С 5 авг. 1937 по 11 фев. 1939 провёл в тюрьмах Пятигорска, Ставрополя. Оттуда он вышел на волю благодаря странному порыву следователя, ожидавшего со дня на день своего ареста и взявшего с журналиста слово, что тот напишет книгу о людях в советской тюрьме. Он даже выдал ему «чистые» документы и объяснил как себя вести, чтобы не попасть в застенки вновь.

Личная жизнь его была разрушена – жена отказалась от него. Брата – расстреляли в лагере. Только мать обрадовалась его возвращению. Её чудом не выселили из квартиры и не отправили на лесоповал.

В войну оказался в оккупированной немцами зоне; работал в разных русских органах периодической печати. Не воевал ни в каких частях, ни на чьей стороне.

После разгрома Германии с матерью-старушкой перебрался в Италию, где за ним охотился НКВД. Оттуда в 1949 переехал в Аргентину.

Сотрудничал в нескольких русских периодических изданиях; другие издательства перепечатывали его статьи и рассказы. Работал корректором в издательстве Никифора Аввакумовича Чоловского «Сеятель». Устраивал литературные вечера. Оживлял, придавал смысл, направление русской эмиграции в далёкой от России стране, на другой стороне земли.

Бойков Михаил Матвеевич

«ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ»

«Кто не был в тюрьме, тот не знает, что такое — государство».

Л. Толстой.

«Битьё определяет сознание».

Из тюремных пословиц.

ОТ АВТОРА

Я один из бывших счастливейших граждан Советскою Союза.

В самые страшные годы большевизма я сидел в самых страшных тюремных камерах и выбрался оттуда сохранив голову на плечах и не лишившись разума. Меня заставили пройти весь кошмарный путь "большого конвейера" пыток НКВД от кабинета следователя до камеры смертников, но от пули в затылок мне удалось увернуться. Ну, разве я не счастливец?

Более тысячи заключенных и десятки палачей видел я в тюрьмах и у каждого из них была трагическая судьба, непохожая на судьбы соседей по тюремной камере и следовательскому кабинету.

Эти люди мирно беседовали со мной и пытали меня, раскрывали передо мною свои души и влезали в мою. Только в тюрьме я понял, что представляет собой советская власть и узнал, как можно человека превратить в тряпку и заставить его сознаваться в тягчайших преступлениях, о которых он даже никогда не думал.

В тюрьме я увидел, как много врагов у нынешней власти и убедился, что она должна быть и будет уничтожена, что безбожное и бесчеловечное не может существовать долго. Разве я не счастливец?

Полтора десятка лет, с большими перерывами, я писал книгу об этом. Я даю только факты, описывая то, что видел, слышал и чувствовал. Моя книга это серия зарисовок советской тюрьмы и её обитателей, это фотографии без ретуши. Для них мне не потребовалось ни чёрной, ни белой краски. Перед вами советская тюрьма, как она есть, а выводы делайте сами.

Многие не захотят поверить моей книге, как не хотели верить правдивым документам о коммунизме на протяжении десятков лет. Горькая и страшная правда многих отталкивает от себя. Приятней и удобнее верить сказочникам о "советском рае", людям типа Ильи Эренбурга. Не верящим мне, я могу сказать только следующей: «Пока не поздно, подумайте о коммунизме не чужой, а своей головой. Подумайте серьёзно, что через несколько лет, с вами могут делать то, что в своё время делали со мной в советской тюрьме. И вас тоже превратят в "счастливых советских граждан".

М. Бойков.

Книга Михаила Бойкова

Ирина Лежава

«У всех народов есть закон и правда, только на Руси их нет.

Во всём свете есть защита от злых и милосердие, только на Руси не милуют невинных и праведных людей».

(Святитель Филипп, игумен Соловецкий. 1568.).

Дело было так. В день города в Ставропольском музее-заповеднике открылась «историко-познавательная» выставка «Тайны средневековья». Экспозиция, как говорилось в приглашении, «представляет собой удивительную гармонию уникальных коллекционных экспонатов, скрупулезно отобранных её автором В. Л. Владимировым…»

Надо отдать ему должное — с чувством юмора у него всё в порядке. Ибо приурочить выставку разнообразнейших пыточных орудий к юбилею родного города не каждый догадается. Чего тут только не было — и дыба вертикальная, на которой подвешивали за вывернутые руки осуждённого, и дыба-«ложе», на которой палач растягивал жертву так, что у него отрывались конечности, и крюк, на который подвешивали за ребра… Был тут и знаменитый кол с насаженным на него страдальцем — в России ведь до Елизаветы Петровны всё ещё сажали на кол. Впечатлило и колесовательное орудие, на нём свисало то, что осталось от человека после этого вида казни… Музейщики «постарались», и расчлененное чучело обмазанное «кровью», с искаженным от боли и ужаса лицом, выпученными в смертной муке глазами – врезалось в память навеки.

Стоявший возле меня впечатлительный одиннадцатилетний посетитель с сестрёнкой бочком-бочком на всякий случай спрятались за моей спиной, и только частое громкое сопение выдавало их чувства. По сравнению со всем этим кошмаром топор, веревка, клетка, куда сажали бунтовщиков, медаль за пьянство из чугуна размером с крышку от канализационного люка, или колодки с кандалами, щипцы для клеймения, розги, которыми порой засекали до смерти — казались гуманнейшими казнями.

А какое разнообразие более мелких пыточных орудий как свидетельство изобретательности человеческого садизма! Щипцы для вырывания груди и кусков тела больше напоминали простые кузнечные клещи. Но над некоторыми искусники потрудились – например, щипцы для вырывания ноздрей украшены головой бородатого черта – рожками служили кончики щипцов. А изысканная ручка у орудия для выкалывания глаз «василиска» выкована в виде этого мифического зверя.

Рисунки узника ГУЛАГа. (Из свободного доступа Интернет).

Были тут и «жабьи лапки» - доска, где растопыренные пальцы фиксировались железными скобами и заговорщиков, государевых изменников пытали, вырывая ногти и постепенно отрезая фаланги пальцев. Были тут и «гишпанские» сапоги, превращавшие кости ног в труху, и козлы для ведьм - заимствованный из Европы станок в виде пирамидки, на которой разрывались гениталии, и «воровской трон» с высокой спинкой и подлокотниками утыканный острыми стальными шипами – после 2 часового сидения плотно прикованный к нему человек подписывал любые протоколы обвинения. И это только небольшая часть пыточных орудий, представленных как «удивительная гармония уникальных коллекционных экспонатов…

Я разглядывала «грабельки», которые зовутся «гишпанская щекотка или когти дьявола», — их ещё Иван Грозный позаимствовал у западных палачей. Для сдирания лоскутьев кожи лентами с лица, живота, ягодиц, спины. О том, как это происходило, можно было посмотреть тут же на старинной гравюре. Только я дочитала, для чего они предназначались, кто-то тихо встал за моей спиной. Это оказался известный краевед и ученый Г. А. Беликов.

— Ну, как, впечатлило? — спросил он меня тихо.

Моё молчание было красноречивее слов.

— Учтите, этими приспособлениями пытали не только в жестокую эпоху средневековья. Такие же орудия благополучно перекочевали и в застенки ХХ века. В 1930-е годы в советских тюрьмах их по полной программе применяли против «врагов народа». Я даже больше скажу – был Институт теломехаников…

— Вы хотели сказать – телемехаников, но тогда телевидения, помнится, ещё не было.

— Я сказал то, что сказал – Институт тело-механиков, — пожилой учёный последнее слово произнёс по складам, — и был он в ведении НКВД, а филиалы были во всех столицах союзных республик. У нас он был в Пятигорске.

— И чему же там учили?

Он пронзительно посмотрел на меня из-под кустистых густых бровей своими глубокими светлыми глазами и предложил пройти в свой кабинет. Подойдя к письменному столу, Герман Алексеевич взял листок, написал на нём несколько строчек и протянул мне со словами:

— Найдите и прочтите книгу этого автора – Михаила Матвеевича Бойкова «Люди советской тюрьмы». Она недавно была второй раз переиздана в Петербурге. Он наш, ставропольский журналист и писатель, терский казак. В 30-е работал в Пятигорске корреспондентом газет «Утро Кавказа» и «Молодой ленинец», в 1937-м прошёл через все круги ада ставропольской внутренней тюрьмы НКВД, весь путь «большого конвейера» пыток от кабинета следователя до камеры смертников... Арестовали его за фельетон «Спортивные спекулянты». В нём сообщалось, что спортивное общество «Динамо», членами которого являются обычно работники НКВД, на своём стадионе в городе Пятигорске по бешеным ценам сдавало в аренду площадки рабочим спортивным коллективам для подготовки значкистов ГТО.

Крайком комсомола признал фельетон правильным. Но его первый секретарь Чернявский был сразу же арестован, как шпион в японской разведки. И потянулась цепочка… дошла и до Михаила Бойкова.

Через два года ему чудом удалось выйти из тюрьмы, его выпустил из застенков следователь, который уже знал о том, что и его должны арестовать – попал под внутреннюю «чистку» чекистских рядов от «ежовщины». Выпустил журналиста с условием, что на свободе бывший арестант напишет книгу о том, каким нечеловеческим мукам подвергают заключенных в советских тюрьмах специально обученные палачи-теломеханики.

Эту книгу он смог издать с большим трудом и очень небольшим тиражом только в 1957 г. в Аргентине, куда его после Отечественной войны забросила судьба. Она стала одним из ярких свидетельств об Архипелаге ГУЛАГ в России. М. М. Бойков так никогда и не оправился от всего перенесённого в тюрьме. Умер он в 1961 г. в Аргентине при очень загадочных обстоятельствах. Есть доказательства, что его отравили.

«Мы проводим эксперименты на живом теле народа...

Не существует в России ни одного дома, где бы мы не убили, так или иначе, отца, мать, дочь, сына, какого-нибудь близкого родственника или друга. Ну что ж? Зато Феликс (Дзержинский) спокойно разгуливает по Москве без всякой охраны, даже ночью...»

(Н. Бухарин. Из письма опублик. во Франции в 1928 г.).

Я последовала совету Германа Алексеевича, прочла книгу М. М. Бойкова, а заодно и то немногое, что о нём известно. Действительно, есть свидетельства, что он был отравлен агентами советских спецслужб. Но прежде чем рассказать об этом трагическом конце, напомню, чем оно было вызвано — публикацией книги «Люди советской тюрьмы».

Если до этого сбежавшие из Соловков арестанты описывали ужасы концлагеря, то М. М. Бойков впервые рассказал о механизме попадания в тюрьму, о том какими методами добивались признательных показаний. При этом он написал о провинциальной тюрьме, а не о Бутырке или Крестах. Он считал, что столичные тюрьмы не типичны для Союза и находятся в привилегированном положении: «Типичными в СССР являются тюрьмы провинциальных городов, вроде ставропольской (областные и краевые), а также районные, называемые «районками». Последние, в сущности, даже не тюрьмы, а склады арестованных, а кормят там ещё хуже, чем ставропольских подследственников».

Двухэтажная главная тюрьма Ставрополя выстроена в начале прошлого столетия. До октябрьской революции количество заключенных в ней никогда не превышало 200 человек. При советской власти её расширили вдвое. В апреле 1938 в ней томилось более 8000 узников». И всё потому, что «сверху» чекистам спускали план по отлавливанию «врагов народа». Поскольку такого количества врагов в стране просто не было, для выполнения плана «брали» и невиновных. Так получилось и с самим автором – он долго не понимал – за что, думал, ошибка. Пытался доказать невиновность. Как сотни и тысячи других таких же несчастных.

Читать об этом людям с чутким сердцем и живым воображением весьма болезненно.

Попасть в 30-е годы в тюрьму можно было запросто. Об этом в книге несколько глав. При этом поражает, как общество системно было пронизано сетью стукачей, которые мгновенно доносили о любом самом безобидном чихе советского гражданина, не говоря уж о «контрреволюционном» слове. Некоторые случаи, описанные М. Бойковым просто анекдотичны и поневоле вызывают смех сквозь слезы.

Могли арестовать за «опасную фамилию». О том, какой уровень культуры и образования был у многих «энкаведистов» свидетельствуют следующие «весёлые» дела. Бродячего лудильщика мучили на «конвейере пыток» 3 месяца. Наконец, он не выдержал: «Хорошо. Ты хочешь, чтобы я был шпион? Пожалуйста. Я буду шпион. Пиши, все буду подписывать». Следователь приготовился записывать «признание»: «Кто тебя завербовал в шпионскую организацию?» Издевательский ответ «шах персидский» преисполнил следователя таким уважением, что тот перешел на «вы». Предоставим слово автору, записавшего диалог со слов самого лудильщика: «Расскажите, где вы познакомились с шахом персидским? – потребовал следователь. В ответ услышал: «В городе Армавире. Шах ко мне домой на самолете прилетал, свои кастрюли лудить привозил...»

И смех, и грех, как говорится.

Можно было «сесть» за чихание на собрании при произнесении имени Ленина – это деяние квалифицировалось как «злостная агитация тоном»; за иностранные марки, которые ценились выше советских. Одного известного в Ставрополе филателиста на этом основании обвинили «в злостной контрреволюции». По тому же обвинению старого библиотекаря из села Петровского приговорили к 8 годам. За запрещённую «полицейскую литературу», к коей с 1931 г. относились «Приключения Шерлока Холмса» К. Дойля, романы Э. Уоллеса и Э. По.

Особенно забавны, если так можно выразиться, «литературные» дела. Например, учитель сельской школы А. Ф. Никодимов, пострадал за Пушкина. Обвинили, как и других его коллег, во вредительстве в системе народного образования. Требовали признаться, кто «главный» вредитель». Учитель назвал первую фамилию, пришедшую в голову — Пушкин. Но следователь даже не знал кто это такой! Он потребовал сознаться, кого этот член союза писателей Пушкин завербовал ещё. Чтобы избежать побоев, арестант назвал Лермонтова, Достоевского, Толстого, Гоголя…

Достоевскому такой сюжет просто не приснился бы!

Отомстили «высоколобым» интеллигентам и за Лермонтова. Это особый случай. Как известно, в Пятигорске особо чтят память поэта. К тому времени был установлен памятник Лермонтову, с эполетами и в офицерском мундире. Из Москвы прислали приказ: «Сбить эполеты с плеч Лермонтова на его памятнике, а мундир переделать в штатский сюртук». Горожане возмутились, стихийно возникло всенародное движение в защиту памятника, в нем участвовали и работники из народного образования. Пятигорцы победили. Однако через 10 лет, в 1937-м, работников пятигорского отдела наробразования стали арестовывать. В обвинительных заключениях по их «делам» о «вредительстве», упоминались эполеты Лермонтова.

Такого рода дутых дел было великое множество. Но были и «настоящие враги» — из коммунистов и комсомольцев, партизан гражданской и ответственных сов.работников, арестованных после отбытия срока концлагерей во 2-ой и даже в 3-ий раз.

Вот отрывок, который наглядно рисует ту эпоху: «Во времена «ежовщины» советские тюрьмы и концлагеря были переполнены невинными. Энкаведисты заявляют, что ими в лагерях якобы производится «перековка» и «переплавка» заключённых и будто бы преступники там превращаются в «сознательных советских граждан…».

Тут на ум поневоле приходит автобиографическая книга Б. Окуджава «Упраздненный театр», написанная незадолго до смерти. В ней описана история его родителей — они были как раз из «настоящих». Его отец, убежденный ленинец, отправил немало «врагов народа» в тюрьмы, а потом и сам попал под каток с тем же клеймом… Судьба этой семьи отражает, как легко было превратиться из власть имущих в контриков (каэров) и лагерную пыль. При этом каэры да и не только они признавались в самых немыслимых преступлениях и обязательно оговаривали большое количество своих знакомых и родственников.

Никто не выдерживал пыток. У самого отца Окуджава последовательно пересажали его жену, братьев, сестру. (Но это не помешало певуну радоваться, вместе со своими единородцами-богоубийцами, когда расстреливали восставших против иудео-кагэбэшного режима, в октябре 1993 году. Тогда этот борец за «толерантность», «гуманист» заявил: «Для меня это был финал детектива. Я наслаждался этим. Я терпеть не мог этих людей, и даже в таком положении, никакой жалости у меня к ним совершенно не было». — ред.)

«Перековка и переплавка» сознания происходила с помощью «большого конвейра» и теломехаников. Этот иезуитский метод дознания состоял в том, что одна пытка сменялась другой. Сперва пытает один теломеханик, потом другой, третий и так без конца: «Меня били по спине, по груди, животу, рукам и ногам. Били плетью, ножкой от стула, шомполом, стальным метром, палкой с гвоздями. Жгли мою кожу раскалёнными иголками, папиросами, паяльной лампой. Потом наливали мне, через воронку во рту, воду и касторку целыми бутылками... Потом поставили на стойку в узкий как гроб шкаф... с шипами. Больше месяца пытали... Потом загоняли под ногти иглы, и били, били до умопомрачения…»

Допросы длились по нескольку суток. Человек превращался в безвольный комок боли, «тряпку». Именно это и было целью – лишить воли, достоинства, чести, заморить голодом. Ну, а дальше — люди, как правило, подписывали любые признания, в надежде на смягчение участи, и… попадали в камеру смертников. Так было и с Бойковым.

Люди сходили с ума от ежеминутного ожидания расстрела. Потом свыкались и становились безразличным ко всему. Однако Бойкова перевели из камеры смертников к уголовникам — он оговорил лишь себя, нужны были «соучастники». Додавить его и должны были уголовники — социально близкий элемент» новой власти. Действительно, коммунисты в первые годы своего правления объявили урок «классово близкими пролетариату» и относились к ним в местах заключения довольно мягко. Пресловутой «блатной романтикой», то есть, по сути, воспеванием уголовщины, была заполнена советская литература времен Троцкого и Луначарского, особенно авторами — выходцами из «Одессы-мамы». Как они «воздействовали» подробно описано в книге М. Бойкова.

«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы.

Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это – поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной».

Патриарх Тихон (Белавин)

Москва. 19.01.1918г.

Надо сказать, что не все сотрудники НКВД могли привыкнуть к роли палачей. И тогда они сами попадали на «конвейер». Бойков рассказал несколько случаев, когда человек шёл служить в органы по убеждениям. Но, попадая на курсы в Институт теломехаников, отказывался применять пытки. Один сломался, когда ему привели на допрос собственного отца, другой – любимую… С ними обходились ещё более безжалостно.

Что же это за «Институт», о котором и доныне никто слыхом не слыхивал. М. Бойкову довелось познакомиться с бывшим «студентом» этого института, который стал «подопытным субъектом»: Дмитрия Бортникова показательно пытали на институтских уроках. «Когда у Бортникова не осталось почти ничего от образа и подобия человеческого, он был брошен в камеру смертников. … Как бывшего энкаведиста, его обыскивали не особенно тщательно. У него сохранился один секретный документ НКВД. Вот что там было напечатано пишущей машинкой:

«Секретно. Копия для учащихся института. Управление НКВД по Северо-Кавказскому краю. Город Пятигорск, 24 апреля 1935 г.

УЧЕБНАЯ ПРОГРАММА ПЯТИГОРСКОГО ТЕЛОМЕХАНИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА

1. Анатомия и физиология человека: теория — 12 учебных часов.

2. Кожные покровы человеческого тела: теория — 4 часа.

3. Нервная система и ее деятельность: теория — 8 часов.

4. Наиболее чувствительные точки человеческого тела: теория — 8 часов, практика — 36 часов.

5. Основы теоретической и практической теломеханики: теория — 6 часов.

6. Начальная работа над подопытным субъектом: практика — 26 часов.

7. Главные методы физического воздействия и их применение: теория — 38 часов, практика — 112 часов.

8. История теломеханики с древнейших времен до наших дней: теория — 22 часа.

9. Новейшие теломеханические машины и их действие: теория — 18 часов, практика — 84 часа.

10. Физическая и психическая выносливость человеческого ор¬ганизма: теория — 6 часов, практика — 20 часов.

11. Приведение приговоров в исполнение: теория —8 часов, практика — 42 часа.

Всего учебных часов: теории — 130, практики 320 часов.

Программа рассчитана на 10 месяцев.

Далее стояли подписи:

Начальник Пятигорского теломеханического института: профессор Дрейзин.

Программу утвердил: Начальник Северо-кавказского управления НКВД: майор Дагин.

Ниже печати — подпись: «Утверждаю. Нарком вн. дел Г. Ягода».

Тут и комменитировать-то нечего… ясно: готовили специалистов высшей квалификации! Но Пятигорский теломеханический институт был не единственный в стране. Заключенные, побывавшие на допросах в управлениях и отделах НКВД Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Ростова и других крупных городов, свидетельствовали, что и там имелись подобные «учебные заведения закрытого типа».

И судя по послужным спискам – руководителями в них были чекисты первых лет революции. Это многое объясняет. Имея кровавый опыт с 1918 г. – а из материалов и фотографий, которые давно публикованы – в те годы зверства были даже пострашнее. Во всяком случае, в 30-х не пытали, всовывая в гениталии раскаленные угли и не вырывали живьём грудь…

Пытки стали изощрённее, «цивильнее», но палачи были всё те же. И жажда крови в них нисколько не уменьшилась. Некоторые подлинные имена чекистов в повествовании М. Бойкова упоминаются. Помимо хорошо известных Ягоды и Ежова, названы ещё несколько приметных деятелей НКВД тех лет. Дагин Израиль Яковлевич (1895-1940) - кадровый чекист с гражданской войны, в 1934-1937 начальник управления НКВД по Сев.-Кавказскому краю. Заковский (или Генрих Эрнестович Штубис, 1894-1938), литовец, дезертир Первой мировой войны, в органах ВЧК с 1918 г., позже назначен замом Ежова, отличался зверской жестокостью, о чём ходили легенды в «органах».

Возникает вопрос – для чего власти нужно было уничтожать столько невинного народа, придумывать всех этих шпионов и вредителей? Не все же во власти или в органах были патологическими садистами или параноиками… Какую цель преследовали? А дело в том, что в 1936-м нарком внутренних дел Ежов, по приказу политбюро ЦК партии, начал очередную чистку государства от людей ненадёжных и просто нежелательных для советской власти.

И Сев. Кавказ одним из первых попал в неблагонадежный край, ибо в прошлом здесь часто бунтовали против большевиков. Ведь с 1917 по 1928 г. на Юг России устремились многие несогласные с большевистским режимом. Помнила власть и то, что большинство казачьих станиц выступило в Гражданскую против советской власти.

Начавшаяся затем коллективизация, одной из целей которой было расказачивание, сопровождалась выселением кулаков и середняков в спецпоселения, создаваемые в регионе. В 1931г. пришли эшелоны с переселенцами с Дона. В 1933 пошла вторая волна переселенцев, за ней в 1935 третья. На территории спецзоны люди не обладали гражданскими правами. Управление осуществляли сельские и районные спецкомендатуры НКВД.

Такая была политическая обстановка.

Наступил 1939 г., бывший хозяин Лубянки сам стал «врагом народа». И пошла «зачистка»... Более того, со снятием полубезумного уже Ежова, пившего в конце своей карьеры до беспамятства. Берия получил приказ не только прекратить массовые аресты, но и выпустить тех, чья невиновность была уж слишком очевидной. Так М. Бойков и вышел на волю в феврале 1939 г.

Книга — орудие классовой борьбы. Эту истину хорошо усвоили наши враги. Вот почему, начиная от составления книги и кончая её выдачей читателю, на каждом этапе этого процесса мы имеем попытки вредительских действий...

М. Бойкову повезло, он чудом вырвался из последнего своего застенка — Холодногорска на волю. Но прежде чем туда попасть из камеры смертников, он на последнем допросе узнал, что подписанное им «признание» не утвердила Москва – слишком оно было «фантастическим».

Когда следователь потребовал сделать его «реальным», нервы узника не выдержали, и он набросился на мучителя с кулаками, а заодно и изорвал в клочья «расстрельную фантастику». В наказание его отправили в Холодногорск. Это название ничего не скажет даже местным жителям Ставрополя, ибо нет такого населённого пункта ни на одной карте мира. Там когда-то был фабричный цех и холодильник, где обрабатывали и хранили мороженое мясо, а в конце 30-х содержалось 722 человека.

Оттуда он и вышел на волю благодаря странному порыву следователя, ожидавшего со дня на день своего ареста и взявшего с журналиста слово, что тот напишет книгу о людях в советской тюрьме. Он даже выдал ему «чистые» документы и объяснил как себя вести, чтобы не попасть в застенки вновь.

М. Бойков был так ошеломлён своим спасением, что долго приходил в себя. Личная жизнь его была разрушена – жена отказалась от него. Брата – расстреляли в лагере. Только мать обрадовалась его возвращению. Её чудом не выселили из квартиры и не отправили на лесоповал.

Потом началась война. Кавказ, при поддержки чеченцев, карачаевцев оккупировали немцы. М. Бойков оказался на занятой немцами территории. Его пригласили работать в ставропольской газете «Утро Кавказа», главным редактором которой был назначен вернувшийся незадолго до войны из Соловков писатель Б. Н. Ширяев. Немцы и так называемые «солидаристы» в оккупированных зонах открывали русские газеты.

После разгрома Германии М. М. Бойков с матерью-старушкой перебрался в Италию, где за ним охотился НКВД. Оттуда в 1949-м переехал в Аргентину.

Надо сказать, что в Аргентине к началу 1950-х уже существовала колония русских эмигрантов. В их среду окунулся М. Бойков, приехав в Аргентину. Среди прибывших в 1948 - 1951 гг. были не только эмигранты из Европы, но также советские военнопленные в Германии и политические, не пожелавшие вернуться в советскую Россию. М. Бойков сотрудничал в нескольких русских периодических изданиях; издательства перепечатывали его статьи и рассказы. Устраивал литературные вечера. Он был из тех, кто оживлял, придавал смысл и направление русской эмиграции. Но вскоре его мать разбил паралич, и он год ухаживал за ней в госпитале.

5 ноября 1961 М. М. Бойков умер. Вскрытие подтвердило отравление. Так его «достали» гэбэшники и в далёкой Аргентине, не простили раскрытия тайн, кровавых, сатанинских преступлейний.

М. Бойкова похоронили в Буэнос-Айресе на кладбище «Флорес», но могила не сохранилась, детей он не оставил. Один из эмигрантов сказал, что он был «как горошинка из попавшего в кювет грузовика с горохом, значительная часть которого скатилась в пропасть, а часть рассыпалась на дороге, в поле. Часть растоптали, часть склевали, часть взошла на чужой почве. Он также человек, который не согласился с поговоркой «один в поле не воин» и пошёл в бой, вооружённый одним пером. Его действие, как укус Комара для Дракона, но всё же это чувствительный укус для Дракона, иначе тот не гонялся бы за ним по всему миру. Значимость его трудов неоспорима. За это он и поплатился жизнью».

Одна из горошин, попавших на чужбину.

Нам остаётся только одно — не забывать мучеников той жестокой эпохи, и не оправдывать её издержками индустриализации и коллективизации — слишком дорогая цена была за это заплачена…

По обе стороны тюремной решётки

Сюжет книги М. Бойкова очень прост: молодой журналист попадает по вздорному политическому обвинению в тюрьму, испытывает сам ужасы тогдашнего застенка НКВД, описывает страшные судьбы множества своих собратьев по несчастью, переполнявших тогдашние камеры, их ужасные мучения, кончавшиеся гибелью большинства. Указаны точные приметы места: Северный Кавказ, следственные изоляторы в Пятигорске и Ставрополе, а также столь же точные даты пребывания героя в том земном аду — с 5 августа 1937 по 11 февраля 1939 года.

Примечательное время в нашей истории. Назван ряд подлинных имён тогдашних деятелей палаческого ведомства. Однако, данное произведение к жанру мемуаристики не может быть отнесено.

Написано оно много лет спустя после пережитых событий в жизни героя. Книга написана страстно и горячо, читается с неослабевающим интересом.

Герой и в мыслях не имел ничего замышлять против Советской власти, попал в жуткую мясорубку невинной жертвой. Книга написана в предвоенных и первых послевоенных годах, когда эпоха так называемой «ежовщины» не имела никакого публичного истолкования, не говоря уже о научном объяснении на основании подлинных источников.

Николай Иванович Ежов (1895-1940) коммунист с 1917 года, был партийным работником в ЦК ВКП(б), вторым браком женился на распутной одесской еврейке и приобщился к среде тогдашней космополитической богемы (одним из любовников жены был писатель Исаак Бабель, сам тоже из бывших чекистов). С осени 1936 года Ежов был назначен наркомом внутренних дел СССР. Именно ему была поручена жестокая чистка, и мягкий доселе Ежов превратился в подлинного изверга.

Со времен «железного Феликса» (еврея, женатого на еврейке), русофоба с юности, о чём свидетельствуют его опубликованные юношеские дневники, органы ВЧК-ОГПУ-НКВД были переполнены латышами, поляками, кавказцами и особенно евреями, которые быстро и легко усваивали установки Троцкого-Бухарина-Луначарского и прочих «вождей революции» о прирождённой «реакционности» православного русского народа и о России как «тюрьме народов».

В 2006 году в Москве издан научный справочник «Евреи и КГБ», где приведены служебные биографии руководящих сотрудников Лубянки с начала основания этого ведомства. Список долгий, многие русские фамилии (Миронов, Островский и множество иных) были своего рода прикрытиями, а само ведомство к моменту прихода Ежова возглавлял зверский палач Генрих Ягода, родня известного русофоба Янкеля Свердлова (Гаухмана).

Большинство обвиняемых признавались, даже, в совершенно немыслимых вещах. Почему же? Автор безусловен в этом вопросе: людей били, мучили, издевались.

По плану возводились заводы и гидростанции, по плану проводилась и борьба с «врагами народа». А все планы полагалось перевыполнять. Это опробовали уже на недавнем «раскулачивании». Каждой области ведомство Ягоды предписывало, сколько именно им предстоит кулаков выслать в Сибирь, с семьями или без, а сколько — к высшей мере. Так и тут, а план полагалось перевыполнять, да еще строго наказывали исполнителей за нерадивость. И началось...

Вакханалия насилия действовала ужасно не только на жертвы, но и на самих следователей. Это отражено в книге.

Вот измученного долгими издевательствами человека допрашивает новый следователь и спрашивает почему-то о прежнем:

— Какие показания ты давал Островерхову? Расскажи вкратце.

— О моих показаниях спросите у Островерхова, а я ничего не помню.

— Как же я у Островерхова спрошу? Его нету.

— Где же он?

— На вышке прикончили.

Герой книги потрясён, но не менее потрясённым выглядит и новый следователь, он-то хорошо чувствует: чистка ежовских кадров началась, пошла «зачистка»...

Герой книги вышел на волю в примечательный день — 11 февраля 1939 года.

А бывший генеральный комиссар госбезопасности Ежов уже признавался, что был агентом польской, немецкой и японской разведки. Его присных ожидало то же.

Некоторые подлинные имена чекистов в повествовании М. Бойкова упоминаются.

Дагин Израиль Яковлевич (1895-1940) — местечковый еврей из Мелитополя, кадровый чекист с гражданской войны, в 1934-1937 начальник управления НКВД по Северо-Кавказскому краю.

Заковский (настоящее имя Генрих Эрнестович Штубис, 1894-1938), литовец, дезертир Первой мировой войны, в органах ВЧК с 1918 года, в 1938 года назначен заместителем Ежова.

Неоправданно выглядит почтение автора перед так называемыми «абреками», то есть бандитами из числа кавказских горцев, грабивших кого попало. Бойков не дожил до жутких девяностых годов, когда наследники «абреков» получили полную власть на Северном Кавказе и начали повально грабить, изгонять и убивать русских, потомков его родных, друзей и соседей.

С удовлетворением отметим, что данное повествование, основанное на личном и очень горьком опыте автора, начисто лишено так называемой «блатной романтики». Вопрос не простой. Коммунисты-космополиты в первые годы своего правления в России вообще объявили уголовников («урок») якобы «классово близкими пролетариату» и относились к ним в местах заключения довольно мягко, а к классовым врагам — сугубо жестоко. Пресловутой «блатной романтикой», то есть, по сути, воспеванием уголовщины, была заполнена советская литература времен Троцкого и Луначарского, особенно авторами - выходцами из «Одессы-мамы»: Бабелем, Катаевым, Ильфом и Петровым, Погодиным и иными.

Тянулась эта дурная традиция долго.

Сцены подобного рода вполне реалистичны, читать их очень тяжело. Вот одно из описаний: «Особенно изощрялся в издевательствах над заключенными Митька Сатана... Избрав себе очередную жертву, тщеславный и уверенный в том, что он похож на многих знаменитых людей, Митька приставал к ней:

— Эй ты, гнида! А ну, скажи: похожий я на Юлия Цезаря?

Заключенный спешит ответить:

— Похож. Очень похож. Точная копия.

Физиономия Митьки кривится в гримасу.

— Не так отвечаешь, гнида, — цедит он сквозь зубы и приказывает одному из урок: — А ну, Васька, дай ему раза!

Урка охотно исполняет приказание вожака. Удары градом сыплются на голову заключенного. Тот, увертываясь от них, вопит:

— Постойте! Не бейте!.. Как же тебе отвечать?

— Так отвечай: очень похожий, товарищ атаман Сатана».

М. Бойков не только много подметил и описал, но сумел также сделать примечательные обобщения в адской тюремной жизни: «В воровском жаргоне имеются десятки определений битья. «Навешать», значит побить до крови, но не особенно сильно. «Выбить бубну» - это уже посильнее, с потерей зубов или повреждением носа. «Отбивные по ребрам» - избиение с переломом их. «Сыграть в футбол» - бить ногами, «давать по кумполу» - бить по голове, «посадить в кресло» - отбить печень, «вложить на совесть» - избить до полусмерти или искалечить и т. д.».

Таковы были нравы «социально близких» власти «элементов». для коммунистов-интернационалистов и их литературных подпевал.

Теперь-то стало очевидным и научно доказанным, что для тех самых интернационалистов, захвативших власть в России в 1917 году, главным врагом был именно русский народ, его вера и культура. Они пытались уничтожить не только Православие, но и основные ценности духовные. В этой связи весьма показательна судьба творчества замечательного русского поэта Сергея Есенина (1895-1925).

Бойков сохранил в памяти грустную тюремную частушку о безвременно погибшем поэте:

«Нас тоска твоя нынче гложет,

Как тебе, всем нам жить невесело.

Ты дошёл до верёвки, Сережа!..

Или, может тебя повесили?..»

Книга Бойкова ещё раз напомнит нам о печальных событиях в нашей России в несчастном ХХ столетии.

Сергей Семанов.

Пояснение из-за рубежа.

Михаил Бойков в своём роде знаковое явление в русской истории середины ХХ века. Показатель условий своего времени.

В тяжелейшее Смутное время Козьма Минин смог выйти на Вече, сказать слово во всю мощь своих лёгких и собрать ополчение. Князь Дмитрий Пожарский смог повести это ополчение. Ярославцы прислали средства. На площади не оказалось ни энкаведешника, ни кагэбешника, ни сексота, чтобы пристрелить Минина. Никто не дал ему взятку, чтобы бросил затею и отправился на Лазурный Берег. Пожарский был здоровым человеком, «лекаря» ему не потребовалось, никто его не отравил, хотя и попытались убить кинжалом. У ярославцев не имелось ни банка, ни телеграфа, но деньги они переслали, они дошли до нижегородцев, их не разворовали.

Ныне такое стечение обстоятельств почти невозможно; потребуется какое-то сверх-чудо, чтобы современных кандидатов в освободители не убили, не перекупили, не отравили, не шантажировали, не запугали, не опорочили, не совратили, не извратили, не посадили.

М. Бойков жил в других условиях. Он — как горошинка из попавшего в кювет грузовика с горохом, значительная часть которого скатилась в пропасть, а часть рассыпалась на дороге, в поле. Часть растоптали, часть склевали, часть взошла на чужой почве. Он также человек, который не согласился с поговоркой «один в поле не воин» и пошел в бой, вооруженный одним пером. Его действие, как укус Комара для Дракона, но всё же это и Комар, пытавшийся укусить Дракона - за что и поплатился жизнью.

Судьба русского народа в ХХ веке жуткая. Предшествовавшие явления привели к поражению в войне с Японией и «репетиции» революции в 1905. Затем — Первая мировая война и предательство элиты под названием «февральская революция». Далее — работа платных иностранных агентов под названием «октябрьская революция». За ней, вереницей, — гражданская война, голодовка, разруха, преследования, чистки, вышки, стенки, бегство многих.

Война изнутри по ослаблению державы посредством насильственного сокращения русского населения — кому это было нужно? России?

Проводилось плановое, методичное, беспощадное, массовое истребление русских, украинцев и белоруссов, под различными «соусами»: расказачивание, раскулачивание, коллективизация, борьба с классово чуждыми элементами, с белогвардейцами, с контрреволюционерами и т.д. Уничтожали в первую очередь самых здоровых, дееспособных, молодых, экономически независимых или состоятельных, мыслящих, подготовленных, честных.

Миллионы попали за границу, где часть осмыслила произошедшее, изменила своё мышление; но не все. Во всяком случае, их труд, способности, таланты, гены, дети и внуки пошли на пользу странам их пребывания, а не России. Кто-нибудь посчитал убытки от потери человеческого ресурса?

Сколько нормальных мужчин, годных для гражданской и военной службы, «ухлопали» на один Беломорканал, замерзающий зимой? Людей, отнюдь не опасных террористов, держали в тяжелейших условиях. Под бой литавр неумолкающей пропаганды о достижениях социализма и о счастливой жизни.

Сталин с КПСС вели страну и войну безобразным, преступным образом. Об империалистическом окружении кричали годами, а подготовится к этой войне не сумели, делали это уже в ходе самой войны, авральными темпами (с дополнительным надрывом, ошибками и потерями). И это при «плановой» экономике и безошибочной «науке» диалектического материализма, подкрепленного историческим материализмом.

Как назвать, если не преступной, посылку войск в Финляндию зимой, в летней форме, без горячей еды, определяя одну, замерзшую как камень, буханку хлеба на трёх солдат? Или посылку войск на фронт без оружия, против лавины новеньких немецких танков? «Работу» заградотрядов НКВД в тылу? В итоге фронт прошёл не вдоль границы, как при без конца очерняемом Николае 2, а от предместий Ленинграда до предместий Москвы, до Волги и Кавказа.

Как следствие — другой итог: Россия, имевшая многих так называемых «союзников», потеряла в разы больше людей, чем Германия. Суворов бы такого не допустил, он своих «чудо-богатырей» берёг.

В конце войны вновь миллионы русских оказались вне её пределов. Опять рассыпался «горох». Тех, кого смогли сразу схватить, «забирали». Другие вернулись добровольно, по той или иной причине. Третьи возвращения на «любящую» Родину боялись больше смерти (и кончали самоубийством). Четвёртых подло, предательски выдали западные «демократии».

И всё же некоторые уцелели. Эти, пятые, растеклись по всей планете, в том или ином качестве. С той или иной судьбой. Неискушённые и наивные обыватели как на духу рассказывали всё, что знали про СССР, американцам, работавшим с американскими спецслужбами (и думали, что помогают бороться с коммунизмом!).

Иногда эмигранты не выдерживали накопившихся мучений. Спасшись от КГБ и ГУЛага, от СС и Освенцима, от «демократий», Лиенца и Дахау, потеряв семьи, с надорванным здоровьем и нервами, попав на благополучный Запад, не справлялись и заболевали душевно. Попадали в психиатрические больницы, где над ними проводили различные эксперименты...

Тех, кого подозревали в принадлежности к КГБ, после всевозможных опытов убивали. А действительных перебежчиков привечали и охраняли...

Но были воины-одиночки, их встречалось немало, каждый делал, что мог и как мог. Григорий Климов, написавший «Берлинский Кремль», Б. Ширяев - «Неугасимая лампада», Краснов - «Ди-Пи в Италии»...

«Свобода слова» издревле являлась мифом, и попытки отстаивать её вопреки чувству самосохранения требуют отваги.

К таким воинам-одиночкам относился и журналист Михаил Бойков. Его брату не повезло — расстреляли. После разгрома Германии с матерью-старушкой перебрался в Италию, где за ним охотился НКВД. Оттуда в 1949 переехал в Аргентину.

На роль Минина он не претендовал, был скромным летописцем, свидетелем своего время. Проповедовал любовь к дорогой Родине. Никто ему не мешал, кроме горячо любимой Отчизны. Она его «достала», даже в Буэнос-Айресе. Материнской любви она (вернее, её власти) и тут не проявила.

Его мать разбил паралич, и он 11 месяцев ухаживал за ней.

5 ноября 1961 знакомая поэтесса нашла его уже окоченевшее тело. Он успел написать записку, указывая, что к нему приходил некий субъект, представившийся как поклонник его произведений, и от выпитых напитков ему стало плохо. Вскрытие подтвердило отравление.

В старые времена, в России, великий Минин уцелел; при современной технологии маленького Бойкова «достали» в далёкой Аргентине...

М. Бойкова похоронили в Буэнос-Айресе на кладбище «Флорес», но могила вряд ли сохранилась. Его мать умерла вскоре после него. При такой исковерканной жизни детей не оставил. В «Красную книгу» семью Бойковых никто не заносил, но весь род «успешно исчез», как и миллионы других».

Н. Чоловский. («Сеятель», № 102, декабрь 1961).

В Русской библиотеке Буэнос-Айреса имеются следующие книги М. Бойкова: «Партизаны холодной войны», изд. «Наша Страна», Буэнос-Айрес, 1955; «Рука майора Громова», изд. «Наша Страна», Буэнос-Айрес, 1956; «Бродячие мертвецы», изд. «Русское Слово», Буэнос-Айрес, 1956; «Люди Советской тюрьмы», изд. «Сеятель», Буэнос-Айрес, 1957; «Сокровище сердец. Рассказы и очерки», изд. Русского центра Фордгамского университета, Нью-Йорк, 1953.

На обложке «Люди Советской тюрьмы» упоминаются и другие произведения М. Бойкова: «Степной атаман», 1954; «Русская честь», «Горькая родина», «Рассказы о чудесном», «Сердце Кавказа», «Печатать запрещено!», «Суслики с билетами», «Следы преступлений», «Литература в кавычках».

В его книге есть истории потрясающие, как «Женька червонец» — дали бы вырасти этому пареньку, определили бы в художественное училище, и у России появился бы выдающийся художник, а так — лишь тощий трупик, сгнивший в какой-то братской могиле. Какая польза стране, пролетариату и социализму!

Почтим же память тех, кому не дозволили следовать стопам Минина и Пожарского.

http://www.rv.ru/content.php3?id=8521

(Фотографии и тексты из свободного доступа Интернет).

+ + +

Священник Виктор Кузнецов

«Мученики нашего времени»

Мученики и исповедники

Ноябрь.

4-я часть.

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) — издат. «Зёрна», 8 (495) 374-50-72 — издат. «Благовест», 8 (964) 583-08-11 – маг. «Кириллица».

Для монастырей и приходов, общин, паломнических групп... книги — безплатны. Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.

10 ноября 2024 Просмотров: 2 484