Василий Иванович Белов родился в деревне Тимониха Вологодской области. Его отец, Иван Федорович, погиб на войне, и матери будущего писателя, Анфисе Ивановне, пришлось растить детей в одиночку. Этот сложный период своей жизни писатель воссоздаст в воспоминаниях «Невозвратные годы».

После окончания школы Белов освоил рабочие специальности слесаря, электромонтера, моториста... Писательством он увлёкся во время службы в армии, после которой он поступил в Литературный институт. Впоследствии Белов вспоминал: «Писателем я стал не из удовольствия, а по необходимости, слишком накипело на сердце, молчать стало невтерпеж, горечь душила». С 1964 года писатель постоянно живёт в Вологде, сохраняя тесные связи со своей малой родиной – деревней Тимониха.

С самого начала творчества Василия Белова волновала трудная и нередко безпросветная судьба русской деревни. Писательская известность пришла к нему после издания повести «Привычное дело» (1966), герой которой крестьянин Иван Африканович Дрынов воспринимается как пример терпения и выживания: «Делать было нечего, надо было жить». Несколько лет спустя появились «Плотницкие рассказы» (1968), в которых много лиризма в описании крестьянской жизни.

Большую роль в беловском творчестве сыграла книга «Лад. Очерки о народной эстетике» (1982), ставшая примером глубокого осмысления традиционного крестьянского быта Севера России. Созвучна стилистике «Лада» и близка ей по тематике «Повседневная жизнь русского Севера» (2000). В 1970-1990-ые годы Белов увлекается крупными литературными формами, создав историческую дилогию («Кануны», «Год великого перелома») о судьбах России в период безжалостной коллективизации. Таковы важнейшие беловские тексты.

Кроме этого, он является автором достаточно большого количества публицистических статей. Писатель активно стал заниматься публицистикой в 1990-ые годы. В 1998 году, внося дополнения в автобиографию, писатель написал: «За восемь лет реформ деревня Тимониха практически вся вымерла, что и обусловило моё активное участие в публицистике». Писатель пытается достучаться до душ своих современников публицистикой.

Например, его очень волнуют проблемы сохранения русского языка и засилья в нём «иностранщины». Образцы русского литературного языка, по Белову, имеются не только в русской классической литературе, но и в трудах деятелей Православия. Так, В. И. Белов пишет в своей статье «Спасём язык – спасём и Россию» (2011): «Нельзя делить культуру на культуру Пушкина и культуру Игнатия Брянчанинова. Конечно, они и сами в своём роде хороши. Но у них один источник. Этот источник – русский народ и Православие».

Тема духовности и религии играет важную роль в беловских исторических хрониках «Кануны» (1972-1984) и «Год великого перелома» (1989-1991). Здесь авторская позиция близка взглядам персонажа — священника о. Иринея, который считает, что в утрате духовности и религиозной веры во многом была виновна русская интеллигенция, пытавшаяся жить «по совести», но вне веры, а вне Бога жизнь не имеет смысла.

Революция в вышеупомянутых исторических хрониках трактуется писателем как антихристианство, разгул адских сил: «Бесы всё больше и больше входили в раж», да и гипотеза классовой борьбы кажется Белову идеологической выдумкой, скрывающей иные цели. Например, доктор Преображенский (персонаж «Года великого перелома») утверждает: «Эта борьба отнюдь не классовая. Скорее, национальная, а может, и религиозная. Нас разделяют и властвуют...»

В. И. Белов обращается к Православию не только в своём творчестве. Без Православия писатель уже не мыслит свою жизнь. В своё время, на свои средства он восстановил заброшенную и разрушившуюся церковь Николая Угодника в родном селе. Белов неоднократно посещал Валаам, Святой Афон. В 2002 году Русская Православная Церковь наградила Василия Белова орденом прп. Сергия Радонежского III степени, а в 2007 – II степени. При получении первой из наград В. И. Белов, в частности, сказал: «Слава Богу, что я, грешный человек, каждый день молюсь. Утром и вечером. Меня спасают слова молитвы православной, особенно молитвы Святому Духу-Утешителю».

В своих интервью Василий Белов говорит: «Я долгое время был атеистом. Мне и сейчас, конечно, далеко до полноты христианского понимания и всепрощения, но стремлюсь к православной вере. (...) Вера – это серьёзное дело... И её никакими знаниями не обретёшь. Может, даже наоборот. О ней и говорить много нельзя. Но только придя к ней, начинаешь многого стыдиться в своём прошлом. Стыдиться иных поступков и даже собственных произведений.

То ли я написал, что надо человеку? Что надо народу? Вот это меня и мучает. А пока наш народ не обретёт Бога в душе своей, до тех пор не вернётся и наш русский лад. А как трудно пробуждаться после атеистического холода, как тянет многих в фальшь сектантства или ещё куда...(...) Сколько нам отпущено жить – никто не знает... Но жить всё равно придётся, и жить по-человечески. Вернее, по-божески...»

Больше, чем русский

Максим Васюнов.

В то утро мы записывали воспоминания о Василии Шукшине кинооператора Анатолия Заболоцкого. Всё происходило у ВГИКа, около памятника известным кинематографистам – Шпаликову, Тарковскому и собственно Шукшину. Заболоцкий был расстроен – с самого начала ему эта скульптура не нравилась: «Здесь героизирован Тарковский и совершенно принижен Шукшин: это же быдло сидит, с бычком, в кепке. Он никогда таким не был. Он был интеллектуальнее, чем Андрей».

Уже в машине, после записи, пытаясь как-то успокоить Анатолия Дмитриевича, я перевел тему.

Заболоцкий не пожалел подарить мне большую иллюстрированную книгу Белова. С тех пор проза Василия Ивановича для меня – колодец: посмотришь в него, а там живая Россия, сёла, поля, мельницы, часовни… Смыслы.

Из тени соцреализма, «деревенская» проза вышла в середине XX века, когда русская литература уже переставала быть русской, потому что теряла почву под ногами, теряла язык, на котором говорила Россия.

Русский язык терял Бога – советская пропаганда готовилась праздновать победу. Хрущёв спал и видел «по телевизеру последнего попа». Но тут появились сначала очерки журналистов о жизни на селе – не отчёты о сборе урожаев, а именно очерки о крестьянской жизни. Потом – первые рассказы. И вот в мире заговорили о новой волне в русской культуре – о «деревенщиках».

Абрамов, Распутин, Белов, Астафьев, Шукшин… Их книги начали активно издавать, по ним стали делать экранизации. Чем можно объяснить такую популярность прозы, рассказывающей не о космосе, не о Карибском кризисе, не о войнах, а о деревенских старушках, мужаках и мужичишках, о коровках и козочках, о часовенках и банях?

Всё просто: говоря о земле, «деревенщики» на самом деле говорили о Небе. Для советского времени это было откровением. Необычно. Ново. А главное – пронзительно. Эта литература пронзала пафосный налёт пропаганды. «Деревенщики» снова вернули на страницы журналов и книг не советских, а русских людей. Но главное – «деревенские» прозаики вернули России язык, а русской культуре – Бога. И кому-кому, а Белову мы точно обязаны этим новым расСВЕТОМ!

Его книги стали тихой проповедью для тысяч советских людей. Его слово несло в себе благодатный огонь, который ласкал уставшие от бестолкового строительства коммунизма души.

Вот лишь один отрывок, для того чтобы всё всем стало понятно. Это из рассказа «Холмы», одной из жемчужин русской литературы. Герой рассказа пробудился от «щемящей тревоги». Накануне к нему пришло ощущение необратимости: он полжизни прожил, а так и не понял: «откуда он взялся, и что значит всё это?» И вот мужик идёт гулять по родной деревне:

«Он вышел на крутой и зелёный холмик, огибаемый голубой озёрной подковой. Купол церкви плыл в небе, плыл в редких белых облаках, плыл и всё не мог уплыть. Пчёлы тихо жужжали над купами верб. Внизу от ветра и солнца мерцало озеро, голубизна, пронизанная лучами, темнела, дробилась в своём бесконечном изменении. А здесь, на холме, было тихо и зелено. Зной истекал в небо, искажая лесной горизонт волнистыми вертикальными струями».

В этом рассказе есть одна строчка, заслуживающая особого внимания. Герой приходит на кладбище, замечает, что все могилы там – женские. Мужики разбежались. «Шли, торопились, будто на ярмарку, успев лишь срубить дома и зачать сыновей. И вот сейчас на родине, одинокие даже в земле, лежат прабабки и бабушки».

Отец его погиб на войне, семья голодала. Все в ту пору спасались как могли. Вася – спасался книгами. Он читал, как ел, – жадно, быстро, с аппетитом. И как любому читающему много и с толком, ему захотелось писать самому. Так родился Белов-писатель.

И, всё дело – в любви. Мастер любит, боготворит своих героев, свои деревни, свою землю.

По любви воздастся – это про Белова.

Вот, казалось бы, небольшая зарисовка о деревенской соседке Паране «Колоколена». С какой нежностью любуется ею писатель! Будто смотрит на икону и радуется. Как радуется любой, у кого есть дар видеть в каждом Божий свет.

Он не боялся в советское время заступаться за деревню и кричать о том, что вековая крестьянская культура уничтожалась, когда пытались уничтожить православное сознание, и если хотите теперь возродить Россию – стройте церкви.

В 1990-е годы пришлось тратить свой дар на защиту Родины. Но Белов понимал: за это простится, если говорить правду. Смысл его слова остаётся прежним: мы уходим от своих корней, а значит, мы умираем.

«А ещё, – говорил Белов, – «союзное правительство во многих случаях ведёт себя по-предательски не только к тем русским, которые живут в республиках, но и ко всей России»… За подобные выражения в «свободные» перестроечные времена можно было легко поймать пулю, и по Василию Ивановичу стреляли – ярлыками. Националист, ретроград, фашист… И казалось, всей демократической и либеральной прессе удалось похоронить Белова заживо. Но нет! – стучала машинка на Вологодчине, скрипел карандаш… И летели по всей стране статьи, рассказы, интервью самого, пожалуй, свободного человека в новой России.

Свобода Белова была проникнута любовью и заключалась только в одном – не вытирать ноги о родную землю. Как ни странно это прозвучит для потомков, но уже одно это в 1990-е и 2000-е годы было подвигом.

Беловские символы России – они же на самом деле наши исконные, такие же древние, как русский язык («древнеславянский язык, “кровный” родитель русского, мы получили от Бога») – расшифрованы в книге «Лад». Это не просто очерки о русском быте, это гимн памяти о России! («Память формирует духовную крепость человека».)

Ушла под воду Матера Распутина; убили шукшинского Прокудина, духовно голодного, но ищущего и кающегося; теперь доживает свой век Север Белова… А что дальше? Конец русской литературе? Подчеркнуть: «русской»!

И несмотря на то, что колодец русского языка переполнен до краев, черпать из него мало кто хочет.

23 октября 2017 г.

Жизнь «не по лжи» Василия Белова

Владимир Крупин.

Те, кто знал его, помнят Василия Ивановича как человека предельной честности – он искал в жизни истину. «И тут нечего хитрить, нечего бояться, надо прямо сказать, что мы порабощённый народ; может, пока порабощённый не до конца, но порабощённый, надо это признать и исходить из этого. Как освободиться от гнёта, от ига, надо думать сообща, соборно. И если мы будем думать, то обязательно придём к тому, что освобождение может быть только на основе православной веры», – писал Василий Белов в одной из своих статей.

О том, каким остался Василий Белов в памяти своих современников, рассказывает его близкий друг, с которым он был знаком в течение 40 лет, писатель Владимир Крупин.

«Я впервые встретил Василия Белова в 1971 году, это произошло в редакции журнала «Современник». Я увидел Василия Ивановича и просто оробел. Он такой быстрый, невысокий, но казался мне огромным, ведь я уже читал и его «Деревню Бердяйку», и «Привычное дело» – эти вещи просто потрясли меня. Особенное впечатление на меня произвели его «Вологодские бухтины», напечатанные в 1968 году в «Новом мире». Повесть была написана одновременно и с юмором, и с такой болью.

Белов говорил ответственным людям правду о нашей жизни, и я обреченно думал, как же ещё можно дерзать писать, когда такое уже написано. Потом он сам однажды ко мне подошёл, прочитав какие-то мои рассказы, и я снова оробел, что уж тут говорить.

Когда в свет вышли его «Плотницкие рассказы», «Очерки северной народной эстетики», когда появились его романы о 1920-х, 1930-х годах, мы окончательно поняли, что это настоящий, большой писатель. Но у Василия Белова было множество недоброжелателей. Кусали его всячески – да что теперь вспоминать! А когда он пошёл в депутаты Верховного Совета, как только не измывались над ним… Литературные критики его не любили. Говорили: мол, из какой-то глуши человек пришёл, а ещё жить учит.

Первые произведения Василия Белова появились в провинциальном журнале «Север» в Петрозаводске.

Когда Василий Белов пришёл во власть, он был страшно одинок в этом безжалостном Кремлёвском Дворце съездов. Он выступал, ходил к Горбачёву и даже принёс ему книги. Надеялся, что тот будет читать их. Он принес «Народную монархию» Ивана Солоневича и несколько статей о России Ивана Ильина. Василий Иванович, входя в кабинет к Горбачёву, заметил, что дверь открывается туго. «Ну, Михаил Сергеевич, эту дверь никакой народ не откроет», – сказал писатель. Но, конечно Горбачёв, воспитанный Маргарет Тетчер, наверняка так и не прочитал книги, которые принёс ему Василий Белов.

Это был великий Илья Муромец, который встал за русский народ. Он оскорбление крестьян, русских мужиков принимал как личное оскорбление. И был очень верный. Несладко ему приходилось, когда одну из своих лучших книг – «Над светлой водой» – он семь лет не мог напечатать, и «Сороковой день» тоже не мог опубликовать довольно долго – а когда наконец тот вышел, то в изуродованном виде. Первая его книга была издана в 1974 году, и до 1977 года ничего не печаталось, потом книга вышла в 1981 году – и её заклеймили.

Василий Иванович зла никогда не помнил, был очень верен и в дружбе. Если у меня бывали тяжёлые обстоятельства, даже говорить об этом было не нужно: заставлял брать деньги.

Он пошёл в депутаты потому, что не мог молчать. Он верил в народ и использовал все возможности, тем более что тогда все думали: наступят лучшие времена. Но уже всё катилось под гору. Чикагские мальчики уже начинали приватизировать Россию. Нас взяли голыми руками. Русская доверчивость сослужила плохую службу. А Василий Иванович особо тонко чувствовал, какую трагедию переживает страна и русский народ.

Он всегда был православным человеком по устройству своей души. У него атеистической литературы никогда не было. Его «Деревня Бердяйка», «Привычное дело» – по-настоящему православные произведения. В этих книгах есть ощущение того, что Бог в душе человека, несомненно, присутствует – это его совесть. Василий Иванович всегда ощущал это, у него самого так и было.

Позднее он стал настоящим церковным человеком. Сколько мы ни ездили по всему миру, он всегда искал там храмы. Причащался. Причастился и незадолго до своей кончины.

Василий Иванович пришёл в Церковь в 1980-х годах. Это им переживалось очень сильно, что видно и в произведениях тех лет. Например, в «Канунах», где описывается, как священник ходил по домам и отпевал умерших. Я помню, что он просил меня записать какие-то молитвы из чина отпевания и Псалтири. Сам он открыто везде говорил, что без Бога – не до порога.

Он был необыкновенно хороший отец и семьянин. «С кем венчаться – с тем и кончаться» – эту поговорку он и мне напоминал, бывало.

С ним, конечно, было иногда нелегко и его супруге Ольге Сергеевне, и дочке Анечке. Отец он был требовательный, суровый. Да и дочка в него пошла. Но эти качества характера Василия Ивановича удивительным образом сочетались с особо нежной любовью к своему ребёнку, серьёзным отношением к его детскому миру.

Помню, как-то провожал их на самолет, они всей семьей улетали в Вологду из аэропорта Быково, и вдруг маленькая Аня зарыдала: оказывается, у её нарядной куклы пропала туфелька. Мы обыскали всё, но не нашли. Тогда отец решил ехать обратно, хотя понимал, что самолёт ждать его не будет. Мы вернулись и нашли туфельку – и удивительное дело: оказалось, что рейс отложили, и семья всё-таки успела сесть на самолёт.

Он требовал от меня быть с ним на «ты», кричал: «Какой я тебе Иваныч?», но я несколько лет не осмеливался. Потом, когда все же стал на «ты», отчество так и не смог отстегнуть, обращался – «Василий Иваныч».

Как-то, во времена моей молодости, наш профессор для расширения словарного запаса своих студентов подарил нам книгу советских неподцензурных частушек. Конечно, там было много не истинно народного, а сочиненного – это же всегда очень заметно, особенно тому, кто сам вышел из народа. Узнав про эту книгу, Василий Иванович позвонил мне по телефону и осведомился: «Ты выбросил эту гадость?» Я ответил, что ещё не смотрел её. «Выброси немедленно!» – закричал он на меня.

Вся болтовня о том, что русский народ был тёмным и загнанным, Василию Ивановичу, как никому другому, была противна. Он понимал, насколько это не соответствует действительности, так как хорошо знал народ и ощущал себя сыном своей Родины. Русскому писателю никогда не понять, как можно не замечать того главного и прекрасного, что даёт нам наша земля.

Я, как и Василий Иванович, как и мои современники, с большим рвением шёл в армию – звание защитника Родины было святым. Василий Белов тоже служил в армии полный срок.

Вместе мы ездили в Тирасполь во время военных действий, в Сербию, в Чечню и в другие горячие точки. Ехали, потому что хотели там оказаться и увидеть всё своими глазами. Василию Ивановичу всегда были интересны не начальники, а простые люди, он много общался с солдатами.

Он часто возил книги в Тимониху, раздавал их односельчанам. И их читали, и читали все колхозники – у нас была читающая страна. Если его приглашали выступить перед простыми людьми – он никогда не отказывался.

В 1960-е годы термин «деревенщики» критики ввели как несколько пренебрежительный. Но со временем оказалось, что именно писатели-деревенщики, ярчайшим среди которых был Василий Белов, стали последними классиками русской литературы. Но не хочется называть Василия Ивановича последним – сокровище, которое он оставил, быть может, ещё станет для кого-то той основой, на которой продолжится русская литературная традиция, ведь иначе и быть не может».

Владимир Крупин. 11 января 2013 г.

Русские писатели «деревенщики» Владимир Крупин, Валентин Распутин и Василий Белов на Байкале.

Комментарии

Светлана Константиновна:

«В моей долгой жизни был случай, когда мне довелось встретиться с Василием Ивановичем лично по работе. Это было

давно, помню у него тогда только родилась дочка. Какое дивное впечатление он оставил в моей памяти : скромный,

тихий, застенчивый...»

Как он описал жизнь русского крестьянина, так уже никто не напишет.

За статью, с любовью о друге написанную, спаси Господи, Владимир».

Надежда:

«В своё время Русь Галицкую ополячили, с тихого согласия народа,А теперь Россию объевреить хотят.А мы молчим».

Инна:

«Спасибо за такую статью.Какая радость охватывает душу, что есть ещё люди стоящие за истину».

Сергий:

«Представители племени Берла Лазара, пробравшиеся в Министерство образования предлагают убрать из школьной программы классиков русской литературы: Гоголя, Крылова, Грибоедова, Белова, Кольцова и др. Взамен предлагают русским детяи изучать еврейских авторов:Улицкую, Мандельштама, Бродского, Эппеля, Домбровского. Хотят приватизировать русскую культуру, как нефтянку, банки, власть, государство. Они провоцируют народ на болотные революции.

В совете по правам человека правят законы в выгодную для себя сторону. Оплевали всё, что можно. Русским нужно указать этому племени на дверь. Насильно мил не будешь. Пусть едут в Израиль и там продают еврейских детей американцам, вводят для изучения в школах свою писанину, приватизируют банки, нефтяные компании, устраивают революции и гражданскую резню. Россия станет только сильнее и чище».

Татьяна:

«Истина, она всегда истина. Да поможет Бог осветить человеческий разум творениями совремнного классика нашей литературы».

Путь к вере

Журнал «Фома». 15.12.2012

В журнале «Дружбы народов», русский народ представлял Василий Белов с «Привычным делом» и «Плотницкими рассказами». И как-то сразу почувствовалось, что он — настоящий. И что он — не просто русский писатель, но и русский человек. И дурацкое определение «деревенская проза» тут ни при чём: не бывает литературы городской или деревенской, бывает хорошая или плохая. А с тем, что Белов — хороший писатель, не спорили даже его оппоненты.

Как-то раз я почти случайно оказался в Вологде. Раздобыл телефон писателя. Позвонил.

— Сейчас приду к вам, — сказал классик. — Домой не зову: жена уехала, есть нечего, — оправдался он.

Мы встретились в пригостиничном кафе.

Белов написал не так много художественных произведений именно потому, что всю жизнь с чем-то боролся. Не с пьянкой, так с поворотом северных рек. Не с поворотом рек, так с исчезновением «неперспективных» деревень. Позже — с развалом Советского Союза, культом денег, передачей земли в частную собственность. Именно поэтому беловская публицистика по объёму — гораздо больше его же художественного наследия. У него болела душа — и он не мог молчать. Знал, что публицистика губительна для писателя — хотя бы тем, что отнимает время и отвлекает от великого, но не говорить — не мог.

Все люди, близко знавшие Белова и дружившие с ним, отмечают его непосредственную, даже детскую реакцию на всё, что происходило с ним и со страной. Он говорил и писал, невзирая на и не думая о. Жёстко, резко, всегда — искренне. И всегда — с любовью к тем самым маленьким людям, с которыми, несомненно, он отождествлял и себя: не был их голосом, заступником, защитником, а был одним из них. Тем самым крестьянским подростком, которым не давали паспортов. Тем самым учеником школы ФЗО, у которого волосы ночью примерзали к подушке и главным чувством было постоянное чувство голода. Плотником, столяром, случайным горожанином, под конец жизни — пенсионером, точно таким же, как все люди его поколения, которые выжили.

При этом те, кто называет Белова «совком» и коммунистом, или не читали его произведений, или ничего в них не поняли. В любой строчке любого его рассказа или романа, о чём бы они ни были, всегда прочитывается: «Что же вы, сволочи, сделали с русскими людьми?» Не только с крестьянами. В «Воспитании по доктору Споку» этот же вопрос относится к городским жителям, оторванным от корней.

С той же детской непосредственностью Василий Иванович относился и к себе. Неоднократно рассказывал, например, что долго не мог понять и принять Достоевского. Как же так — русский писатель и без Достоевского в сердце? А вот так — не понимал. Что было, то было. Зато потом полюбил Достоевского и называл «Бесов» самым пророческим произведением русской литературы. Искренне удивлялся, что люди читают его книги. («Что они там интересного находят? Я ж не Джек Лондон какой-нибудь…») До конца жизни — и её, и своей — искренне и нежно любил свою мать, Анфису Ивановну (отец погиб на войне). И, конечно, свою родную деревню Тимониху, от которой уже мало что осталось. Но дом Беловых — стоит.

Во время той нашей встречи в Вологде я спросил Василия Ивановича о вере. Безо всякой подковырки, просто спросил. Тогда писатель признался, что всю жизнь был атеистом. А сейчас всеми силами пытается уверовать, потому что точно знает, что без веры нет спасения ни стране, ни русским людям, ни ему лично. Меня, помню, тогда поразило слово «пытаюсь». Попробуйте-ка признаться в этом незнакомому человеку…

Заключительные годы своей жизни Василий Иванович прожил, несомненно, как христианин, искренне — иначе он не умел — уверовав. И, кажется, именно это радовало его больше всего — что успел, осознал, понял. Что всё — не зря.

… Когда мы беседовали, я передал Василию Ивановичу фразу Тертуллиана, что душа человека — по природе христианка. Он её раньше не слышал и потому обрадовался: «хорошо сформулировано». Думаю, что я сказал это человеку, который сам был живой иллюстрацией правильности этой мысли.

Дмитрий Михайлин.

Василий Белов. Слова.

***

Быть русским писателем всегда непросто. Тут зависит, конечно, многое от цельности писателя. От того, какую непосильную задачу он на себя взвалил. Какой Храм хочет построить. В этом я, наверное, максималист. А особенно сейчас, когда отношение к жизни стало более религиозным.

***

Это и мучает меня, что я очень уж долгое время был атеистом. Мне и сейчас, конечно, далеко до полноты христианского понимания и всепрощения, но стремлюсь к православной вере. Через ту же тютчевскую Божественную стыдливость, стараюсь понять самого себя. Вера – это серьёзное дело... И её никакими знаниями не обретёшь. Может, даже наоборот. О ней и говорить много нельзя. Но, только придя к ней, начинаешь многого стыдиться в своём прошлом.

Стыдиться иных поступков и даже собственных произведений, пусть даже их и прочитали миллионы людей. То ли я написал, что надо человеку? Что надо народу? Вот это меня и мучает. А пока наш народ не обретёт Бога в душе своей, до тех пор не вернётся и наш русский лад. А как трудно пробуждаться после атеистического холода, как тянет многих в фальшь сектантства или ещё куда...

Два Василия: Шукшин и Белов.

***

Важнее всего в литературе, наверное, нравственная сторона дела. Пусть у меня не было аттестата, пусть не было классического образования, а нравственное воспитание я, думаю, сумел получить. И от земляков своих, и особенно от своей матери Анфисы Ивановны. Это навсегда уже осталось во мне.

***

Возвращение к Богу – процесс не болезненный, это счастливый процесс. Самый счастливый!

Православие и русская литература. Том V - Василий Иванович Белов

Дунаев М. М.

Василий Иванович Белов (р. 1932) с раннего творчества своего вглядывался в тягостную, порою страшную судьбу русской деревни, вне которой не мыслил бытия русского народа. И вообще существенно, что самые талантливые художники отказывали городу в праве быть носителем нравственных народных начал. Тут они решительно расходились с марксистской идеологией, и только масштаб дарования помогал им с трудом, не без потерь, выдерживать её жёсткий напор.

Подобно многим собратьям по перу Белов изначально ищет опору в законах совести, оторванной от веры.

Он же о годах более поздних вспоминает:

«…Я к тому времени и на исповедь не ходил. Уж ежели каяться, так перед самим собой надо каяться. Противу твоей совести не устоять никакому попу».

Всё просто: совесть не нуждается в вере, нравственность пребывает вне Церкви (с её таинствами).

Не проявился ли у многих деревенщиков гибельный для человека гуманизм? Одни уповают на абстрактную мораль, другие ищут совесть в конкретности народной жизни — а результат не один ли?

Белов же слишком большой художник, чтобы не ощущать некоторой ущербности такого жизнепонимания. В тех же «Плотницких рассказах» — рядом с Олёшей топчется Авенир Козонков, не по совести живущий, а по корыстной лени.

Осмысление истоков крестьянской трагедии не может обойтись без приложения к жизни духовной меры. Белов обращается к религиозным основам в исторических хрониках «Кануны» (1972-1984) и «Год великого перелома» (1989-1991). Он противопоставляет талантливой лжи шолоховской «Поднятой целины» — правдивое отображение трагедии насильственной коллективизации русского крестьянства.

Уже перед самым завершением «Канунов» символичною же становится сцена чтения Апокалипсиса, которая оканчивается страшным толкованием одного из мужиков: «Жить будет добро, только жить-то будет некому…».

Комментарий-то — к совершавшемуся: идёт борьба за счастье народа ценою уничтожения этого народа. Жуткая ирония.

Среди персонажей хроники — дворянин Прозоров, потрудившийся отчасти для победы революции. И пришедший к жизненному краху. Не только потому, что стал жертвой «классовой борьбы», но и из-за душевного смятения. Прозоров атеист, не видящий различия между христианством и социальной утопией.

Священник указывает на самую суть религиозного осмысления мира. Вне Бога жизнь не имеет смысла. Об этом же спорили многие герои русской литературы. Прозоров, типичный гуманист, не в силах понять важнейшего. Он — человек высоких нравственных правил. Однако никакая совесть не может дать ему опоры. Раздавленный недоумениями, он, такой узнаваемый «лишний человек», ищет утешения у своего оппонента-священника:

« — Не знаю, как жить, Ириней Константинович, — сказал Прозоров и отвернулся от окна. — Не знаю… Да и стоит ли жить, тоже не знаю».

Характерно это нецерковное обращение к иерею как к частному лицу. Знаменательно и продолжение диалога:

— Что я могу сказать? — тихо, но явственно заговорил наконец отец Ириней. — Я ничего не могу сказать, Владимир Сергеевич… Вы атеист, вы не верите в Бога. Слова мои ничего не значат для вас. Вы сомневаетесь уже и в смысле жизни, в этом великом благе, данном нам свыше… Вы попираете свою душу жестоким и гордым рассудком. Грех, великий грех перед Богом… Вы искусили себя…

— Но я не могу не думать, Ириней Константинович! Мысли свои никому не удалось остановить.

— А много ли может наш слабый рассудок? — спокойно возразил отец Ириней. — Рассудок, попирающий душу, руководимую свыше. Предоставленный сам себе, он обречён на бесплодие и приходит к отрицанию самого себя. Сказано: «Рече безумен в сердце своем — несть Бог… Растлеша и омерзеша в беззакониях, несть творяй благое». А в гордых своих поисках истины вы уходите всё дальше».

Вот — всё то же, так знакомое нам противостояние разума и веры! Сколькие мудрецы ломались на этом неразрешимом для них противоречии. А средство одолеть всё — одно. Его прямо называет смиренный иерей:

« — С помощью Бога».

Он же точно указывает на причины всех надвинувшихся бед: лишаемый истинной опоры, народ остаётся лишь с языческими суевериями, то есть — с бесами.

« — А не находите ли вы, что, лишая народ веры Христовой, вы возвращаете его вспять, к вакханалиям языческим?

— Вы же знаете, Ириней Константинович, — поморщился Прозоров, — вы знаете, что я лично никогда не отрицал церкви как таковой, её значения…

— Вы не отрицали её прикладного значения. Но вы отрицали веру. То есть самую церковную суть и дух Православия».

Никто до Белова не обозначил так точно смысла происходящего. Как никто не указал интеллигенции так коротко и ёмко на ущербность её восприятия Церкви, даже при внешней благожелательности, когда она есть.

Образ кроткого отца Иринея — художественное достижение Белова. Никто из деревенщиков не сумел подняться на такую высоту. Сцена смерти отца Иринея возвышается до уровня, на котором одолевается трагизм совершающегося. Свет веры освещает и освящает исход человека из земного бытия в вечность.

И как зло посмеялся автор над бесами-коммунистами, пришедшими «выселять» священника:

«…Отец Николай пересилил себя:

— Да… опоздали… ибо уже переселен отец Ириней…

— Куда он переселился? — Меерсон повернулся к Скачкову. — Найти! Догнать немедленно! Где Микулин?

— Вам не догнать… — хрипло проговорил Николай Иванович».

Жалки в своём бессильном безумии эти люди.

Своего рода противовесом отцу Иринею выводит автор другого священника — отца Николая, прозванного «попом-прогрессистом». Объяснение прозвища даёт старик-крестьянин:

«Всё у него по-новому. Вино шибко пьёт да и к женскому полу… Вот и прозвали прогрессист».

Отец Николай пытается объяснить свой грех всем состоянием Церкви, не способной, по его мнению, укреплять народную веру:

« — Ха-ха-ха! На чём стояла православная Русь! Реформы… Ваши богословы только и знали, что говорить! Откуда пошёл раскол? А кто виноват, что Церковь обюрократилась? Народ давно отошёл от вас. Да грош цена такой Церкви, которая яко сухая смоковница, истинно!».

Горькая доля правды есть и в таких словах. Но нужно, скажем в который раз, разделять духовное понимание Церкви — и изъяны её конкретно-исторического существования. И в Церкви — те же люди, не чуждые греха. Но глава Церкви — Христос Спаситель. Его силою, а не грехами человеков, стоит Церковь. Сонм новомучеников свидетельствует об этой силе.

Пройдя через многие муки, и сам отец Николай принимает смерть за веру Христову, принимает сознательно и твёрдо — об этом рассказано во втором романе «Год великого перелома». На вопрос палача-чекиста о вере священник отвечает прямо:

«Не верил, когда служил! Ныне властью духовной не облечён, но верую. За грехи и великое бесчестье Земли готов пострадать. Ибо есть Бог милующий, но Он же и наказующий!»

Он обличает без тени страха мучителей народа:

«Вы антихристы, перевёртыши! Вы обратное отражение живых и верующих! Потому вы и мертвы пребудете из века в век…»

Все комические черты этого характера остались как бы в предыдущем романе, теперь фигура отца Николая предстаёт в поистине трагическом величии. Что стало причиною такого преображения? Страдание и сознавание собственной вины в этом страдании. Вспоминая своё поведение в бытность действующим священником, отец Николай ясно видит тяжкий грех, им совершённый, — перед Церковью и перед людьми:

«А он, грешник, не верил патриарху, когда тот взывал к христианам в своём первом послании: ‘‘Тяжкое время переживает ныне Святая Православная Церковь Христова в Русской земле. Гонения воздвигли на истину Христову явные и тайные враги сей истины и стремятся к тому, чтобы погубить дело Христово и вместо любви христианской всюду сеять семена злобы, ненависти и братоубийственной брани…”

Послание патриарха Тихона стояло в глазах и сейчас. Та бумага давно пожелтела, выброшена».

Обвинения Церкви оборачиваются грозным обвинением себе самому. Он узревает свою вину, свой грех в том, что пошёл против Церкви, примкнул к обновленчеству.

«Дивился неправым делам, спрашивал сам себя. За что шибановцы прозвали его прогрессистом? А было за что… Да, живоцерковники предались новым властям, но чего вымолили обновленцы у власти? Пожалуй, что и ничего, кроме нового разорения. Сотни пудов серебра выплавлено из иконных окладов под видом помощи голодающим. Ободрали с икон и драгоценные камни, священные сосуды из алтарей выкрали. Над мощами Сергия Радонежского надругались, как надругались над соловецкими угодниками.

Осквернены могилы, разрушены алтари. Теперь вот колокола скидывают. В Вологде запрещён колокольный звон. Говорят, что медь нужна на подшипники тракторам. Господи, какие подшипники? Металл звенящий славил Русь православную, врагов окольных далече гнал и отпугивал. Ныне плавят его на копья вражды. Не таким ли копием прободено тело Спасителя? И отцу Николаю стало невтерпёж от стыда за своё прошлое».

Вот этот очищающий стыд заставил его в страшный момент подняться и взять на себя вину другого священника, мужественно отпевавшего тех, кто умирали замученные палачами-коммунистами. Смерть отца Николая от чекистской пули становится искуплением его вины перед церковным народом.

Подлинные враги народа были прежде всего врагами Церкви. Вот поведение одного из народных притеснителей в храме («Кануны»):

«Всё было готово к венчанию. Вдруг отец Николай оглянулся: прямо в алтарь (через Царские врата, несомненно! — М. Д.) вошёл Игнаха Сапронов. …Сопронов же, не глядя на попа, спокойно прошёлся по алтарю, оглядел Престол. Пальцем, коричневым от табаку, пощёлкал по дарохранительнице…

—… Прошу вас выйти вон!

— Ладно! Поговорим в другой раз… а отсюда… — Игнаха сел на сундук обеими ягодицами, — я не уйду! Делай своё дело, а я своё. Буду проводить собранье граждан…».

И вскоре этот партиец читает «обращение» о помощи китайским революционерам. О времена, о нравы!

Белов психологически точно высвечивает внутренние причины, побуждающие подобных людей к такому поведению: их потаённое переживание собственной ущербности и стремление самоутвердиться в насилии над людьми.

Уязвлённое самолюбие, компенсируемое хамским кощунственным поведением в храме, есть следствие всё того же гуманизма, растерянности человека, предоставленного своему собственному недомыслию и тщеславию.

Беспощадная цитата из Энгельса недаром берётся автором как эпиграф ко всему повествованию во втором романе:

«…Мы знаем теперь, где сосредоточены враги революции: в России и в славянских землях Австрии… Мы знаем, что нам делать: истребительная война и безудержный террор».

Революция, по Тютчеву, есть антихристианство.

Первомайское беснование 30-х годов.

Основоположники призвали бороться именно с Христом, что и осуществили их последователи. Сталин оказался лишь прислужником тёмных сил.

«Казалось, все силы зла снова ополчились на эту землю. Вступая на пустующий императорский трон, знал ли угрюмый Генсек, что через несколько лет, в день своего пятидесятилетнего юбилея, он швырнёт им под ноги сто миллионов крестьянских судеб. За всё надо чем-то платить…»

Белов постоянно напоминает: в ту страшную годину бушевали на Русской земле именно адские силы. «Бесы всё больше и больше входили в раж».

Писатель отвергает гипотезу классовой борьбы. «…Эта борьба отнюдь не классовая. Скорее национальная, а может, и религиозная. Нас разделяют и властвуют…» — утверждает персонаж второго романа дилогии, доктор Преображенский, один из немногих, кто прозрел смысл творящегося в России.

В конце концов прозревает и Прозоров: «Разница между большевиком Шмидтом и банкиром Ротшильдом чисто внешняя. Оба делают одно дело». Силы зла есть силы зла, а в каком облике они являют себя в каждом конкретном случае — не столь и важно.

Но Тот, на Кого они восстали, не может быть ни побеждён, ни поруган. Хроника завершается символической сценой: один из гонимых безбожной властью и сумевший уцелеть в тех гонениях, сосланный на север Александр Шустов, смотрит с высоты на необозримую панораму печорских далей — и под впечатлением этого живого свидетельства величия Творца его маленькая дочь спрашивает:

« — Тятя, а Бог-то есть?..

Александр Леонтьевич сверху вниз удивлённо взглянул на дочку…

— Бог-то? А как же, Дунюшка, конечно, Он есть. Кто же и что же тогда есть, ежели нету Бога?»

Но много ещё предстоит вынести и претерпеть этим людям.

«Время великого перелома клубилось со свежим упорством. Дьявольский вихрь всего лишь опробовал свои беспощадные силы».

Так завершается хроника Василия Белова.

Писатель прибегает к известному художественному приёму: к принципу non finito. Он оставляет финал открытым — и что последует за тем… Бог весть. Вопрос, поставленный при осмыслении ушедших событий, переносится в наше время.

Добро и зло пребывают в непрерывном противоборстве. И нет ещё окончательного ответа на тот важный вопрос, ибо — «Всё впереди». Таким названием своего романа (1986) писатель даёт собственное понимание времени.

Белов продолжает верить в нравственное начало, заложенное в народе. Деревенский народ всегда нёс в себе своеобразный лад жизни. Этот лад ощутим в бытии мужиков Шибанихи, как и в жизни старого плотника Олёши Смолина. Всеобъемлющее же осмысление его писатель предпринял в книге «Лад» (1979), которую В. Котельников назвал «самой оптимистичной, даже праздничной» книгой Белова: «Лад порождается правильной ритмичностью всего кругооборота земной жизни».

Писатель много пишет о связи с землёю как об основе нравственной деревенской жизни.

О том рассуждал прежде ещё И. А. Ильин:

«Рабочего на производстве его труд лишь дисциплинирует: его сковывает и механизирует машина. А связанного с землёй органически и нравственно труд воспитывает. Он как бы дышит духом своих предков, учится уважать и любить своих отцов. Его поле учит его работать добросовестно и ответственно; с детских лет он выполняет обязанность, возложенную на него природой, и, став взрослым, он уже имеет привычку созидательно думать о детях и внуках. Земля даёт человеку семейный очаг, жилище, учит его заботиться об интимном семейном круге. Из этих здоровых клеток состоит народный организм…»

Белов раскрывает эту мысль в образной системе «Лада». Он выявляет не всеми сознаваемую поэтичность русской жизни — несомненно. Но не плач ли это по утраченному? Невидимые миру слёзы…

В документальной повести «Раздумья на родине» (1965-1975) писатель с печалью отмечает иссякание поэзии деревенской жизни, видит явные признаки вымирания деревни.

«На лесоучастке в Межурках за один год угодило в заключение около тридцати человек, всё из-за пьянства. В моём колхозе «Родина» в течение лета задавлено насмерть тракторами и машинами несколько человек. Те, кто давил, живы, разумеется, но теперь отбывают срок. И я опять вспоминаю жестокость последней войны. Прошло сорок лет. Почему же люди гибнут теперь, когда вокруг Тимонихи гремят не танки, а тракторы?

И вот я пытаюсь сам разобраться в том, что происходит. Без всяких учёных посредников, без туманных научных фраз. Хожу со своими раздумьями, завожу разговоры».

В. Белов у родной Тимонихи.

Да чего ходить? Сам же автор причину указал точно, и как будто не заметил того.

Впереди ли всё — и всё ли впереди?

В публицистических своих выступлениях Белов высвечивает безрадостную картину российского существования на исходе века. Обесценивается культура, развращается молодёжь, гибнет земля, уродуется язык, прививается нелюбовь к труду, человеку навязываются откровенные пороки… О многом, многом с горечью безсилия кричит писатель. Слышат ли его?

Что же там — впереди?

Писатели-деревенщики при более близком знакомстве с ними оказываются вовсе не однородными в своём творчестве. Да подлинный художник и не может совпадать с другими вполне — истина давняя».

Василий Белов: «Я — верующий и грешный»

Интервью Н. Чепурных

По служебным делам оказался я в командировке в древнем и славном городе Вологде.

Пуще других владела мною мысль — встретиться, поговорить с писателем с мировым именем, лауреатом Государственной премии СССР В. И. Беловым.

Жена Белова, Ольга Сергеевна. Сказала, что Василий Иванович находится на острове Валаам, но должен скоро приехать. Просила перезвонить.

И, вот, на мой звонок ответил сам Василий Иванович. Он сказал, что может со мной встретиться в 11 часов утра такого-то дня.

Я спросил Василия Ивановича прежде всего о том, что подвигло его совершить путешествие на о. Валаам в Ладожском озере?

— Да, я был на Валааме, в Спасо-Преображенском монастыре. Я там уже третий раз, гостил у архимандрита Панкратия. Какое великолепие — сам монастырь, которому уже несколько веков, природа вокруг монастыря! Это потрясающе! Даже подумывал о том, чтобы поселиться там навсегда. Почему я там был? Потому что я — верующий человек. И к вере шёл очень долго и трудно… Верующий и грешный.

— В чём же грех ваш, Василий Иванович?

— Я был коммунистом, секретарем райкома комсомола… обычным человеком. А как к вере пришёл — долгий разговор. Все русские крестьяне — христиане, православные…

— Государство наше века на вере держалось. Может быть, благодаря вере, и сейчас ещё держится.

— Да, да, да! Вот именно! В последнее время меня даже орденом патриарх Алексий наградил. Был депутатом Верховного Совета СССР. Не воспользовался так называемой ротацией… А там пошли всякие баррикады и т.д. Чуть не убили меня однажды.

— Это случилось в печально известном октябре 1993-го?

— Да, да. Помню, как стреляли с крыш, и не только с крыш — палили вовсю. Моего приятеля убили. Я бежал, уже с другим товарищем, мы прятались за барьерами при входе в метро. Вот, они палят, а мы бежим. Что делать?..

— А почему вы в том опасном месте оказались?

— Я же политикой занимался, депутатом был. Против Горбачёва, Ельцина выступал — публично. Как же я мог пропустить такое событие? Хотелось знать, чем закончится эта катавасия.

— Вологодская земля — это Константин Батюшков, Александр Яшин, Николай Рубцов, Сергей Викулов; здесь жил, работал Виктор Петрович Астафьев…

— Гиляровского вспомните. Много у нас людей известных. Я получил благословение на писательское дело от Александра Яшина. Вообще, всю историю своего становления я очень хорошо помню.

— Вы воспели родную Вологодскую землю, рассказали о людях, об их проблемах, радостях и бедах…

— Да, я помню, как голодный ходил, холодный. Соломенные лепёшки ел. И сам эту муку соломенную толок. Для того, чтобы истолочь сухую солому, резаную, в муку — надо было тысячу раз пестом стукнуть. Потом в эту пыль добавляли картошки и получалась вот такая лепешка.

Мой покойный отец на заработки ездил всё время. А мы копились, нас мать родила шестерых, а вырастила пятерых, в таких условиях. Приходилось солому толочь. Отца на войне убили. Нас осталось пятеро. Все растут, всем нужна еда, одежда.

— А как живётся вашим землякам сегодня?

— Живётся очень плохо. Не знаю, чем всё это кончится. Не доверяю новым властям.

— Но ведь чиновники говорят, что мы живём всё лучше и лучше…

— Да лгут они! Для того, чтобы удержаться у власти.

— …Что заработная плата растёт.

— Всё дело в том, что заработную плату они поднимают, но следом повышаются цены. Я сегодня пришёл на почту — конверт стоит уже дороже. Повышение цен тотчас съедает все их достижения. Не буду про них ничего говорить. Пусть делают, что хотят. Но всё может кончиться плохо. Боюсь, нас опять ждет война.

— Гражданская?

— Я не знаю, какой она будет. Вот, какая война в Ираке?

— По-моему, захватническая, несправедливая — со стороны американцев, англичан.

— Совершенно правильно. Так вот, и нас хотят захватить. Только по-другому. Сколько населения уже умерло! И мы будем рабами у американцев, если власти так будут вести себя.

— Василий Иванович, в рассказе «Бобришный угор» вы пишете: «Я помню, как судьба вынудила мою мать уехать из деревни в город и как сразу страшен, тягостен стал для меня образ навсегда остывшей родимой печи… и в моё сердце стучит пепел: на наших глазах, быстро, один за другим потухают очаги нашей деревенской родины».

Но ещё более, наверное, безрадостная картина складывается сегодня. Из 155 тысяч сёл и деревень в России — 8 процентов совершенно пусты, а в 22 процентах живут по десять и менее жителей. Как сказал поэт Виктор Смирнов в одном из своих стихотворений: «Деревня стала меньше, чем кладбище»…

— Ну, вот, видите, какая статистика угрожающая. А что дальше в этих условиях будет — неизвестно. Ведь служить — не то, что воевать — скоро будет некому. Ребят еле-еле набирают в элитные части. Не хватает настоящих, хороших солдат.

— Василий Иванович, что же стало с вашей родной деревней Тимонихой, куда не вернулось с войны ни одного солдата (!) — она тоже исчезла с лица земли, как исчезла та Каравайка из вашей повести «За тремя волоками»?

— Практически исчезла. Я, вот, отправил туда сестру свою родную Лидию. Она всю зиму жила там. Летом сам приезжаю. У нас деревни были маленькие — дворов по двадцать-тридцать. Но зато они стояли часто, обычно вдоль речек, около озёр. Пройдёшь километра полтора — деревня, ещё немного пройдёшь — опять деревня.

Родная деревня В. И. Белова — Тимониха.

Самая большая была деревня Борисовская — сто двадцать домов, это от Тимонихи далеко. Так и от Борисовской ничего не осталось. А в нашей деревне перед войной было двадцать три дома. Жили люди, и зимой и летом, работали в колхозе. Колхоз — это тоже грабёж, понимаете?

— Вы имеете ввиду послевоенное время?

—Да. Я был счетоводом в колхозе — потому что закончил семь классов. Хотел дальше учиться, но надо было работать — за копейки. Я помню, полкопейки на трудодень давали.

— Что же это за деньги такие?

— А, вот, такие. Чтобы трудодень заработать, надо вкалывать по-настоящему. А когда отчётный год придёт, председатель отчитывается и называет, сколько кому копеек на трудодень выдано. Я помню это всё.

— Ваш отец Иван Федорович сложил голову в Духовщинском районе в сентябре 1943 года. Вы были на Смоленщине? Отыскали могилу отца?

— Нет, не отыскал. Знаю, что он лежит в одном из трёх мест, а где точно — не ведаю. По моим данным, я об этом писал, первая могила была на берегу реки Царевич. Во время боёв река сделалась бурой от крови — немецкой и русской. Это мне рассказал один старик. Так вот, была на пригорке братская могила… В общем, где лежит отец, я не знаю.

Сам я служил в армии, в Красном Селе. Там же в 1920-х годах служил срочную и отец. Прослужил я почти пять лет. Мечтал об университете, а у самого ещё и девяти классов не было. Представьте, как я себя чувствовал. В учебной школе разрешалось учиться только офицерам и сверхсрочникам. Но офицеры — они уже на ногах стояли, сверхсрочники многие учились, а мне учиться было не положено.

Тяжёлая служба была. Но, слава Богу, выстоял. И дослужил до конца. А некоторые ребята стрелялись. Служба такая была, что поспать некогда было. Я обслуживал двенадцать приёмников, надо было всё время бегать, настраивать их. И читать одновременно ленту, телеграфную. Я однажды одну важную депешу запорол. Получил разнос от капитана. Но я всё ему простил. Он сейчас, наверное, уже не жив. Разные были офицеры. Но у нас не было никакой… как это называется?

— «Дедовщина»?

— Да, «дедовщины». Во время срочной службы я стал специалистом 1-го класса. За классность мы получали денежную надбавку. Я-то матери посылал деньги. Такая, вот, была служба.

— Василий Иванович, всё тяжелей становится жить среди людей. Очень много грубости, хамства, равнодушия, лжи, злобы. Кажется, что сегодня перестало существовать такое понятие как совесть.

— Вы ошибаетесь.

— Хорошо, если это так.

— Поверьте: людей с совестью в России очень много. И даже много верующих людей, в Бога верующих. А тот, кто верит в Бога, для того совесть — главное понятие. Со-весть, — весть. Откуда весть? От Бога. Если вы поверите в Бога, то будете обязаны всё терпеть, всё!

— В России время всегда было жестоким.

— Совершенно так, я согласен с вами. Почему Россия такая несчастная? Это от Бога зависит. Бог испытывает своих верных служителей, испытывает их мужество.

— Но ведь силы у людей не безконечны, когда — то они могут иссякнуть.

— Я думаю, что мы именно сейчас дошли до такого состояния, когда силы у народа кончаются. Земля не обрабатывается, заводы разрушены. Повторю: Господь испытывает своих служителей. Надо в себе искать силы и в Боге. С Богом ничего не страшно.

— Если бы с Богом были и чиновники, от которых многое зависит в нашей жизни.

— Все люди в разной степени с Богом. К Богу прийти — не шутка. Тем более, сколько времени мы были безбожниками, сколько храмов разрушили! Сколько людей уничтожили в гражданских войнах! Но человек верующий — он, как на якоре стоит: твёрдо, крепко.

—Не изменилось сегодня назначение писателя?

«Звучать, как колокол на башне вечевой.

Во дни торжеств и бед народных», должен ли писатель по-прежнему «Глаголом жечь сердца людей»?

— Безусловно! Назначение писателя в этом и состоит. Другое дело, что одни писатели имеют крепкий талант, у других он послабее, а третьи — и вовсе его не имеют, но считают себя писателями.

— А ведь люди последних читают, вот в чем фокус. Они издаются порой огромными тиражами.

— Людям немного надо. Многие не задумываются о том, ч т о имеет истинную ценность в жизни, а что мнимую. Людей надо воспитывать — хорошими книгами, песнями, молитвами. Тем, может быть, и спасёмся.

О многом ещё хотелось мне спросить Василия Ивановича. Да пора, как говорится, было и честь знать.

Я пожелал Василию Ивановичу долгих лет жизни — чтобы он написал ещё не одну мудрую книгу, пожелал долгих лет, здоровья его супруге Ольге Сергеевне.

С Богом!»

Николай Чепурных.

Из «Википедии».

Василий Иванович Белов (Родился — 23 октября 1932, Тимониха, Харовский район, Северный край. Умер — 4 декабря 2012, Вологда) — русский писатель, поэт и сценарист, один из крупнейших представителей «деревенской прозы». Член Союза писателей СССР.

Биография

Родился 23 октября 1932 года в деревне (селе) Тимониха (ныне — Харовский район Вологодской области). Выходец из крестьянской среды русского Севера. Его отец Иван Фёдорович Белов погиб на войне, мать Анфиса Ивановна в одиночку растила детей.

После семи лет обучения в деревенской школе окончил ФЗО в городе Сокол, где получил специальность слесаря 5-го разряда, освоил специальности моториста и электромонтёра.

Армейскую службу в 1952—1955 годах проходил в Ленинграде. В газете Ленинградского военного округа опубликовал первые стихи. С 1956 года корреспондент районной газеты «Коммунар» в городе Грязовец Вологодской области. Через год поступил и уехал учиться в Литературный институт имени А. М. Горького.

Литературную деятельность начал как поэт, но по совету Александра Яшина, которого считал своим учителем, начал писать прозу. С 1964 года постоянно жил в Вологде, не порывая связь с «малой родиной» — Тимонихой, в которой черпал материал для своего творчества, начиная с повести «Деревня Бердяйка» и книги стихов «Деревенька моя лесная» (обе — 1961). Вслед за ними увидели свет книга рассказов «Знойное лето» (1963) и «Речные излуки» (1964).

Публикация повести «Привычное дело» (1966) принесла Белову широкую известность, утвердила за ним репутацию одного из родоначальников и лидеров «деревенской прозы». Эта репутация была упрочнена выходом повести «Плотницкие рассказы» (1968) и поставив Белова в число самобытных вологодских авторов.

В 1997 году за большой личный вклад в развитие отечественной литературы и отражение самобытности традиций Русского Севера Василию Ивановичу присвоено звание Почётного гражданина города Вологды.

В 2005 году подписал антисионистское «Письмо 5000».

Был поклонником философии Ивана Ильина , профинансировал издание «Собрания сочинений Ильина» и написал предисловие.

Скончался на 81-м году жизни 4 декабря 2012 года после продолжительной болезни. Похоронен на родине в Тимонихе.

Этнографические очерки

Василий Белов также известен своими этнографическими очерками, опубликованными в трудах «Лад» (1982) и «Повседневная жизнь русского Севера» (2000). Данные работы были задуманы как «очерки о северном быте и народной эстетике». В них автор рассказывает о традиционной культуре, народном фольклоре, быте и художественных промыслах деревень Вологодской, Архангельской и Вятской областей России.

Всю свою жизнь он собирал устные рассказы, бывальщины, песни, пословицы, предметы материальной культуры и быта, работал в архивах, изучал разнообразные этнографические материалы. Многие материалы были записаны со слов матери В. И. Белова — Анфисы Ивановны Беловой. Данные очерки представляют собой прежде всего авторское исследование и лишь отчасти художественные измышления о крестьянском быте, являясь ценным источником для современной этнографии Русского Севера.

«Василий Иванович писал такие вещи, которые в советское время, было очевидно, не станут публиковать. Размышлял о горькой участи русской деревни, о тяжёлых проблемах. В стране Советов такая тональность была не принята. Тогда всё только воспевали и превозносили. Но он сумел пробить эту стену. Его стали печатать благодаря упорному характеру, высокому писательскому таланту и трудолюбию».

В 1990-е публиковал антизападнические заметки в СМИ (Василий Белов. «Вологодские соросята» : [о практике зарубеж. фин. помощи рос. учителям] ), критиковал деятельность Фонда «Открытое общество» в Вологде. Утверждал, что войну в Чечне и расстрел Белого Дома организовало ЦРУ».

Расстрел ростка народной власти в России, Дома Советов в Москве. 4 октября 1993 г.

ПРОЩАНИЕ

Когда отошёл ко Господу народный писатель, «деревенщик» Василий Иванович Белов, очень много людей в России и за рубежом скорбели о большой потери для нас.

Выразил своё соболезнование в связи кончиной известного русского писателя и Патриарх Московский и всея Руси:

«7 декабря 2012 г.

Родным и близким В. И. Белова

Уважаемые Ольга Сергеевна и Анна Васильевна!

Со скорбью узнал о кончине замечательного писателя Василия Ивановича Белова, чьё творчество вошло в сокровищницу современной отечественной литературы.

Большинство произведений Василия Ивановича посвящено русской деревне и живущим в ней людям, их трудностям, заботам и чаяниям. Его книги раскрывают перед читателем богатый внутренний мир жителей Русского Севера, учат любви к своей малой Родине, семье и дому. Утверждая своим творчеством евангельские духовно-нравственные ценности, писатель был убеждён в том, что лишь в сохранении традиционных моральных устоев залог благополучия и процветания нашего общества.

Почивший явил современникам не только пример подлинного патриота России, искренне радеющего за судьбу Отечества, но и образец жизни христианина, смиренно и мужественно переносящего постигшие его скорби, испытания и недуги. Василий Иванович был верным сыном Русской Православной Церкви: на свои средства он восстановил храм в родной деревне, лично участвовал в работе по его воссозданию и не переставал заботиться о нём и в дальнейшем.

Милостивый Господь да вселит душу Своего новопреставленного раба в селениях праведных, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь безконечная; а всем родным и близким усопшего да ниспошлет мир и утешение.

С глубокими соболезнованиями

+КИРИЛЛ, Патриарх Московский и всея РУСИ.

Мастер православного реализма

Николай Коняев.

Василий Белов очень заметен во всей русской литературе. Когда называют его «писателем-деревенщиком» - это условность. Да, первые вещи Белова были написаны на деревенскую тематику, действие происходило в нищающей вологодской деревне, но на самом деле смысл прозы Белова гораздо шире, чем проблема опустошения деревни.

Белов — большой русский писатель, мастер православного реализма. Его герои, например, Иван Африканович Дрынов из повести «Привычное дело», который не ходит в церковь, не исполняет православных обрядов, потому что нет у него такой возможности, но, тем не менее, остаётся глубинно-православным человеком, его поведение подчинено той православной традиции, которая выработана за 10 веков русской культуры. Белову удалось рассказать то главное о русском человеке и русской душе, что необходимо было рассказать миру. Более того, он сумел рассказать то, что хотела тогда услышать страна, уже заблудившаяся в дебрях атеизма, потерявшаяся без Православия, без Церкви. То, что он это выразил, сразу сделало имя Василия Ивановича Белова широко известным.

Можно говорить и о том, как влиял Белов на других русских писателей, но взаимовлияние демонстрирует, насколько органично и естественно развивалось направление, которое потом было названо «деревенской литературой». Я бы назвал это направление «литература православного реализма». То, что она начала развиваться тогда, - это не случайно. Православная тематика, касающаяся церковных обрядов, не звучала в ней не напрямую, но, тем не менее, главная проблема произведений этого направления повествовала о том, как человек спасает свою душу или губит её.

Василий Иванович Белов — один из виднейших писателей русской литературы, он не заслоняется даже великими классиками, которыми богата наша словесность. В его прозе есть та нравственная, духовная глубина, та нравственная цельность, без которой наша литература сразу обеднеет.

ВАСИЛИЙ БЕЛОВ

80-летие народного писателя отмечали в зале Соборных собраний храма Христа Спасителя. Зал был полнёхонек. Василий Иванович уже не мог ходить и сидел в кресле в своей Вологде, и ехать в Москву не хотел. Но уговорили. Особенно друг его Анатолий Заболоцкий. До начала чествования знакомые шли в комнату Президиума. Там толкались около юбиляра. Василий Иванович здоровался, всех узнавал, пожатие его руки было очень крепким. Сердито выговаривал председателю Совета Федераций Сергею Миронову, лидеру партии Справедливая Россия:

- Это ни на что не похоже, Крым всегда был русским!

Прошёл вечер хорошо. Простились. Оказалось, что навсегда. Уход в лучший мир раба Божия Василия приближался. Узнали мы о его кончине в Доме литераторов, когда отмечался юбилей Станислава Куняева. Мне позвонили из Вологды по мобильнику и сказали. Распутин сидел рядом, я ему сказал на ухо. Он посуровел, поглядел в зал, на трибуну, на которую три часа подряд поднимались ораторы и сделал понятный жест: не будем омрачать праздник. Как раз торжественная часть заканчивалась. Архимандрит Тихон, будущий митрополит Крымский повёз нас на своей машине в Сретенский монастырь. И, хотя уже шёл двенадцатый час ночи, распорядился поднять семинаристов. И это была первая поминальная служба по новопреставленному Василию.

Надо сказать, что тогда же архимандрит Тихон позвонил Никите Михалкову, а тот губернатору Вологодоской области. Ещё Тихон позвонил Вологодскому архиерею Максимилиану. А до этого мы с Валей позвонили Ольге Сергеевне, уже вдове. Речь шла о захоронении Белова рядом с могилой Батюшкова в Спасо-Прилуцком монастыре. И, конечно, везде было дано добро на такое захоронение. Ещё мы наделялись, что и могила Николая Рубцова будет там же.

А вскоре была дорога в Вологду, речи и архиерейское отпевание, и дорога в Тимониху. Конечно же, упрямые вологжане всё свершили по-своему. «Василий Иванович завещал похоронить рядом с матерью». Но когда он завещал? Когда жизнь там была, люди были, деревни не мёртвые. А сейчас куда везём? В снежную пустыню? В бездорожье? Кто его там навестит? И это же болтовня, что тут будет вологодская Ясная Поляна. В такой Поляне одно только можно: запить с тоски.

И теперь храм, который (в одиночку!) возрождал Василий Иванович, стоит среди пространства как памятник великому писателю и его матери Анфисе Ивановне. «Вечную память» пел присланный владыкой архиерейский хор. Оживали промёрзшие стены. Регент говорил потом: «Какая акустика!»

Василий Белов был такой крепкий, сильный, очень по-мужски красивый. Недаром скульптор Клыков сравнивал его с античными героями, а Гребнев не верит в кончину Белова: «Да нет же, он где-нибудь бродит на родине тихой своей. В своём затерялся народе, в тумане родимых полей. И, жизни пристрастный свидетель, он родине горестно рад, её и певец и радетель, лобастый крестьянский Сократ. Звезда воссияет над полем, над сумеркам древним, лесным. Рубцова окликнет он Колю и снова обнимется с ним».

Распутин на похоронах не смог быть, уже всё сильнее захватывали его недомогания. А Вологда погрузилась в печаль. В прошлом году я ещё побывал в Вологде на открытии памятника Василию Белову, гордости и лидеру русской литературы. Теперь столицу области представить без памятника ему невозможно. Среди городского шума, на городском асфальте стоит певец русского народа. Пройдёт стар человек, пригорюнится, пройдёт молодец… и что? Остановится, призадумается? Хорошо бы. Дальше пойдёт и в памяти писателя русского понесёт?

Перед отъездом ещё навестил застывшего на постаменте старшего брата. У ног его лежали живые цветы. И при мне две девушки положили букетик к его ногам. И вспомнил из песни про Алёшу, русского солдата, погибшего в Болгарии: «Цветов он не дарит девчатам, они ему дарят цветы». Несомненно для меня, что эти девушки любят родину, Россию, несомненно читали книги Василия Ивановича. Любящие Россию без его книг не смогут обойтись. Как обойтись без «Лада», без этой энциклопедии русской крестьянский жизни.

Конечно, побывал и в его музее. В музее, в его бывшей квартире. Уже музей. Стул, на котором сидел и стол, за которым сидели, это уже экспонаты. Не сядешь, не присядешь. А соседи по подъезду возмущаются посетителями: «Дверями хлопают, грязь тащат». Вот тут тебе и вся народная любовь, тут тебе и гордость за земляка - писателя с мировым именем.

А кто бы за него «Любу-Любушку», «Деревню Бердяйку», «За тремя волоками», «Даню», «Привычное дело», «Кануны», «Час шестый», «Лад», наконец, написал. Это же настолько всё русское, что без этого представить русскую литературу нельзя. И где он сейчас в школах?

Как отец, он ощущается в своей «Сказке для Анюты». А в жизни Анюта была любимица. Один раз мы вместе возвращались из Пицунды и они ночевали у нас. Утром поехали в аэропорт Быково. И вдруг Аня зарыдала - увидела, что у куклы с одной ноги слетела туфелька. И что же? И велел Василий Иванович поворачивать такси. Вернулись, ползали по полу. Нашли! И на самолёт успели.

В Японии нас сопровождал профессор (забыл фамилию) и повёл на обед. Спросил, какую кухню мы предпочитаем: китайскую, корейскую, японскую? Василий Иванович велел мне спросить профессора, какой ресторан попроще, подешевле, но как-то так спросить, чтоб профессор не понял, что мы переживаем за его карманы. Я спросил: «А какие рестораны предпочитают люди среднего класса?» - «О, любые, - отвечал профессор. Пришлось сказать, что мы любим японскую. А как иначе? Отчего они такие энергичные долгожители, от чего? Конечно, от питания, конечно, от рыбного.

Пошли в японский. Когда выходили, стал накрапывать дождик. Профессор тут же подарил нам по зонтику. Спустя время Василий Иванович рассказал, что профессор с женой добрался до его Тимонихи, где и увидел настоящую Россию. Хозяин повёл гостя в баню по чёрному. Кто знает, что это такое, тому не надо объяснять. Разделись, зашли. Василий Иванович, зачерпнул изрядным ковшом кипятка и выплеснул на камни. Они прямо взорвались. Профессор закричал: «Тайфун!» И выскочил из бани.

Да, Белов был не оратор. Но он дело говорил, дело! Вот в чём всё дело. Краснобайщиков, говорунов, профессоров болтологии перестройка наплодила так много, что до сих пор от них не расхлебаемся. Будучи депутатом Верховного совета Василий Иванович выступал, отстаивал интересы крестьянства. Забывая о своей профессии прозаика, писал яростную публицистику. Журналистов, особенно тележурналистов, терпеть не мог. Помню, меня восхитило своей точностью описанное им, «свиное рыло телекамеры», которое принюхивалось, приглядывалось к сидящим в зале, выискивая тех, кого начальство велело опозорить, то есть подстеречь задремавшим или ещё что. И, наоборот, как-то выгодно показать какого-нибудь ворюгу, купившего мандат депутата.

В жизни был совершенно неприхотливым. Жил в своей Тимонихе, готовил на плите, топил печку. Шукшин писал ему: «Какое у нас с тобой ласковое имя: Вася». Да, а друживший с ними обоими, Анатолий Заболоцкий, признавал в литературе именно их, и только. Вот они для него были Васи. Только Васи и никого рядом.

Это я к тому вспомнил, что Василий Иванович очень настойчиво заставлял нас перейти с ним на ты. Мы, из великого уважения к нему, никак не могли осмелиться. Но он заставлял. И наконец-то это случилось! На ты перешли, но ни за что не смогли отстегнуть отчество.

«Василий Иванович, не принуждай, не сможем!»

Так и не смогли.

Да, и в молитвах, вспоминая о нём и о рабе Божией Анфисе, маме его, так и вижу их могилки в Тимонихе у храма, возрождённого в одиночку рабом Божиим Василием. И вспоминаю, как был тут зимой, как топили баню, как ездили по зимним дорогам, застревали в сугробах, как оттирали закоченевшие руки Заболоцкого, который снимал родину друга для книг «Лики православия» и, конечно, для «Лада».

Судьбу крестьянства в первой половине 20-го века многие описывали: Шолохов, Можаев, Тендряков, но всё-таки самое сильное, сердечное, правдивое начертание происшедшего с главной частью русской нации в силу своего таланта и сострадания оставил после себя Василий Белов.

+ + +

Священник Виктор Кузнецов

«Мученики и исповедники».

Дополнение 65-е.

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) — издат. «Зёрна», 8 (964) 583-08-11 – маг. «Кириллица».

28 июля 2025 Просмотров: 1 487