"ОБВИНЕНИЕ", "НАСТЕНЬКА", "ЗАЗНОСЧИЦА ЗАРАЗЫ"... Из рассказов священника Виктора Кузнецова

«Тьма есть недостаток света. Как только возникает свет, тьма отступает, рассеивается».
(свт. Феофан Затворник ).



Зачем тратиться?

В конце 1991 года, спросил Фёдор знакомого депутата Мособлсовета о договорённом уже инвестировании одного из красивейших мест Подмосковья. Получилось ли решить этот вопрос с богатыми инофирмами, о кредите и финансовой помощи?.. Тот ответил:
—  Понимаешь, всё уже было договорено, обговорено. Но после «путча» всё остановилось.
—  Почему?
—  Потому что они не хотят вкладывать деньги, платить. Считают, что теперь по дешёвке, а то и даром — всё для самих себя возьмут. Зачем им зря тратиться?..

Обвинение

В тех же девяностых годах, в метро, увидев в руках Фёдора молитвослов, подбежал к нему один из неуёмных пассажиров и, тыча пальцем в газету, торжествующе выпалил в лицо: 
—  Вот, почитайте, что у вас в Церкви творится!
—  Что? — недоуменно насторожился Фёдор.
—  То, что Патриарх ваш недавно не только синагогу посетил, но и кабинеты Черномырдина и Ельцина освятил, — главных преступников  кровавых дней октября. Вот вам и «анафема» убийцам…
—  Это недоразумение какое-то… — предположил Фёдор.
—  Ничего подобного! Чёрным по белому напечатано, в официальной газете.
—  Все они теперь «официальные», на самом деле — жёлтые. Никому из них сейчас верить нельзя.
—  Вы не отбрыкивайтесь! Дыма без огня не бывает. Это из новостей о событиях. Факты! Документы. Опровержений вот уже три дня — нет.
—  Ну, ладно. Предположим, что так. Это — частный поступок человека, пусть и очень высокого ранга. Причём здесь сама Церковь? А у вас «президенты» — правильные, хорошие?.. 
—  Ну, это другое дело!..
—  Совсем не другое, а точно такое же. Мы все — немощные, теплохладные люди последних времён, и лидеры наши, попускаются нам, подобные сему.

После этих слов Фёдор быстро зашагал прочь, дабы не искушать себя и непрошенного собеседника никчемной, тупиковой темой. Про себя же подумал, как Господь промыслительно предупреждал нас через Евангелие, говоря: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».   (Мф.  5,16). 

Поэтому и происходит такое, за неблаговидные дела осуждаются людьми не совершители неправды, а Отец наш Небесный! Церковь Его... Вот как страшно!.. Вот, как мы можем навредить, порой и не ведая того. И только что был красноречивый пример этого. Как ответственно нужно совершать свои поступки каждому из нас. Особенно, если ты — член Церкви. Даже мелкий твой проступок разду̀ется до «слона» и повредит Ей. Ибо за всё совершённое тобой судят не столько тебя, сколько Мать-Церковь и Веру нашу!.. 
Это — впечатляющий урок.

Сохранила  жизнь

Уж чего ей только не советовали, чтобы она исторгла из себя зачавшегося ребёнка. Ближайшая подруга подсказала ей:
—  Я прыгала с высоты. Начала с табуретки. Не помогло. Выше забиралась. Тоже не помогло. А вот когда со шкафа сиганула, чуть не разбилась совсем. Вот тогда всё вышло!..
Через неделю, другая отвела её к бабке-знахарке.
Та, мрачно глянув на пришедших, сквозь сизый дым, куримой ею цигарки, выслушала подругу Галины. Удалилась в угол заваленной всяким хламом и мусором комнаты. Долго там копошилась. Принесла два тёмных, покрытых грязной тряпкой, не чистых флакона. Подошла не к просительнице-подруге, а к самой Галине. Ткнула ей оба пузырька с какой-то мутью и хрипло пробасила:
—  На вот, держи! Вначале этот вот выпей, — указала знахарка коричневым от табачного дыма пальцем. — Если не поможет. Тогда из другого, поспрынцуй себе туда, внутрь!..
Глянув мрачно на остолбеневшую Галину, прикрикнула, чтобы вывести её из ступора:
—  Поняла?!.
Галина испуганно, машинально закивала головой, готовая вот-вот расплакаться.
Подруга, вытащив из её сжатых в кулачок пальцев заготовленную крупную денежную ассигнацию, предупредительно сунула в цепкие руки знахарки. Вывела Галину за дверь.
Как дошла до дома, не помнит. Всю дорогу плакала, ведомая подругой.
Только на следующий день, благо – был выходной, Галина подошла к окну, желая взять с подоконника один из переданных ей бабкой-знахаркой пузырёк. Долго смотрела на них. Взяла первый. Руки дрожали. Подержав в руках, поставила пузырёк обратно на подоконник.
Ещё несколько раз подходила, смотрела на них и внутренне содрогаясь, со страхом и омерзением быстро отходила.
Так прошёл целый день.
Утром, на работе, подлетела к ней подруга, водившая её накануне к знахарке. Подчеркнуто, по-бодрячески улыбаясь, спросила Галину:
—  Ну, как, выпила? Помогло?..
—  Нет.
—  Чего так?! — растерялась в неудовольствии подруга и тут же набросилась. — Не ломайся, дура. Куда тебе с ребёнком в сырой, перенаселённой комуналке. Как ты с маленьким там управляться будешь? Кухня — общая, на десятки людей. Как ты воду будешь греть? Там целая очередь к плите! Туалет — на улице, тоже — общий, холодный. Где ты его мыть, пеленать будешь?.. Не дури! Ты, что ли одна такая? Вон, сколько нас, «попали» и… разрешились. Теперь лёгкие и свободные. И все мужики при нас.
Ободряюще посмеиваясь, она плечом чуть подтолкнула Галину:
—  Давай, давай, не дури!.. Не помрёшь. Способ проверенный…
Подруга убежала споро к своим станкам.
Галина, продолжая работать одной рукой, другой смахивала катящиеся слёзы…
Через три дня опять совпали у них смены и в самом начале работы к ней опять подбежала заботливая подруга. Спросила:
—  Ну, как?.. Сделала?..
Галина, пряча воспалённые от слёз и безсонных ночей глаза, отрицательно помотала головой.
—  Дура! — не выдержала, выругала её подруга. — Сроки то уходят!.. Что будешь делать? Аборт делать, операцию — дороже. Да и это уже упустить можешь.
Испуганно взглянув в сторону своих работающих станков, увидев появившегося там мастера, подруга испуганно убежала туда.
В четвёртый раз, когда снова совпали их смены, подруга опять узнав, что Галина ничего не предприняла в отношении своей беременности, коротко обматерив её одним словом, махнула на неё раздражённо рукой и быстро ушла. Больше уже не подходила и не спрашивала.
В этот же день, вернувшись с работы в свою шестиметровую комнатку. Не отдавая ещё себе отчёта, Галина схватила решительно, ненавистные ей два бабкиных пузырька. Выбежала на улицу. Добежала до мусорки и резко бросила туда пузырьки. Внутренне про себя одобрила свой поступок: «Туда им и дорога!..».
С этого дня заметно отдалилась она от подруг, стала жить отъединённо, сосредоточившись на своём. Решила не прибегать более ни к чему. Оставить ребёнка.
Прислушивалась ежеминутно к происходящему в ней. Полюбила плод легкомыслия и доверчивости своей, плод обмана так огорчавший и раздражавший её доселе.

Подруга, когда убеждала её в плохом, ударила в самое уязвимое. Действительно, то место, где жила Галина, по-нормальному жильём назвать было нельзя. В старом, изношенном доме, продуваемом отовсюду. Где «стены» между комнат-ячеек, были из фанеры, с засыпанной между ними стружкой. Слышимость была идеальной, поэтому все говорили шёпотом.  Во многих ячейках жили семьи, с детьми. Дети часто плакали и тогда более полусотни человек не спали, а проводили ночь в тяжёлой полудрёме. Измотанные до предела днём на работе, скудным питанием, часто бывали от этого разражёнными.

В целом же, несмотря на такое безчеловечное отношение властей к людям, жизнь в коммуналке была доброжелательная. Хотя каждый из большинства проживающих понимал, что так жить всю жизнь — невозможно!.. Заглядывать же мысленно вдаль страшились. Потому, что там, впереди, даже в очень далёкой дали, не виднелось ничего обнадёживающего!.. Даже намёком. Перспективы не было никакой…

И всё же жили! Не травились, не топились, рожали, растили детей… Добрые, весёлые были, намного более, чем потом, последующие, молодые, обезпеченные, сытые и устроенные. Основа была ещё крепкая, корни были ещё живонесущими. Страх Божий ещё не выветрился из людей. Жил в России, в виде охранительной совести.

Эта-то вера в доброту и помощь людей, страх перед совершением смертного греха и удержали Галину, сохранили ей и её ребёнку жизнь.



Как же благодарила она Бога и добрых людей за это!.. 

Особенно при виде печальной судьбы «умеющей жить» бывшей подруги, которая ещё тогда, в давние времена вышла замуж за богатого завмага и оставила работу. Наслаждалась роскошью и безделием, а детей Бог так и не дал. Теперь старая, одряхлевшая, постоянно недовольная и раздражённая, она доживала век свой в одиночестве, хоть и при двух прислугах. 

Эта радость возрастала при приближении к старости. Ярко вспыхивала в ней, она смущалась и недоумевала: «За что мне?..» при ласках, помощи и заботе о ней сына со снохой, и их детьми, её внуками... 

«Надо уметь владеть своим языком. Иметь воздержание в слове. Невоздержанное, необдуманное слово гордого человека может вызвать раздражение. Немощного — соблазнить. Болтливого может привести к осуждению и клевете.

У невоздержанного в слове человека, когда он находится в гневе, всегда сыплются изо рта бесчисленные всякие поношения, укоризны на людей — даже ближних, даже ни в чем неповинных.

Невоздержанный в слове человек, оказавшись в беде, изливает целые потоки ропота и жалоб на всех и на вся. При довольстве, напротив, изливается бесчисленное количество хвастовства, самохвальства, самодовольства и превозношения (…)
Надо внимательно следить за тем, что мы говорим. И о чем говорим. Наше слово должно быть только доброе, только к назиданию, только к прославлению имени Божьего".
Архимандрит  Кирилл (Павлов).

Настенька

Эту историю, во время второй, путинской, предательской войны в Чечне, в зиндане (яме для пленников), поведал учитель-чеченец пленному русскому солдату, которому удалось бежать и возвратиться на Родину.
В середине проклятых девяностых годов ушедшего века, несмотря на развязанную "Ичкерией" войну, её безумные отпрыски не только исподтишка, по ночам, нападали на армейские посты, но и безнаказанно "гуляли" по всей России. Занимались воровством, грабежом, насилием, убийствами... Кроме таких известных преступлений, они часто занимались и своим древним, изощрённым хазарским «ремеслом» — похищением людей. 
Многие годы через Чечню, Дагестан и другие кавказские "республики" тянется скорбный ручей пленников из России и Украины. 
Этому «бизнесу» помогают существовать и скрывают его от широкой огласки верные слуги Израиля — международного центра современной торговли людьми. Лучший «товар» идёт через них. Они распродают рабов по всему миру. Кого на тяжёлые работы, кого «на органы», кого в бордели США, Европы, арабам, в Африку… 
Их отпрыски, совершившие переворот в России и вот уже сто лет правящие и сосущие кровь Её, ведают и торговлей детьми, через установленную теперь по всему миру — ювенальную юстицию. 
Когда началась "война" в Чечне, трагический, людской поток пленников туда не остановился, не прекратился, а преумножился. Не только за счёт захваченных раненных солдат, но и из разорённой, обезображенной невиданной коррупцией и беззаконием России.
Один из обычных затерянных в горах чеченских аулов тоже имел скрытые подвалы, земляные ямы, где содержались хуже, чем в скотских условиях, дармовые рабы, исполняющие тяжёлые работы. 
Хозяин самого большого дома имел пленников больше, чем другие. У него была, и пересыльная тюрьма, так как  он был один из значительных перекупщиков, посредников, в преступном "бизнесе" работорговли.
Через него проходил один из каналов, где сортировался "товар": кого из пленных перепродать здесь соседям, "нужным людям", кого держать за выкуп родственников, кого отдать в тяжёлые работы… Основная часть отправлялась далее на юго-восток, женщины —  в гаремы и притоны Израиля, Турции, Саудовской Аравии...
Многие жители этого жуткого селения, так или иначе соучаствовали в преступном ремесле упыря. Исполняли те или иные обязанности по охране, кормлению бурдой, содержанию пленных в больших зарешёченных ямах. Давно уже были забыты выпас скота по склонам гор и тяжёлый, личный труд на скудной, каменистой пашне. Всем понравилась новая лёгкая жизнь. Молодёжь в большинстве разъехалась, разлетелась буйствовать по большой, безхозной, бесправной России, грабя и насилуя там нещадно. Другие спустились с каменистых гор вниз, в долины, города, выстроенные изгнанными ими русскими. Оставшиеся в горных селениях, успешно «зарабатывали» на войне, её жутких и кровавых реалиях… 
Кое-кто из них запомнил тот мрачный осенний день, когда в аул, вместе с очередной группой пленников, привезли русскую девушку необыкновенной красоты. Запомнили потому, что она была ещё юна, лет семнадцати, статна, белые, как спелая пшеница волосы, были сплетены у неё в толстую косу. Небесной голубизны глаза смотрели на всё стыдливо, но строго. Несмотря на тяжёлые условия пересылки, она выглядела аккуратненькой по мере возможности, ухоженной и чистой. За ней с особенной бдительностью следил приставленный к ней высокий военный чин от  масхадовских бандитов.
Привычный ко всему и всем хозяин пересылки, как увидел пленённую девушку, остолбенел. Глаза плотоядно выкатились из орбит, спала с головы каракулевая папаха, лысая голова и сивая, редкая борода затряслись... Несколько минут он не мог говорить.
—  Настя, — ухмыляясь на реакцию богатого пересыльщика, сообщил военный. Похвалил значительные достоинства узницы. —  Зовут так её, — пояснил он, помогая прийти в себя невменяемому от удивления местному богатею.
—  Да, да... — прокашлялся, оправдываясь за резкость и откровенность своей реакции перед присутствующими, произнёс перекупщик. Тут же, нахмурившись, строго отдал приказ глазевшим на него и на девушку подчинённым:
—  Чего уставились? Ведите всех куда надо!.. 
Спохватившись, уточнил:
—  Её вот, — он указал на девушку, — ведите в основной, большой дом, 
Не мешкая, по-свойски, он схватил за руку военного и повёл его в сторону. Там они начали спорить, торговаться.
—  Не могу я!.. Её там, далеко ждут!.. — махнул рукой за горы военный. — Меня сопровождать особо её, приставили...
Старик-пересыльщик, трясясь, что-то горячо бормотал ему в ответ, уговаривал. Военный был непреклонен:
—  Да мне голову оторвут за неё! Ты знаешь, она сколько сто̀ит?!..
Вечерело. Так, споря, ни о чём не договорившись, они и ушли в большой четырёхэтажный особняк пересыльщика.
Утром. Солнце стояло уже высоко, когда из особняка вышли пересыльщик и военный. Выспавшиеся, обильно насытившиеся и подкрепившиеся вином, они были в более ровном состоянии, но продолжали свой нескончаемый, возбуждённый спор.
Военный чин демонстративно подозвал к себе одного из пробегавших мимо конвоиров, с которыми прибыл. Отдал ему команду о сборах и дальнейшем пути.
Проситель не отставал, усилил свой натиск, цеплялся руками за военного, умолял...
Долго и страстно происходила эта сцена, но почему-то разрешилась в пользу старика.
Военный позвонил кому-то по телефону и, махнув рукой, согласился:
—  Ладно! Давай!.. Меня за оружием, в другое место, за границу посылают. Может, пронесёт?.. Только всё, чтобы наличными было, понял?.. Иначе!..
Они оба ушли обратно в особняк.
Через часа полтора, вышли оттуда ещё более обмякшие, довольные.
Вскоре военный со своими конвоирами и ведомыми ими, измождёнными пленными, ушли далее по горам.
Первое время хитрый старик-пересыльщик не приставал, не тяготил ничем оставшуюся пленницу. Она привольно ходила по окрестностям, в горы, но при бдительном сопровождении двух-трёх спутниц и спутников.
Молодость брала своё и она жадно вдыхала по утрам свежий горный воздух, радовалась лучам щедрого южного солнца, собирала цветы в красивые букеты... Рада была каждому мгновению, дарованному ей Творцом.
Всем встречным, даже недобро насупленным, она беззлобно, приветливо кланялась, желала здоровья и благополучия. Множеству детей, даже тем, кто обзывали её, строили рожи, плевали в неё или бросались камнями, она беззлобно, сочувственно смеясь над их невоспитанностью, протягивала букеты, ласково подзывала, говорила добрые слова. При возможности гладила по нечёсаным головам.
Всех, и старых и малых, она пыталась обласкать своим небесным взором.
Но эта свобода продолжалась чуть более недели. Её перестали выпускать из дома. 
Старый хозяин от "пряничного" метода, перешёл к исполнению своего необузданного желания. Крики, понуждения, грубость, изливались из него, как из грязевого источника.
Весь обрушившийся на неё поток гнусностей она принимала кротко, терпеливо, почти постоянно шепча молитвы и крестясь. Это особенно раздражало старого злодея. Он терял контроль над собой, ругался, бил, кидал в неё что попало. Тихо плача и беззвучно читая молитвы, она смиренно переносила всё.
Доставалось ей и от множества ревнивых жён его. Павшие сами, они злобно пинали её в ту же яму греха, досаждали ей, чем могли, обзывали и били её.
Домогателю пришла в голову мысль о новом способе, чтобы сломать волю Насти. Он нарочно разодел её в красивые одежды, надеясь "добром" получить желаемое. С другой стороны, чтобы вызвать у окружающих ещё большую ненависть и презрение к ней. Но и это она переносила легко, беззлобно.
Тогда мучитель повёл её в отдалённые от села каменоломни, где находилась контролируемая жестокими надсмотрщиками тюрьма для предельно изнурённых узников — вместительные ямы-зинданы.
Он достиг своего. Постоянная, открытая, добрая улыбка мгновенно исчезла с её лица. Безостановочно плача от безсилия помочь страждущим, изнемогающим, сочувствуя бедным узникам, сверкающим гневно в её сторону глазами на исхудалых лицах, она украдкой крестила их и шептала молитвы.
Довольный показанным зрелищем, хозяин привёл её обратно в свой ломящийся от изобилия дом. Оставил на время, "подумать".
Изменений в её поведении не произошло, и старый гаремщик решился на "законный", животный поступок. Как купивший её "владелец", он, не получив в очередной раз добровольного согласия, сильно, жестоко избив её, изнасиловал при помощи двух старших жён.
Свобода пришла к ней нежданным, мученическим путём.
Настенька потеряла рассудок…
Прежде аккуратная, чистенькая и опрятная, теперь непричёсанная, одетая кое-как, остолбенелая, с широко открытыми, застывшими глазами, перейдя разумом в иную, нездешнюю явь, она механически, безостановочно передвигалась, ничего не говорила, шепча одни молитвы и крестясь. 
Стала для всех пугающей, будто воплотившаяся наяву кара Божия, желая привычной им злобы и заслуженной мести. Многие жильцы аула, завидев её ещё издали, в страхе прятались, бежали от неё.
Но и это не изменило изверга, он лишь на время отпустил поводок. Позволил ей опять в сопровождении надсмотрщиц гулять по окрестностям, надеясь, что она восстановится на природе, на воле.
Несмотря на пережитое и на отношение окружающих, Настенька и при таком своём состоянии продолжала оставаться доброй со всеми. Только теперь это было не сознательное и меняющееся в красках поведение, а застывшее, с неподвижной, остолбенелой улыбкой. Это трогало некоторых жителей Богом забытого аула и вызывало у них сочувствие.

Взбесившийся от неутолённой страсти, дикий старик, вновь стал жестоко относиться к Настеньке, не вынося её отрешённой недосягаемости, особенно от её шептания молитв и крестных знамений. Тогда он совершенно терял разум и готов был убить её, загубить свой "дорогой товар". Но ничего сделать с ней не мог, потому что она, прямо на глазах, очень быстро угасала. Перестала есть. Кормили её насильно. Бродила безцельно и все ночи по комнате, шепча молитвы. Сильно худела. Вскоре слегла в жару и быстро скончалась.

Рассвирепевший от жадности, потерявший из-за этого большую сумму денег, сбесившийся от неутолённой похоти перекупщик, в негодовании приказал не хоронить её, а выбросить в пропасть недалеко от аула.



Около месяца после этого, не находя нигде себе места, старый, похотливый тиран, в одну из безсонных ночей, с диким воплем выбежал из дома в погоне за кем-то невидимым. Так, пытаясь схватить что-то или кого-то, он помчался к пропасти, к той, куда приказал сбросить тело бедной девушки, и рухнул в неё.

Вскоре его особняк и многие богатые постройки,  всё хозяйство пришло в упадок. Работники разошлись. Соседи растащили, что смогли. Жёны перегрызлись, передрались между собой, и, оставив самую злую и старую, разбежались кто куда... Тюрьма-узилище перешла в ведение другого упыря из соседнего аула, там таких много, кандидатов в Преисподнюю...

«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. 
Ибо написано:  «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»  
( Рим. 12, 19 ). 

Разносчица  заразы

Среди других прихожан подошла к отцу Никифору на исповедь и Зинаиду. Она с ходу начала привычно трещать, как сорока, выкладывая все последние сплетни про всех окружающих.
Отец Никифор, чуть выждав, устало сказал ей:
—  Слушай, моя драгоценная. Мы же не раз с тобой договаривались о том, что исповедь, это не место для осуждений, перемывания костей и прочего у ближних. Исповедуй свои грехи, а не чужие. Себя вычищай, а не других. Кайся в грехах своих.
—  А я что делаю? — недовольно возмутилась Зинаида.
—  Ты делаешь всё наоборот. Увеличиваешь свои грехи.
—  Это как?
—  А так! Не занимайся здесь осуждением других, а осуждай только себя.
—  Так я это и делаю! — притворно изумилась Зинаида.
—  Нет.
—  Ну, не знаю… К вам как подойдёшь, отец Никифор, так и не рада, всё — не так.
—  Не всё, а именно то, тот метод, каким ты «исповедуешься». Себя же дополнительной грязью пачкаешь и меня искушаешь. Думаешь, приятно слушать твои поклёпы на всех?
—  Так и не слушайте, — горделиво бросила Зинаида и дёрнулась было уйти.
—  Нет, постой, — удержал её за руку отец Никифор. — Я тебе это для того повторяю, чтобы ты, наконец вразумилась. Поняла, что так нельзя вести себя. Ты же не только меня искушаешь, а многих прихожан. Много смуты от тебя. Люди жалуются.
—  Кто? Кто «жалуется», а ну скажите?! — воинственно, чуть ли ни на весь храм вскричала Зинаида.
—  Успокойся. И прекрати свои «штучки». Не первый раз. Все уже привыкли. Не надейся, никто не бросится разрывать меня на части. Ты лучше о себе подумай. Ведь нельзя же так из раза в раз. Ты почему о себе не тревожишься? Не боишься смертного часа? Он может в любой час настать. С чем на Суд-то пойдёшь? С ворохом сплетен?.. Заканчивай ты это. Становись как положено, верующей, имеющей страх Божий прихожанкой.
—  А я что?
—  Да то. Угомонись. И людей не «заводи». Сколько можно?
Зинаида чуть помолчала, но ответом было из её «репертуара»:
—  Зря я к вам подошла! — с досадой, гневно бросила она в лицо священнику и добавила совсем негожее. — Вы же придираст.
—  Кто, кто?!.. — не поняв, переспросил  отец Никифор.
—  Придираст! Всё время придираетесь.
—  Это кто меня так назвал?
—  Я! — вскинула подбородок Зинаида.
—  А, это ещё ничего. Но «Я» — всего лишь последняя буква в большевистском алфавите. Её в славянском алфавите и не было никогда. Это марксисты-сатанисты после семнадцатого года её туда вставили…
—  Много умничаете, а толку-то что? Другие поумнее вас, слушают меня и ничего плохого не говорят, — оборвала священника Зинаида.
—  Так, а зачем ты тогда ко мне подошла? Вон, ещё два священника исповедуют.
—  Думала, вы другим хоть немного стали. А вы!.. — Зинаида безнадёжно махнула рукой.
—  Жаль, что ты бегаешь по всем, ближним и дальним батюшкам, и нигде не обретаешь пристанища. Священники, у которых ты — залётная, конечно, не знают тебя, и не имеют за тебя ответственности особой, как мы. Того храма, где ты крестилась, венчалась, крестила своих детей, «развенчивалась»... С тех, дальних священников, меньший спрос, чем с нас за тебя. Вот от этого и лёгкость с ними. Угнездись ты, наконец. Остановись. Определи себе кого-то одного. И у него исповедуйся, советуйся, получай благословения на свои дела… Начни кого-то слушаться, а не бегать, сравнивать и потом «обсуждать» с другими то одного, то другого священника. Это большой грех! Сильное, разрушительное искушение, вред ты этим приносишь себе и людям!..
—  С вами, что ли, мне советоваться-то?...
—  Не со мной, так с другим с кем из наших священников. Тебе же самой легче будет.
—  Это чем?
—  Тем, что не раз в полгода, а то и более, пока ты, чуть ли не весь областной круг священников обойдёшь, а регулярно исповедоваться будешь, тогда кто-то из нас сможет с тобой чего-то разумного достигнуть, — терпеливо продолжал вразумлять её отец Никифор.
—  А что тут плохого, по другим ходить? Многих священников слушать?
—  Если бы слушать! Так ты же, жалобщица наша, никого не слушаешь и ничего не исполняешь. Да ещё кому попало всякий мусор словесный, всё что взбредёт тебе от лукавого, разносчицей духовной заразы являешься.  
—  Ну и что дальше?
—  Да то! — потерял терпение и решился на резкие образы священник, чтобы донести желаемое до непонятливой, а скорее не желающей понять прихожанки. Спросил Зинаиду:
—  Как называется женщина, которая открывает сокровенные места своего тела то одному, то другому?
Зинаида молчит.
—  А как тогда назвать ту, которая открывает сокровенное про людей, то одному, то другому? Если бы только священникам на исповеди, а то ведь всем, кому попало!..
Зинаида молчит.
—  Вот и ты, «правдистка» наша. Ходишь и изливаешь повсюду раздоры налево-направо, так, походя. И здесь вот… Зная при этом, что в очередной раз всё закончится пустотой. Главная задача — «выговориться», излиться, а не получить пользу и благое изменение. Других обливаешь и думаешь при этом, что какое-то благо делаешь?.. Нет, хлопотунья ты наша, только зло! И для себя и для окружающих. Бациллы зла производишь и разносишь. Остановись, вразумись, пока не поздно.
Ничего не ответив, Зинаида почти побежала от священника. 



Отец Никифор послал ей вдогонку предупреждение:
—  Учти. В церкви никакие бесы и недруги ничего тебе сделать не смогут. Здесь защита есть — Спаситель. А вот оторвавшись от неё, вне её — защиты нет. Там, на улице — их полная, подлая воля и победа. Лишат тогда полностью разума. Разорвут шакалы, как ягнят, заманенных далеко от пастухов. Покайся, как положено. Восстановись, вернись, пока не поздно! Иначе пропадёшь!..
Приняла она сказанное священником или нет, кто знает. Изменится она, себе на пользу — пока не ведомо…
Дай- то Бог!
Помолимся о ней, горемычной.

«Удержи язык твой от зла, и уста твои. Уклонися от зла, и сотвори благо: взыщи мира, и пожени и ».
(Пс. 33,12). 

Цена  благотворительности

Одна верующая женщина посоветовала отцу Фёдору больше не мучиться, не изыскивать средств для содержания воскресной школы и других благотворительных дел, потому что: "У нас в селе две партии. Одна считает, что это вы делаете для того, чтобы вам выдвинуться в депутаты. Другая мнит, что вы таким образом "вкладываете" свои бешеные деньги, которых у вас столько, что вы не знаете, что с ними делать". 

Горько усмехнувшись, старый священник успокоил сочувствующую:

—  Да, мне только ещё «депутатом» необходимо стать… Придумают же! Недаром говорится, что «язык  без костей», и самое смертоносное орудие… Теперь неудивительно такое слышать. Потому что я ежедневно сталкиваюсь с подобным. Всё, за что бы я не взялся полезного сделать, везде наталкиваюсь на такое вот отношение от соплеменников, «православных». 

При случае, когда надо что-нибудь для церкви, общего, дома Божия, — дерут с пастыря "родные россияне" по три шкуры, за любую ерундовину. Там, где цена 1 тысяча, заламывают — 5-6. Там, где 5 тысяч — 30 тысяч… Вот такая вывернутая психология у нашего "мужика" на благодеяния и благодетелей. На церковь, в верности которой они ежедневно клянутся, не ходя в неё. Не помогая её восстанавливать. Сдирая «с мясом» за всякую мелочь. 

Вот почему такое положение плачевное с малым присутствием прихожан при службах, с восстановлением церквей и приходской жизни… да и вокруг, в стране, в семьях… Как результат сего — повальные; пьянка, ругань, непослушание родителям, раздоры, разводы, аборты и… наше вымирание…
  
Отпуская народ...

С крестом отпускаю народ от обедни. 
Ну вот — приложился и самый последний. 
Крестом осеняю застывших поклонно. 
Как трудно уйти мне сегодня с амвона...
Как будто течет все людская чреда, 
а в ней что ни взгляд, то — беда иль нужда. 
Как будто прочитана горькая книга, 
где ты не познал радослезного мига... 
Как мало счастливых я знаю в приходе... 
Во счастье-то в храмы немногие ходят... 
Хоть что оно, счастье-то, если без Бога?! 
Игрушка-пустышка. Убого, убого... 
Какая же стужа прошлась по народу! 
Как будто за окнами времечко года — 
не лето зелёное... Белая мгла.
морозным дыханьем меня обожгла... 
И, стоя с крестом на амвоне под нею, 
одно ощущаю: седею, седею...
Прот. Вячеслав Шапошников. 

"Любовь к себе уничтожает любовь к ближнему".
 прп. Паисий Святогорец.
 
Против  уныния

«Вспоминается эпизод из жизни преподобного Серафима Саровского. "Го­воря вообще о будущем и о всеобщей слабости к концу рода человеческого, особенно же о нашей женской-то немощи, не приказывал батюшка изнурять себя непосильными ныне подвигами поста по древнему обычаю; батюшка велел бо­лее всего бояться, бегать как от огня и хранить­ся от главнейшего — уныния. "Нет хуже греха, матушка, и ничего нет ужаснее и пагубнее духа уныния!" — говорил батюшка Серафим, поче­му и приказывал всегда быть не только сытой и кушать вволю, но и на труды брать с собою хле­ба. 

"В кармашек-то свой и положи кусочек, — говорил он, — устанешь, умаешься — не уны­вай, а хлебца-то и покушай, да опять за труды!" Даже на ночь под подушку приказывал он класть хлеба. "Найдёт на тебя уныние, да раздумье, матушка, — говорил о. Серафим, — а вы хле­бушка-то выньте, да и кушайте, уныние-то и пройдет, хлебушек-то и погонит его, и сон после труда вам хороший даст он, матушка!". Поэто­му батюшка строго воспрещал когда-либо и кому-либо отказывать в хлебе».
(Из кн. «Дивеевская обитель»).

+     +     +
Русь моя, Россия, дом, земля и матерь!
Ты для новобрачного — свадебная скатерть,
Для младенца — колыбель, для юного — хмель, 
Для скитальца — посох, пристань и постель, 
Для пахаря — поле, для рыбаря — море, 
Для друга — надежда, для недруга — горе,
Для кормщика — парус, для воина — меч, 
Для книжника — книга, для пророка — речь, 
Для молотобойца — молот и сила, 
Для живых — отцовский кров,
для мертвых — могила,
Для сердца сыновьего — негасимый свет.
Нет тебя прекрасней и желанней нет.
Разве даром уголь твоего глагола
Рдяным жаром вспыхнул под пятой монгола?
Разве горький Игорь, смертью смерть поправ,
Твой не красил кровью багряный рукав?
Разве киноварный плащ с плеча Рублева
На ветру широком не полощет снова?
Как душе — дыханье, руке — рукоять.
Хоть бы в пропасть кинуться — тебя отстоять.
1941—1944
Арсений Тарковский



«Не веру приспособляйте к своей жизни, 
а жизнь приспособляйте к вере».
Архиеп. Серафим (Соболев). 
20 февраля 2024 Просмотров: 4 127