу при этом, она с улыб­кой, мягко укорила:
— Ну вот. Всю мою красоту размазал.
— Извини.
— Ничего...Ты на самом деле, не держи на меня зла, Пашенька. Обабилась я, конечно, совсем. Мне самой порой противно. Да и то сказать, с малолетства в поле, да на ферме, да по дому сколько работы. Ты и сам хлебнул. Знаешь, ка­ково раньше то было, когда мы детьми были, подростками. При Хруще голодуху, лихолетье хватануть успели. И потом, всю жизнь — одна работа. Да не по желанию, по интересу, а так, какая попало в селе то, да тяжёлая... За сорок уже. Как у тех трудяг-лошадок, спины поди попровалились. То одни начальники, то другие, а мы всё те же, без смены. Сколько мы одних мешков перетаскали. Из них египетскую пирамиду поди составить можно. Смешно вспомнить в чём форсили, модничали. Сейчас такое и на скотный двор, небось, не наденут. Хлебнули мы с тобой...
— Да-а... — поддержал он её. Тяжело выдохнул, прижал к себе тесней. — Через такую жизнь, огрубевшими, только и можно было прорваться, выжить...
— Сколько всего позади... — отозвалась она.
— Может тебе поискать чего полегче?
— Да нет. Я привыкла. Донесу уж как-нибудь свой груз, сколько хватит сил. Выпрягаться не буду, — и чуть отстранившись, спросила. — Я ж не жалуюсь?
— Нет, конечно!
— Это я так...
—  И хорошо. Давно мы так не говорили. Очерствели. А это тоже не по-человечески. Не жалость, конечно, но сочувствие, соучастие, человеку надобно.
— Да, хоть иногда.
Помолчали. Одинаково уставившись широко раскрытыми глазами ку­да-то за стену, в невидимое пространство. За столько лет общей жизни мно­гое в привычках, в характерах стало общим, единым, даже внешне похожие черты.
Валентина будто очнувшись, склонив голову набок покачала головой, посокрушалась:
— Жаль, что мы не повенчались с тобой. Со священником как-то разговорилась в церкви, в городе. Он сообщил, что наш брак с тобой как бы не считается, не действителен. Потому, наверное и дал трещину.
— Да. С точки зрения церковных правил, это так.
— И что же делать?.. А как же все?..
— И у всех, вернее у громадного большинства так. Представляешь? Если строго подходить. Уважаемые люди, порядочные, прожившие даже до преклонных лет вместе, в так называемом "законном" браке. По-существу прожили врозь, а дети их являются как бы внебрачными, нажитыми, взращёнными вне церковного закона.
— Что ж и Наташа наша тоже?
— И она.
— Вот дела! — укоризненно усмехнулась она. — Это... какой-то перебор! Не правильно... 
— Почему? 
— Что же, мы виноваты что ли, что атеизм тогда был? И сейчас про Церковь, плохое только по «ящику» мусолят.
— Это уже другое дело, — подумав, ответил Павел. — Если говорить честно. Надо признаться и в том, что всегда были люди, которые стойко соблюдали всё предписанное церковными правилами. Так, что не надо совсем скидывать с нас вину. Признаться надо в своей слепоте и исправляться. Согрешили мы, что всё делали и продолжаем делать без Божьего благословения. От Него надо всё получать. И в отношении брака, к Нему идти, а не к слу­чайным тёткам, опоясанным для чинности красными лентами. Давать клятву только Ему, а «не пойми кому». Продумали бесы дьявольский ритуал!..
Она согласилась:
— Да, верно. Тогда и легкомыслия, разводов будет намного меньше. Разбитых судеб, несчастных детей.
— Конечно. Обязанности взятые перед Богом, — это совсем другое, чем обязательства и расписки, лобызания перед чиновниками. 
— Ещё бы!
— Вот тогда и отвечать будем совсем по-другому за свои поступки. Серьёзно, без дураков. Каждый будет это знать и быть ответственным. Не будет при бракосочетаниях лживых, душещипательных поездок стадами к огню из Преисподней.
— Недаром у стариков присловье есть: «С кем венчаться, с тем — кончаться».
— По поводу "расписываться", и по названию то, глупость получается. По церковному это — венчание. Принятие не только венца почестей, но и терновый венец заодно. Общих забот, трудностей, скорбей, болезней... А что придумаешь на казёнщину? Ничего. Только пошлый анекдотец, по поводу того, что существующая форма этого, и называется «брак». То, что испорчено и подлежит выбросу. Бракованное во многом и получается.  
Согласно помолчали немного.
— Что же ты мне раньше то об этом не сказал? Может у нас бы по-другому всё было! 
— Да не сразу дошло. 
Павел в досаде мотнул головой.
— Вот негодяи! Научили нас шарахаться от добра то. Старого, да святого чураться. А ведь это наши корни, родники жи­вительные, очищающие!.. — горестно подытожил он. — Очень жаль, что нам тогда, когда за­чинали мы это важное дело, не подсказал никто. Может и жили бы в бо̀льшем добре, понимании... терпимей, добрей были бы. Осознавали что и как надо теперь, когда шишек набили и дочь уже под потолок...
— Да, жаль... — тихо произнесла и она, но тут же с надеж­дой встрепенулась. — А может можно ещё?.. — но горько покачала головой, сама же и ответила. — Теперь уж, наверное это ни к чему... Пусть уж так... Всё одно. Один ответ... 
Он, глядя куда-то вдаль еле слышно проговорил:
— Хорошо всё-таки, что мы такой трудный момент пережили. Ты знаешь?.. Я пожалуй ни от чего не откажусь из того, что произошло за это последнее время. Из-за той несчастной пальмы... Не надо ни от чего отрекаться. Ни от потерь, ни от  приобретений. Без первого, не бывает второго.
— Я пожалуй, тоже, — согласилась она. — У меня от этой истории, как пелена спала. Поняла я, как много хорошего было, что я не ценила, не сберегала. Как нельзя легкомысленно относиться друг к другу, а беречь, вникать в состояние близкого человека...
— Пришло в порядок многое.
Он хотел ещё что-то прибавить к этому, но остановился, решив лучше не договаривать, чем прибавить хоть одно неверное слово. 
За него продолжила она:           
— За это время, во мне отобралось то, что действительно важное, а что пустое. Мусор, который нужно просто вымести, выбросить, сохраняя главное.                                                                                       1
— Не жалеешь? — недоверчиво переспросил он.
— Ни капельки. Всё было на пользу, — уверенно ответила она.
— Эх ты! Ругачка, — приобнял он её.
— Я больше так не буду, — пообещала, согласилась Валя.
— То-то же!                                    
Он спросил:
— Ну что будем делать?
Она повинно опустила голову:
— Как ты решишь.  
Сели рядом, и он попытался объяснить своё состояние:
— Понимаешь, у меня утвердилось за эти месяцы, что духовное и семейное — несовместимо. А теперь вот, под твоими чарами, это убеждение куда-то уходит.
Оба немного рассмеялись. После чего, она сказала:
— Ты знаешь, Паш... Может ты и жестоко поступил, но ты прав. Много нам дало всё то, последнее... Ведь эгоисты мы были, слепые и глухие по сути то. Нам нужны такие встряски, строгие уроки. Видим и слышим только себя! Своими заботами, инте­ресами, болячками живём. А окружающие так... помеха. Никого мы по-существу не видим и не слышим . Я же и дочь, кровинушку мою, Наташу не чувствовала, не знала. Какие же мы!.. Что с нами всеми происходит?.. За кусок тряпки какой, жратвы готовы порой разорвать друг друга. Да пропади всё пропадом! Блокаду, голод народ переживал не однажды, а тут будто осатанели. Не на краю же находимся! Хлеба, крупы, картошки той же — вдоволь пока, а вопим, орём будто погибель пришла. Не пойму я ничего...
— Да и голод отчего часто на страну нападал? — поддержал он её. — От того, и тогда, когда междоусобная свара начиналась, истребление друг друга. Когда люди в обезумевшее стадо превращались. Только добро, любовь, единение спасут нас. Тогда проникнемся мы, станем любить и беречь друг друга.
Перед ней был близкий, но одновременно новый, незнакомый ей человек. Не «приевшийся» муж, с которым они прожили двадцать лет. Она смотрела на него, дивилась и заново раскрывала, любовалась. Как в те далёкие времена первых свиданий, открытий друг друга. 
Он почувствовав что она отвлеклась, остановился, хотел рассердить­ся, но со смущённой улыбкой стих. Они снова встали.
— Я тебя очень, очень!.. — прошептала она. Потом взяла его за руки. — Ну, что мне делать? Что? Я не отпущу тебя, понял?!
— Но...
— Хочешь, я встану перед тобой на колени?
— Нет, что ты!.. — поймал он её за локоть, удерживая.
— А ты простишь меня?
— Конечно...
— Я больше не могу без тебя... — лепетала она, пытаясь удержать его лицо, целуя лихорадочно, неловко тыкаясь носом то в его нос, то в глаза... — Мне без тебя нельзя. Понимаешь ты это? Пусто, невыносимо совсем. Ты унёс с собой всё, всю мою жизнь. Вернись, верни всё назад... 
— Да что ты... Это ты меня прости. Это я...
 Подчиняясь вихрю чувств, они стояли рядом, недвижно застыв, вслушиваясь в то обновляющее, что ещё минуту назад было невозможным. Боялись потревожить этот чу̀дный миг, опасаясь что при малейшем движении, слове и даже мысли, он распадётся и исчезнет.
Он снова услышал, едва уловимый, легчайший, ритмический звук и знакомый перезвон. Долго не мог вспомнить что это?.. Ну, конечно же! Это в нём живут еле различимые; отдалённый шум моря и вибрирующих на лёгком ветру листочков нежной пальмы... 
С безсильной досадой, они чувствовали, как стремительно это мимолётное уходит, возвращается обратно в обыденную реальность, разделяясь на примитивное, — его и её. 
С грустью, они обезсиленно сели облокотившись о стол.

Подарок

Загадочно взглянув на Павла, Валентина произнесла:
— Тебя ждёт сюрприз!..
— Какой?
— Угадай.
— Как же угадать?.. Сдаюсь.
— Не-ет... Так неинтересно. Угадывай.
— Инструмент какой? — наугад ткнулся он.
— Нет... От нас с Натулькой, совместный, — начала подсказывать она.
— Не отгадаю. Сдаюсь! — признал он своё поражение.
— Эх ты, — шутливо проворчала             Валентина        и встав пошла к шкафу. Открыла створку, вытащила что-то шуршащее. Подошла, пряча за спину принесённое.
— Давай, не мучь, — поторопил он.
— Ладно уж, — согласилась она и протянула ему тот самый целофановый свёрток, в котором он дарил им с Наташей привезённые с юга кофточки. 
Павел недоуменно уставился на неё.
— Доставай! — с улыбкой подтолкнула она к действию. 
Он раскрыл шуршащий свёрток, непонимающе стал разглядывать.
— Разверни полностью.
Развернул. Красивая рубашка, с ярким рисунком во всю лицевую сторону, раскрылась перед ним. Рисунок был то, что надо! На ярко голубом фоне тропического моря, грациозно раскинула зелёные ветви-листья пальма. Возвышалась она на песчаном острове, среди изумрудного тропического океана, слегка взволнованного изящными белыми барашками пены, на ласковых, невысоких волнах. Всё это переливалось, светилось отбрасывая множество отблесков вокруг.
— Спасибо тебе, — благодарно приобнял он жену.
— И Наташеньке, — напомнила она.
— Уж ей то, я все щёчки расцелую! — воскликнул он и тут же насторожился, испуганно спросил. — И сколько же это стоит?
— Да не бойся ты! — звонко рассмеялась она. — Недорого. Наталья купила в городе кусок материи с рисунком этим, и мы сделали такую вот рубашку. Нравится?
— Сами сшили? — недоверчиво переспросил он, косясь на обнову.
— Сами, сами... — успокаивающе замахала она рукой. — Наташенька у нас рукодельница! 
— Спасибо, — растеряно пробормотал он, рассматривая подарок.
— Нравится? 
— Краси-иво... — согласился, но тут же поделился новым опасением. — Только как же её носить то?
— А так! Надел и носи себе на здоровье.
— Это легко сказать, носи, — хмыкнул он.
— А чего тут мудрёного? 
— Вырядись только в такую. Засмеют!
— Чего же здесь такого?
— Вроде бы и ничего, но не на люди же в ней идти.
— А куда же, на скотный двор, что ли?
— Тоже нет. А выйди в такой и... срамотно̀ будет.
— Это почему же?
— Куда ж в такой? Это молодым, а я уже не в тех годах...
— Тебе в рубище что ли больше нравится? 
— Лучше уж в рубище... не выделяться, — с опаской осматривал он подаренное.
— Вот вахлак то! Люди старались, а он... Ты же не пень замшелый. Ещё молодой мужик, а кочевряжишься!
В знак благодарности, он приобнял её.
В это время стукнула дверь сеней. Валентина вздрогнула, отшатнулась было, но он не выпустил, не дал отпрянуть. 
Распахнулась входная дверь и на пороге появилась дочь. Она поначалу растерялась, но тут же обрадовавшись, начала шут­ливо отчитывать родителей:
— Это чем вы здесь занимаетесь?!.. 
Наспех сбросила, повесила на крючок куртку. 
Валентина выпрастываясь из мужниных объ­ятий, принимая игру, подбоченясь, ответила дочери:
— Вот такие мы — бабы. Зачарована этим мужчиной! 
Потом пожаловалась дочери: 
— Ему наша обнова — не нравится.
— Зачем? Я так не говорил! — поправил он.
— Ты же сказал, что носить не будешь.
— Это другое дело!
— Почему?  — поинтересовалась дочь.
— Да я... Мне, видишь ли, боязно как то, в ней ходить... — стал он оправдываться.
—  А чего такого? Сейчас так ходят.
—  Может сверстники твои, а я...
—  Я в городе многих, в таких ярких рубашках видела, даже пожилых.
— А я вот не могу...
Все растерянно замолчали.
— Ну что с ним делать? — попросила Валентина помощи у дочери.
— И я не знаю, — призналась та.
— Да вот что! — восторженно вскричал Павел. — Давайте из неё картину сделаем?!
— Какую ещё картину? — сдвинула брови жена.
— В рамку и на стену.
— Люди работали, а он раз, и на смарку всё! — вознегодовала она.
— Пускай, мама... — попросила мать Наташа. — Раз папе так хочется. Ведь это ему подарили. Он должен делать с этим что захочет.
— Как это, "что захочет”?
— Нельзя человека обижать, — рассудительно, впервые на равных, не отступила дочь. Мать удивлённо взглянула на неё, и встретив уверенный взгляд махнула рукой.
— Делайте, что хотите, — без интереса бросила она и хотела уйти, но Павел удержал её.
— Не сердитесь. Мне на самом деле, очень нравится. Спасибо вам. Но поймите. Рубахой я это носить не смогу, как говорят «не в моём стиле», а так, на стене, это чудесное изображение будет каждый день с нами. Радовать нас будет, и... напоминать кой о чём... 
Подумав ещё, он добавил:
—  Рвётся легко и быстро. Соединяется с большим трудом... Главное — сочувствовать, быть родными и близкими, любить друг друга. Это — основное. Можно быть рядом и быть чуждыми, далёкими друг другу. Этого нельзя повторять. Ни в коем случае... — поучительно закончил он, потом подошёл к дочери. — Дай я тебя умница наша поцелую, за доставленную радость.
— Это мама в основном.
Мать перевела обратно на неё:
— Ладно тебе скромничать. Твоя идея. Ты достала ткань, рисунок этот, а я что?..
— Ты шила.
— С тобой опять же, вместе.
Он притянул, обнял обеих.
— Обе вы у меня умницы, хорошие мои.  
— Ну, хватит! — первая взмолилась Валентина.
Кружок распался. Все разошлись в стороны. 
Смотря на рисунок рубашки, он произнёс:
— Мне ту пальму и море, что поразили меня — ничто заменить не может. Они у меня тут, — он слегка пристукнул себя по груди. — Они отпечатались раз и навсегда. Всякая подмена этого, для меня — мёртвая копия.
Растеряные жена и дочь, не сговариваясь, одновременно воскликнули:
— Съезди туда опять!
— Нет, — отмёл он щедрое предложение. — Во-первых, не по нашим средствам такие разъезды. Во-вторых, это как правило, будет разочарованием.
— Почему?
— Потому что чудо не повторяется. Бывает однажды. Раз и навсегда! Или не случается, прозевал, не отозвался. Повторно, как ни ухитряйся, не создавай похожие, подобные условия, — не явится. Тогда разрушишь и первое, что тебе даро̀вано было. Пусть останется со мной то, что было. Этим я теперь живу и сберегая, буду жить, сколько Бог даст.
Уловив согласную паузу, смотря на рисунок рубашки, он произнёс:
— Всё-таки, какое счастье, что была пальма!.. Страшно подумать, что было бы, если бы её и всего происшедшего не было, не случилось... Какую скучную, слепую жизнь тогда бы мы продолжали проживать!..
Поднёс к лицу рубашку, уткнулся в добротное полотно, с удовольствием стал вдыхать, будто на самом деле жадно вбирать в себя свежесть моря и южных растений.
— Спасибо мои родные. Вы мне такую радость доставили! Это изображение будет всё время напоминать мне, да и вам тоже о пальмочке и о великом, непостижимом море... Будет и постоянным предостережением нам, в движении, по бурным волнам нашей жизни.
— Я пойду, поищу в сенях рамку. Кажется, была там, я видела, — с го­товностью предложила Наташа, и не дожидаясь одобрения, выбежала в сени.
Родители постояли в нерешительности. Потом Валентина медленно подошла к Павлу, тихо спросила:
— Ты простил меня?                                                            
— А ты меня? 
— Да.
— И я, да.
Долго, недвижно стоя, молчали.
— Хочешь, мы на следующий год, здесь в доме, новую пальму поставим? — спросила она.
— Не надо. Каждому творению Божьему необходима его родина...
 Она очень осторожно спросила его:
 — Мы снова вместе?.. Ты забудешь всё недоброе?
 — Уже забыл. Ты же не со зла.
 — Нет.
 — Ну а раз так, тогда и говорить об этом не стоит.
 Она открыто, с опаской заглянула ему в глаза. В ответ он, а вслед за ним и она, клятвенно сжали друг другу руки. 
Через минуту, он резко оторвал свои пальцы и решительно объявил:
— Я сейчас, схожу за вещами. Скажи Наталке, чтобы дверь не запирала.



«Творите добро ближнему. Делайте внешнее. А когда оно будет в исправности, то и внутреннее образуется»
.Старец Нектарий (Оптинский)

«Не веру приспособляйте к своей жизни, 
а жизнь приспособляйте к вере».
Архиеп. Серафим (Соболев). 

Непобедимая и непостижимая, и Божественная сило Честнаго 
и Животворящаго Креста, не остави нас грешных.
(Великое повечерие)

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам:  8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) —  интернет-магазин «Зёрна»,  8(495)3745072  —  издательство «Благовест»,8 (964) 583-08-11 –  инт. – магазин «Кириллица».
Для монастырей и приходов, общин... книги  —  безплатны.  Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.
13 июля 2021   Просмотров: 2 417