Ф. Я. Шипунов, — ученый-эколог, историк, публицист, общественный деятель. Родился в 1933 году в селе Топольное Алтайского края. Окончил Ленинградскую лесотехническую академию и аспирантуру Института географии АН СССР. Возглавлял объединенный Комитет спасения рек России и общественнополитическую организацию «Россия Соборная». Был членом руководства Фонда восстановления храма Христа Спасителя. Автор книг «Организованность биосферы», «Оглянись на дом свой», «Великая замятня» и многих научных статей по проблемам биосферы, экологии и охраны окружающей среды.

В 1992 году вышла в свет историко-публицистическая книга Ф. Я. Шипунова «Истина Великой России», отразившая судьбу русской нации за весь ХХ век.

В начале 80х годов Ф. Шипунов решительно выступил против проекта поворота северных и сибирских рек. Одним из первых выдвинул инициативу возвращения православным верующим мужского монастыря Оптина Пустынь и женского монастыря Шамордино в Калужской области. Ф. Я. Шипунов был одним из самых ярких и популярных деятелей патриотического движения второй половины 80х — начала 90х годов.

Незадолго до смерти подготавливал проект создания мощной Всероссийской организации, способной объединить самые значительные русские силы.

Скончался Ф. Я. Шипунов при загадочных обстоятельствах был найден мёртвым на своей даче 9 сентября 1994 года: в окрестностях Шамординского монастыря, на территории которого он и был похоронен.

«Кто Фатей? Сказать — огромная, мыслящая, с безграничным запасом знаний машина — мало. Это современный человек, энергичный, чёткий и вместе с тем сохранивший святость, охраняющий монастыри (Иосифо-Волоколамский), берущий их в свой институт как биостанции».

Так ещё в 1978 году писал в своём дневнике писатель Владимир Крупин о человеке, который был шире любых рамок, который принадлежал Церкви и науке, России и миру….

«Во время пасхального богослужения крест, установленный на куполе православной церкви, излучает вниз, на прихожан, поток целительной энергии. Крест — это своеобразный “переизлучатель космической энергии”, которую, в свою очередь, принимает и концентрирует купол…

К такому выводу пришла группа ученых из лаборатории биосферных явлений Института литосферы. Космическое излучение регистрировали специальные датчики измерительных приборов, которые были подсоединены к кресту. А руководил той группой исследователей Фатей Шипунов – доктор биологических наук, специалист по квантовой механике.

Он был человеком энциклопедических знаний. В последние годы жизни часто выступал на конференциях православной общественности, посвящённых духовно-нравственному возрождению России, был активным членом общественного движения по сохранению памятников России “Витязи”. Был сопредседателем Общественного комитета спасения Волги.

Из-под его пера вышла историко-публицистическая книга “Истина великой России”. Главным же делом его жизни было развитие принципиально нового направления в науке. Его лаборатория изучала Церковь и духовные явления с точки зрения энергетики. Научное наследие Ф. Я. Шипунова велико и ещё ждёт изучения.

Фатей

Памяти Фатея Яковлевича Шипунова (1933 - 1994)

Владимир Крупин

Русское воспоминание о ком-то — это как свеча в Церкви. Вот и я зажигаю свечу памяти и освещаю ею Фатея Яковлевича Шипунова. О, это был великий человек. Великий.

Он никого не боялся. Выходил на трибуну Академии наук и сообщал академикам, что они-то, судя по их возрасту, не доживут до гибели планеты, но пусть хоть внуков пожалеют.

Мы познакомились в конце 70-х. Он позвал меня в поездку по Северу, по такому маршруту: Вологда, Феропонтов, Белозерск, Нилова пустынь, Кострома, Ярославль, Иваново, Владимир. Потом мы ездили в Калугу, Оптину пустынь, Елец, Куликово поле, Рязань, Тулу... много куда ездили.

Вид его был незабываем: волевое лицо русского, выросшего на Алтае, брезентовая куртка, сапоги.

Знания Фатея были не только энциклопедическими, но и вообще всеохватными, они были где-то в нём, и он брал любые, в любое время «из себя». Помню, у впадения Непряды в Дон, мы увидели стреноженных коней. Фатей тут же прочёл лекцию, он всегда говорил, как диктовал, четко раздельно: тезис - антитезис-выводы, лекцию о конской упряжи, стременах, удилах, металле для удил и об аппарате для срезания травы зубами лошади и зубами коровы. Что вы думаете, кто более вреден природе - лошадь или корова?

Увы, лошадь, она выгрызает траву до корня, нельзя пасти дошадей в поймах рек, реки мелеют, берега размываются. А толщина коровьих губ сохраняет жизнь травинки. Татарская конница начала губить Волгу ещё за семь-восемь веков до строительства гидроэлектростанций. Тогдашнии татары-лодыри сено не косили, пасли коней у реки, чтоб и на водопой не гонять, а к зиме нападали, знали, что русские кормов для скота наготовили вдоволь.

У Фатея была командная привычка (или командирская?), когда он, привезя нас куда-то, например, в Иосифо-Волоколамский монастырь, прочтя лекциио том, что смерть митрополита Филиппа Колычева была планетарным сдвигом, который привёл Россию к необратимым последствиям... прочитав кратко, конспективно, тезисно необходимое для нас знание, он говорил: «Здесь, именно здесь история России. Тут надо быть часами в безмолвии, размышлять, сопоставлять и делать выводы... — Тут он смотрел на часы и приказывал: — Через двадцать минут быть в машине».

Научных авторитетов у Фатея было мало, немного Вернадский и Чижевский. Флоренскому отводилась роль богослова, вынужденного философствовать, вообще не было фамилии учёного, историка, писателя, которого Фатей бы не знал и ставил на своё место.

Из современников Фатей уважал Валентина Распутина и Василия Белова. Распутина больше, так как Распутин его слушал, а Белов, согласно своему характеру, с первой же минуты кинулся спорить с Фатеем. Во всех научных центрах: Черноголовке, Обнинске, Протвино Фатея, конечно, знали, знали его труды по ноосфере (то есть по сфере разума). Молодёжь шла за Фатеем, старшее поколение с ним старалось не встречаться.

Двух историков современности, Льва Гумилева и Николая Яковлева, он приглашал на свои семинары в институт морфологии растений, на свои знаменитые семинары. Знаменитые тем, что на них, в отличие от диссидентских московских кухонь говорилось всё в полный голос и гораздо резче. Вообще для меня загадка, почему его оставили на свободе. За гораздо меньшие разговоры, за пустяки, в общем, забирали, а Фатей говорил, что хотел, а говорил в защиту России. В том числе и о безопасности России, «Человек может спастись только в государстве, — говорил Фатей, — значит, и у государства должна служба безопасности. Но вот посмотрите, что масоны слопают всю эту безопасность».

Авторитет у Фатея был один — космос. «Хаос, — говорил он, — всегда от человека, космос — это гармония, высший порядок и целесообразность. Мы, люди, посланы в материальный мир, чтобы одушевить его. Человек руководит природой. И она по космическому устроению подчиняется человеку. Но какому? Только тому, кто есть образ и подобие Божие. От пьяного хозяина собака бежит, на него лает. Так и природа — сейчас землетрясения, грозы, засухи, наводнения... это не природа сошла с ума, она потеряла хозяина, мается, она ненормальна из-за нас».

Мы заезжали, заходили в церкви, ставили свечи. В Задонске, в Тихоновой пустыни, тогда была психиатрическая лечебница, женская. Мы пошли к источнику. Сам источник был, но окружал его не мрамор, как прежде, а трава. Креста над источником не было. За нами шли больные. Попить было не из чего. Что делать?

Хоть и помнили мы уподобление пьющих прямо из реки скотам не смышленым, но пить-то надо было. Черпая ладошкой, напились. Тем временем больные расположились кругом вокруг источника и тоже стали пить. Одна даже просто лакала, смеялась и фыркала. Подавленные, мы шли обратно. Но Фатей и тут сказал, что эти люди раскорректированы, но несколько иначе, чем вся жизнь, что разумом они напоминают руководителей советской науки и культуры, только тем подсказывают, что говорить, что делать, и приносят боржом со стаканом.

Слово «коррекция» он употреблял часто.

— Космос не допустит гибели земли, в своё время внесёт коррекцию в земную жизнь. Это будет стоить большой крови. Но кровь — единственная плата за вразумление. Космос уже вмешивался в жизнь России при Рюриковичах, когда поставил нас меж востоком и западом, выявив главное в России — сохранение планеты. Вмешивался в предкуликовское время и во время самой битвы. Почему Ягайло не пошёл на Димитрия? Почему Тамерлан повернул от Ельца?

Космос в лице Божией Матери, чтоб ему было понятнее, сказал ему: «Уходи». В России нет заразы содомского греха, а Тамерлан его истреблял. Почему победил Воротынский при Молоди? Почему Россия вышла из Смутного времени? Почему Наполеон бежал из захваченной столицы? В Кремле сидел, французские кони в Успенском соборе, это как?

И что? И позорно бежал, проникся страхом. Осевые линии времён всегда через Россию. Батый, Чингиз-хан протыкали пространства как шилом, а здесь гибли. Почему? Кони сыты, воинов полно, рожают непрерывно, плодятся как кролики, рабы со всего света, а на России низводятся к нулю. А хазары, их остатки — это караимы в Крыму. Хазарский каганат — да это же империя. Организация, власть, религия, золотом забиты под потолок, и что? И сломали зубы о Святослава. Кто помог, кто внёс коррекцию?

И вот, — Фатей был скуп на жесты, но тут ораторски вознес руку, — вся эта мерзость запустения, которая в нас и вокруг нас, — это следствие попытки космоса дать нам свободу воли. Бесы сильнее нас, это в такие периоды выясняется отчётливо. Они не спят и не устают, они действуют непрерывно, челночно и конвейерно. Всё разворовано, разрушено, загажено...»

Фатей едет в кабине, мы в крытом кузове, Фатей дает, нам время осмыслить сказанное им. Но ему всегда кажется, что сказано мало, что мы еще не совсем докорректированны, он останавливает машину среди леса и велит выходить.

— Встаньте полукругом, так. Мы в лесу. Лес — прообраз планетарного общежития, а в каждом дереве прообраз нервной системы. Сердце дерева у корня. Рубить дерево нужно как рубили вначале, каменным топором и повыше, чтоб не тронуть сердце. Сейчас пилят прямо по сердцу, чтоб убить. Такова психология современности — не войти в содружество с природой на правах отца, а подчинить через страх, через убийство. Засыпать землю отравой, ядом.

Душа дерева перед сгоранием вспыхивает, понаблюдайте в костре за любой щепочкой или прутиком, перед гибелью вспыхивает, душа искрой уносится в небо. Дерево падает со стоном, плачет перед смертью, укоряет. Ударь березу топором, приди к ней через десять лет — узнает. Природа несколько тысяч лет формировала пейзаж, мы его запакостили. Смотрите — ферма, свинарник, пакость антенн, это огрубляет природу. Вписывается в природу церковь, дом, банька у реки.

Потоп — нравственная коррекция, сопряжена с программой наследства, она не у всех духовна, надо работать над этим. Как? Улучшать землю, дом, огород. Нет яблонь, посади! Есть пять, оставь сыну десять. Даже птица улучшает гнездо, прилетая раз в год. Фермы — концлагеря для коров. У коровы должна быть хозяйка. Корова понимает до тысячи слов и сто интонаций... Так, — Фатей секунду подумал. — Это потом. В машину!»

Не успели мы осмыслить даже и одну коррекцию, как снова остановка. Уже без команды выскакиваем, становимся в полукруг. Фатей: «Я ждал, что попадётся муравейник, нет, всё загублено. Придётся представить. Муравейник, что это? Это высшее развитие самостоятельной живой природы и её тупик. Также и улей. У муравьёв есть начальники, есть солдаты, есть рабочие. Есть королева. Есть расчёты на зиму и есть знание о том, какая будет зима. В соответствии с этим количество рабов, которые выводятся из яиц.

Есть разведчики. Общение через магнитные волны. И тут же — полная тупость. Но и пример — выбрасывание трутней. Лишние рты ликвидируют. — Фатей отвёл мешавшую ему ветку и оглянулся и таким же тоном, будто продолжал о муравьях, сказал: — Бузина. Показатель азота. Растёт на заброшенных усадьбах. Ель. Самое миролюбивое дерево. Нянька леса. Вырубленный лес никогда не восстанавливается в старом виде. Вырастает качеством на порядок ниже. Вопрос — почему? — Мы съежились.

— Нарушен порядок природы. Коррекция, — упрёк в нашу сторону, — нарушена. Два чуда в природе: человек и что? И лес. Лес — кислород. Но есть и деревья — волки, например, сосна среди елей. — Тут Фатей, наверное, решил, что это ещё сложновато пока для нас и закончил лекцию угрозой: А Россию западный мир вводит в состояние муравейника, Россию хотят поглотить. Империализм — волк.— Фатей помолчал, вспомнил: — После выстрела вся жизнь в округе на километр замирает. После залпа вся жизнь замирает в округе на десять километров. При атомном взрыве замирает вся планетарная жизнь. Поехали!»

Среди лунной ночи выслушивали лекцию о ноосфере.

«Вся вселенная забита пакостью слабого человеческого разума. — Фатей разворачивал карту околоземного пространства. На ней разными цветами были показаны космические объекты, наши и американские. Наших было больше. — Пакость и мерзость. Скоро в космосе дышать будет нечем. Не-ет, космос просто вынужден будет внести коррекцию. Уже и сейчас обострилось внимание космоса к нам. И с земли забираются люди для исследований и среди нас есть люди с задачей разработки программы спасения земли».

Смерти для Фатея не существовало. «Надо отпевать покойников. Обряд отпевания соединяет душу с космосом, она приходит к себе. Неотпетые души страшатся и мечутся. Они лишены земного тела и не могут попасть в Божию обитель. Это ад...»

Скажу в конце, что это очень немногое из того, что сохранил я в памяти о Фатее Яковлевиче. Как же обострённо и даже трагически нам его не хватает. В наше оболганное и заболтанное демократами время. Как бы нужен был его сильный, смелый ум, его воля, его напористость в деле служения России.

Вечная ему память.

Писатель Владимир Крупин.

«Человек послан в материальный мир, чтобы одушевить его».

(Ф. Я. Шипунов.)

Неистовый Фатей.

В память о Ф. Я. Шипунове.

Я помню его, неистового, страстного, горячего защитника извечного русского крестьянского уклада. Непримиримого противника поворота вспять северных и сибирских рек, что грозило России грандиозной экологической катастрофой (ревнители этого поворота до сих пор не унялись, исподволь проталкивают эту русофобскую идею).

Помню его выступления, собиравшие огромные аудитории, когда он неотразимыми логическими доводами разбивал в пух и прах все “обоснования” этого “проекта”, всяческих березнеров и заславских, яростно громил авторов теории “неперспективных” деревень.

— Назвали традиционную Россию — Нечерноземьем, да ещё “зоной”! Это что ж за нация такая — “нечернозёмцы”?! — Его гневу просто не было предела.

Книга “Великая замятня”, опубликованная в конце 80-х годов, рисовала перед потрясенными читателями трагическую картину разрушения мира русской деревни, русского деревенского космоса, единственного и неповторимого в мировой истории.

“…Нравственность незримыми путями распространялась от мира человека к миру животных и растений, от которых получала в свою очередь ответную реакцию. В нравственный мир человека включался мир сродных живых существ, которых он нарекал по именам, давал им смысл существования. Но в основе этого явления лежала любовь, которая была многогранна и всеобъемлюща: к отцам и дедам — к прошлому, к детям — будущему, к родителям — настоящему, к земле с её животными и растениями — своей второй живой половине. Вот почему земля являлась не столь поприщем, сколько детищем крестьянина”.

“Как нам смирить великую замятню? — задавал себе и каждому из нас вопрос неистовый Фатей, видя приближение новой русской смуты. — Разве не достало ему (народу. — С. К.) быть не в соборности, слагаемой личным духом каждого, а только в перемалывающем всё живое материальном механизме, питаемом материальной нечистью и духовной нечестью?.. И если наш народ не способен к сохранению и совершенствованию крестьянского строя, то не жить ему под солнцем! Но если он способен к тому, то будет вечен!”

Ныне, когда наступает заключительный акт разрушения русского крестьянского мира, когда начинают отчуждать, скупать и перепродавать землю во исполнение глобальной задачи “изменения менталитета русского народа”, вспомним ещё раз эти слова Фатея Шипунова, бившего в набат на пороге роковых событий в истории России.

Публицист Сергей Куняев.

Научный вклад

Благодаря своему уникальному интеллекту и тяжёлой работе, Шипунов Фатей Яковлевич достиг выдающихся результатов в научной сфере.

Научные труды Шипунова Фатея Яковлевича охватывают широкий спектр тем. Он провёл глубокие исследования, которые расширяют наши знания о природе и устройстве Вселенной. Благодаря своему вкладу в науку, Шипунов Фатей Яковлевич стал образцом для молодых учёных и оказал огромное влияние на развитие научного сообщества.

Краткая биография

Материал из свободной русской энциклопедии «Традиция».

Дата рождения — 1933 г.

Место рождения — село Топольное (Алтайский край)

Дата смерти — 9 сентября 1994 г. Калужская обл.

Национальность — Русский.

Научная сфера — экология.

Альма-матер — Ленинградская лесотехническая академия.

Родился в селе Топольное Алтайского края. Окончил Ленинградскую лесотехническую академию и аспирантуру Института географии АН СССР.

В начале 1980-х годов решительно выступил против проекта поворота северных рек.

Был одним из самых ярких и популярных деятелей русского патриотического движения второй половины 1980-х — начала 1990-х годов. Участник "Российских встреч", лектор, автор многих статей, в которых научно обосновывал многие традиционные знания, в том числе сотворённость мира и духовность его основ и мн. др. Подписал "Письмо писателей России".

Один из первых выступил с инициативой возвращения православным верующим мужского монастыря Оптина пустынь и женского монастыря Шамордино (Калужская область).

Возглавлял Общественный Комитет спасения Волги (КСВ) и общественно-политическую организацию «Россия Соборная», был членом руководства Фонда восстановления Храма Христа Спасителя.

В 1992 году опубликовал историко-публицистическую книгу «Истина Великой России», отразившую судьбу русской нации за весь XX век.

Автор книг и многих научных статей по проблемам биосферы, экологии и охраны окружающей среды.

Ф. Я. Шипунов был одним из самых ярких и популярных деятелей патриотического движения второй половины 80х — начала 90х годов.

Скончался Ф. Я. Шипунов при загадочных обстоятельствах 9 сентября 1994 года: был найден мёртвым на своей даче в окрестностях Шамординского монастыря, на территории которого он и был похоронен.

Некоторые труды; «Организованность биосферы» (1980)

«Оглянись на дом свой» (1988)

«Истина Великой России» (1992)

«Великая замятня» (1990)

+ + +

Иван Яковлевич Корейша

Пророк из "безумного«дома»

В начале XIX века не только в России, но и в других странах пошла мода на гадалок, пророков и блаженных. Конечно, большинство было обманщиками, старавшимися урвать для себя пару рублей. Но Иван Корейша был иным. Современники отмечали его «верно слово и зоркий глаз». Правда, особенно знаменитым Корейша стал во время своего пребывания в «безумном доме».

Иван Яковлевич Корейша появился на свет в сентябре 1783 года в семье священнослужителя. Ему довелось с отличием окончить Смоленскую духовную семинарию, поэтому нашлось место для работы – он остался преподавать в этой же семинарии. Но внезапно у него появилась тяга к странствованиям. Это было словно озарение: Корейша прервал урок на полуслове и вышел из класса. Не взяв ни вещей, ни денег, странный преподаватель пошел в святые места.

Ходил в Соловки, в Киевскую лавру. По дороге болел. Едва выжил. Обет дал, что посетит пустынь преподобного Нила Столбенского, пришёл туда, и там снова заболел. Богомольцы отнесли его к мощам преподобного… и там Корейша выздоровел. Именно там, в пустыни проявился его дар.

В монастыре исчезла часть денег, собранных пожертвованиями. Считали виновным казначея, хотя тот божился, что не брал. Но тут Корейша сказал, чтобы позвали архидьякона Андрея. Тот пришёл, и сознался, что взял часть на свои нужды. За что получил строжайшую епитимью.

Иван Корейша стал отшельником, жил где-то в смоленских лесах, ел, что Бог пошлет, ничего и никого не страшился. В самой глуши поставил себе маленькую избушку. И туда стал ходить народ. Иван Яковлевич рассказывал им, как излечиться, кто украл, когда дочка замуж выйдет, все знал про будущее. То он тихо говорил, то кричал, стуча палкой… страшно.

Корейша брал с людей деньги, а у богачей просил даже больше, чем у остальных. Но себе не оставлял, отдавал убогим, бедным, да тем, кто из тюрем выходил. Когда число посетителей умножилось, он потребовал, чтобы на коленях к нему в избу входили. Думал, не станут, но не тут-то было, ещё больше стало приползать.

Иногда он сам ходил по деревням, искал дома с больными людьми, осматривал их и говорил, встанет ли недужный на ноги. За одно своё предсказание Корейша пострадал. Одна девушка (то ли вдовая уже, то ли дочь помещика), свела знакомство с приятным кавалером, предложившим ей замуж выйти. Она согласилась, но всё же съездила к Корейше, спросить, что за жених попался. Тот и крикнул, чтобы убегала от жениха-то, ведь тот женат и двух детей содержит.

И действительно. Жених-то был с «приданым». Перед этим господином-обманщиком сразу захлопнулись все двери, и ему пришлось уехать подальше. Но перед тем, как ретироваться, господин заехал к Корейше и избил отшельника. Корейша очутился в больнице… Но и тот мужчина, что покалечил убогого, тоже поплатился: его осудили на каторгу за похищение армейских денег.

Блаженного вылечили от побоев и отправили в Москву, в Преображенскую психбольницу. Там он и прожил ещё больше 40 лет. Лучше жить в лесу, чем там. Ведь над больными издевались, они спали на грязных подстилочках. Палат не хватало, больные лежали в коридорах и на лестницах. Кормили их отвратно. Если провинился или не успел сделать приказанное санитарами, то психов били, приковывали цепью к столбам. Зимой печи не топили, а разбитые стекла прикрывали бумагой. Как на каторге.

Но Корейша и тут стал проявлять свой дар. Боголюбов, полицейский смотритель, спросил, что будет с его дочкой больной. Корейша сказал, что всё нормально, это корь, и девочка скоро излечится. После чего к больнице стали приходить посетители, их тайно пускали к Корейше, а деньги делились между санитарами и полицейскими.

Через несколько лет главным врачом стал В. Саблер, доктор медицины и тайный советник царя. Жизнь в больнице стала иной: навели порядок, стали сносно кормить, ввели лечебную трудотерапию и «скорбные листы» (истории болезни), отменили полицейский надзор. В истории болезни Корейши написали: деменция, помрачнение из-за увлечения чтением. И его болезнь лечению не поддавалась, то есть пребывание Корейши в Преображенке было пожизненным.

Ему дали отдельную палату, с чистым бельём на кровати, хотя Иван Яковлевич взял, да и скинул всё на пол. Сел в углу и оградил себя меловой чертой. Правда, посетителей принимал лежа, говорил резко и даже дерзко. Если ему кто не нравился, мог плюнуть прямо в лицо.

Из книги «Московские обыватели» М. Вострышева:

+ + ие Иоанна Яковлевича и его первые подвиги

Иоанн Яковлевич Корейша родился 8/21 сентября 1783 года в семье священника села Инькова Смоленской губернии Поречского уезда, Якова Корейши, поступившего в духовное звание из дворян и скончавшегося в Авраамиевом Смоленском монастыре.

Ещё ребёнком Иоанн Яковлевич отличался кротостью характера и любознательностью. В десятилетнем возрасте он был уже настолько развит, что его приняли во второй класс уездного училища, а в 1796 году он был переведён в Смоленскую Духовную семинарию, где давно учились его старшие братья Павел и Гавриил. Наставники и товарищи любили и ценили его за правдивость и добродушие, а более за основательность суждений.

По успехам в обучении он всегда занимал одно из высших мест, с особенным прилежанием занимаясь богословием и объяснением Священного Писания, изучая греческий и латинский языки. Несмотря на всеобщее расположение к нему товарищей, он ни с кем особенно не сходился, а в свободное от занятий время занимался чтением святых отцов, любил уединение и заслужил прозвание «анахорета». С каждым годом молодой подвижник делался серьёзнее и, после семи лет обучения в Семинарии, был выпущен из неё с отличным аттестатом по наукам и поведению.

После этого он пробыл два года учителем Поречского училища, где сблизился с руководителем его старших братьев протоиереем Успенским. Беседы с маститым священником, при молитве и чтении слова Божия, содействовали укреплению нравственных сил Иоанна Яковлевича, так что вскоре он решил отправиться на богомолье к соловецким чудотворцам и в Киево-Печерскую Лавру.

Не простясь ни с кем из родных и не имея ни гроша в кармане, Иоанн Яковлевич 7/20 мая 1806 года вышел из Поречья. В конце сентября того же года он прибыл в Соловецкую обитель, уединение и строгая иноческая жизнь которой пришлись ему по душе настолько, что он прежде решил остаться на Соловках иноком, но, вспомнив обет паломничества к Киевским святыням, отправился к ним в июне 1807 года, намереваясь летом следующего года возвратиться домой.

На обратном же пути, не доходя Могилева, Иоанн Яковлевич простудился и опасно заболел. Находясь в продолжение шести недель в горячке, он дал обет, не заходя домой, посетить пустынь прп. Нила Столобенского в Тверской губернии. Придя в пустынь 16/29 сентября 1808 года Иоанн Яковлевич снова заболел от неудобств в дороге и тяжести путешествия. Исцелился же странник от болезней, когда попросил отнести его на руках и приложить к мощам прп. Нила. Возблагодарив преподобного за исцеление, юный подвижник окончательно решился оставить мир.

Когда же квартирная хозяйка, удивилась, видя его возвращающегося от мощей исцеленным, Иоанн Яковлевич сказал ей следующее: «Да! Ныне несли меня на руках и в церкви усадили, а через пятьдесят три года опять понесут и уж уложат в церкви». Эти слова явились первым пророчеством, которое услышали из его уст окружающие. Гостя у Нило-Столобенского настоятеля, Иоанн Яковлевич примирил братию, бывшую в смущении по поводу дележа пожертвований.

Настоятель, не вникнув в суть дела, стал обвинять казначея обители, заведовавшего дележом. Тогда Иоанн Яковлевич вступился за правого и сказал: «Не на лица зряще судите, а сотворите суд правый и позовите Андрея!» Призванный иеродиакон покаялся и подвергся епитимии. После этого случая уважение настоятеля и иноков обители к Иоанну Яковлевичу не имело границ. Братия со слезами отпускала его в 1809 году домой по просьбе отыскавшей его сестры Параскевы, но праведник отправился на родину в одиночестве сам по себе.

У себя на родине

Вернувшись в на родину в Смоленск, Иоанн Яковлевич водворился в своей баньке-келии и продолжал наставлять приходивших к нему сограждан.

Жители Смоленска, зная непорочную жизнь его с юных лет и привыкшие видеть в нём праведника высокой жизни, считали безумие его мнимым и стали надоедать ему с разными житейскими дрязгами. Поэтому блаженный на дверях баньки, в которой стал жить подобно келье, наклеил объявление, чтобы желающий видеть его и пользоваться его беседой, входил к нему не иначе, как вползая на коленях. Поэтому многие, не желавшие рвать и портить одежду, брезговали тревожить обитателя бани. Почти каждое утро слышно было Иоанна Яковлевича, поющего в своём незавидном помещении духовные псалмы.

Но скрываясь от стихий мира, Иоанн Яковлевич не нашёл уединения, поэтому перешёл жить в леса на границе Смоленского и Дорогобужского уездов в собственноручно построенный им шалаш. Спал он постоянно на земле, одет был зимою и летом одинаково – в белую холщовую рубаху; а в сильные морозы совсем не обувался. Питался Иоанн Яковлевич хлебом, ежедневно ему доставлявшимся, смачивая его зимой снегом, а летом водою из соседнего родника. В лесах Иоанн Яковлевич прятался даже от лесорубов.

Когда же в округе заболевал кто из селян, Иоанн Яковлевич являлся туда, не будучи зван, и, прямо направившись в избу больного, предрекал благополучный или печальный исход болезни. Эти безошибочные предсказания прославили его в округе. Часто он, извещённый свыше и незваный людьми, являлся в семьи, которые посетила смерть близких, и принимался за чтение заупокойной псалтири, а после похорон немедленно уходил, не дожидаясь благодарности и платы.

Завидев Иоанна Яковлевича входящим в какую-либо избу, односельчане заключали, что в этой семье либо кто умер, либо заболел. Слышав много рассказов о жизни и личности Иоанна Яковлевича, некоторые из соседних помещиков искали случая встретиться с ним, но тот избегал любопытствующих, а являлся только к тем, которые действительно имели в нём нужду.

Зимою 1811 года Иоанн Яковлевич отвечал всем приходящим к нему и жалующимся на стужу: «Подождите год-годик и жарко будет, и мёрзнуть станете».

Водворение его в больницу

После перенесённых побоев, односельчане отвезли его в смоленскую городскую больницу. Там подвижник пролежал четыре месяца и вышел из неё в тот самый день, когда в город вошли французские войска.

О жизни Иоанна Яковлевича во время французской оккупации не осталось почти никаких свидетельств, только то, что подвижник нелицеприятно обличал вражеских солдат на улицах города за их злодеяния. Когда же началось паническое бегство французских войск обратно через Смоленск, Иоанн Яковлевич с одинаковой заботливостью старался отогреть полузамерзших русских и оледеневших французов.

Он сам перевязывал целые партии проходивших раненых и ежедневно носил пищу скрывавшимся в лесах жителям. Несколько раз он попадал в плен к врагу, которого успешно избегал, благодаря оплошности часовых и хорошему знанию местности. Наконец, однажды блаженный был задержан разъездом казаков, когда отпаивал водкой замерзших французов. Казаки приняли его за неприятельского шпиона и отправили в Главную штаб-квартиру Русской армии, откуда блаженный был вызволен по ходатайству и поручительству лично знавших его жителей, уже тогда называвших его «батюшка». Иоанн Яковлевич бродил по городу, питаясь подаянием, которым делился с нищими и больными, предсказывая всем скорое отступление французов, которое скоро и последовало.

По окончании Отечественной войны Император Александр I приказал Казначейству отпустить по особому назначению денежные суммы на все разорённые войной губернии. Иоанн Яковлевич, видя злоупотребления смоленских властей с отпущенными суммами (150.000 руб. ассигнациями), нелицеприятно укорял в бесчестных поступках людей, обиравших и без того уже разорённых смолян. Однажды на главном городском бульваре он остановил высокого чиновника и, указывая на последний полученный им орден, сказал ему: «Что ты спесивишься?

Ты награждён за смерть – десятки повымерли». Это был тот самый чиновник, кому было поручено распределение денег. Тот ужасно рассердился и приказал схватить Иоанна Яковлевича и посадить в острог, тут же распорядившись об отдаче блаженного под суд за якобы дерзкий наговор. Жители Смоленска, присутствовавшие при этом происшествии, протестовали против такого произвола, доказывая, что Иоанн Яковлевич – юродивый, и что они его любят и не дадут в обиду.

Сановник же, желая оправдаться и доказать, что обвинение на него возведено человеком помешанным, потребовал освидетельствования Иоанна Яковлевича в Смоленском губернском правлении. Праведника доставили туда из острога, и он, на предложенные вопросы, отвечал ломаясь, прикартавливая и в третьем лице. Высшие губернские власти, обрадованные возникшей возможностью придраться к его ответам, закрыли Присутствие, единогласно признав Иоанна Яковлевича сумасшедшим и вредным для общества.

Отправив его в городскую больницу, власти предписали содержать его строжайшим образом, никого к нему не пуская. Согласно полученному Указу, руководство больницы не допускало никого к блаженному, но через два месяца стали обнаруживаться беспрестанные подкупы от лиц, желавших с ним беседовать. Число приходивших к блаженному посетителей всё увеличивалось, а предпринимаемые Губернским правлением и руководством больницы меры против этого не приводили ожидаемому результату.

Это вынудило Смоленское губернское правление в июле 1815 года отменить Указ о недопуске к Иоанну Яковлевичу. С этого времени число ежедневных посетителей превосходило все мыслимые пределы. Вскоре молва о вновь явившемся прозорливце дошла до Петербурга, и поэтому смоленским Гражданским губернатором для прекращения слухов, разнесшихся по разным губерниям, были приняты деятельные меры.

Появление его в Московской Преображенской больнице

В октябре 1816 года Московский военный генерал-губернатор получил Отношение Смоленского гражданского губернатора с вопросом в Приказ общественного призрения, не имеется ли вакансий в Преображенской больнице (ныне Московская психиатрическая больница №3 им. Гиляровского). На этот запрос генерал-губернатор ответил положительно, и поэтому 17/30 октября 1817 года Иоанн Яковлевич, признанный безумным и якобы из-за неимения мест в Смоленской городской больнице, был доставлен из Смоленска в Приказ общественного призрения. Из Приказа мнимо безумный был отправлен в сопровождении конвоя в Московскую Преображенскую больницу.

Осуждением на заключение в больницу он был как бы уподоблен духовно прп. Арсению Великому, скрывавшемуся от мира в пустыне и выведенному Богом к людям для спасения погибающих. Где бы иначе несчастные больные, оставленные родственниками и обществом нашли ещё такого молитвенника и попечителя об их телесных и духовных нуждах, причём ценою собственного имени, благополучия и здоровья? И где бы холодное к духовным вопросам общество того времени нашло такого обличителя и врачевателя язв греховных?

Когда Иоанна Яковлевича доставили в Преображенскую больницу, его сразу же приковали в углу подвала женского отделения, бросив для спанья клок соломы и назначив прислугою грубую, воплощённое зло, женщину, приносившую ему, и то не каждый день, а когда ей вздумается, ломоть хлеба и кружку воды для пропитания.

И снова Иоанн Яковлевич проявил удивительное смирение: раньше на голой земле спал, а теперь целый клок соломы дали – «чего же ему еще?» Раньше почти ничего не ел по своему подвигу, а теперь Господь послал суровый пост, но благословенный свыше. Очень часто юродивые Христа ради прогоняли добрую прислугу или келейниц, а злую и жестокую призывали и любили, так как она помогала им возрастать в смирении и аскетическом терпении.

В это время первый Указ Смоленского губернского правления (о недопуске к Иоанну Яковлевичу) вторично вошёл в силу, и потому вначале Иоанна Яковлевича держали под замком в отдельной от других больных комнате, но «безумия» его не было никем замечено. В пище он был более чем неразборчив: всю подаваемую ему к обеду и ужину пищу он смешал вместе, солил, накрошив в ту же чашку мякиш хлеба и подлив кваса. Этой смесью он также угощал посетителей.

Уверившиеся в праведнике служители приводили с собой жён и детей, желавших узнать будущее и воспользоваться советами, их изумлявшими. По приходе домой, они рассказывали о нём своим соседям и знакомым, в свою очередь рассказывавшим всё ими слышанное остальным москвичам. Многие из них посещали Иоанна Яковлевича с 1822 по 1828 год после утреннего врачебного обхода. Посетителей на чёрной лестнице встречал надзиратель, который, собрав с них плату по своему усмотрению, впускал их по одиночке в комнату юродивого, не позволяя задерживаться дольше получаса.

Обретение духовника

Однажды Лука Афанасьевич, фабрикант-суконщик, молодой и холостой человек, в день своих именин, отправился в Преображенскую больницу, чтобы устроить обед для призреваемых в больнице. Молодой человек, не пожалевший материальных затрат, был допущен в подвальное помещение больницы, познакомился со страдальцем и стал его благоговейным почитателем.

В одно из посещений Иоанн Яковлевич сказал ему: «Аще кто хощет душу свою спасти, погубит ю, сказал Господь, и иже аще погубит душу свою Мене ради, обрящет ю. Ступай, Лука, в Старый Иерусалим». Лука смутился, так как руководил обширной торговлей и, не имея родственников, не знал, на кого оставить хозяйство. Иоанн Яковлевич же, как бы не замечая этого, продолжал: «Удобее велбуду сквозе иглины уши проити, сказал Господь, неже богату в царствие Божие внити».

И затем блаженный до мельчайших подробностей описал Луке Афанасьевичу весь предстоящий тому путь в Иерусалим: называл остановки по городам, острова и заливы в море; предсказал где он и сколько будет ночевать, причем насчитывая для дороги значительно больше времени, чем требуется обыкновенно. Особо подвижник просил молиться за него в Бар граде, хотя тот отстоит в противоположной стороне от предстоящего Луке Афанасьевичу пути.

Тот, как истинный послушник старца, устроив свои торговые дела и вверив себя на волю Божию и молитвы блаженного, отправился сначала в Киев, затем благополучно доехал до Константинополя. На пути же из Константинополя паломники сначала попали в сильную бурю на море, а затем путников поразила чума, от которой за короткое время из трёхсот человек осталось семеро. Буря относила корабль от пути в Иерусалим в противоположную сторону и носимый волнами без управления он остановился только в пределах Бар града.

Не раз во время этого страшного пути Лука Афанасьевич вспоминал предсказания блаженного Иоанна. В связи с началом русско-турецкой войны русским паломникам был закрыт проход в Иерусалим и Луке Афанасьевичу пришлось более двух лет провести между иностранцами. Посетив святые места Иерусалима и его окрестностей, Лука Афанасьевич отправился в обратный путь, но снова противным ветром был отнесён к Афону, хотя он и не имел намерения побывать там.

И только после посещения святой горы он благополучно вернулся в родные места. Едва только паломник показался к Иоанну Яковлевичу и не успел выразить радостных чувств и благодарности, как тот уже снова приготовил ему маршрут путешествия по России и притом такой, что в три года дай Бог пройти. Не смея противиться, Лука Афанасьевич просил небольшую отсрочку, но блаженный ему заметил, что «они» (бесы) не отдыхают, а день и ночь воюют на нас и не имеют покоя, ища как бы погубить кого.

И добавил: «А ты только не давай ноги твоея восмятение и верь, что не воздремлет Храняй тя. Господь – покров твой и во дни солнце не ожжет тебе, а покров Владычицы Пречистой защитит и сохранит от всякого зла». И послушный ученик вновь отправился в путешествие. По благословению блаженного подвижника ему нужно было обойти все монастыри и пустыни, поклониться чудотворным иконам, где бы они в России не находились. Поэтому Лука Афанасьевич вернулся в Москву только через шесть лет и, по совету Иоанна Яковлевича, поступил в Покровский мужской монастырь (ныне женский, где почивают мощи блж. Матроны), в число братии, где и был пострижен в монахи с именем Леонтия.

Дождавшись рукоположения о. Леонтия в иеромонахи, Иоанн Яковлевич просил его исповедовать и причастить Святых Христовых Таин, чего давно желала его утружденная подвигами душа.

Отец Леонтий до конца жизни не переставал пользоваться его наставлениями. Так и продолжалось до самой кончины о. Леонтия, после которой блаженный праведник уже не избирал себе особого духовника, а исповедовался и причащался у больничного священника, который и похоронил его в дальнейшем. Когда же Иоанна Яковлевича известили о том, что умер о. Леонтий, то он произнёс: «Нет, отец Леонтий не умер, а отправился служить раннюю обедню к Тихвинской Божией Матери».

Изменение положения

Заточение его в подвале продолжалось около одиннадцати лет, после чего, по распоряжению князя Д. В. Голицына, было разрешено видеться посетителям с Иоанном Яковлевичем. Врачи стали смотреть на посетителей сквозь пальцы. Так продолжалось до 1828 года, когда Главным врачом больницы стал Действительный статский советник, доктор медицины В. Ф. Саблер.

Часто Иоанн Яковлевич отвечал не на вопрос, а на мысль приходившего к нему. С бедных по его просьбе не брали платы за вход; между ними он делил всё ему приносимое.

Иоанн Яковлевич, несмотря на расположение к нему руководства больницы и поселение его в новой большой комнате, ещё более смирялся и изнурял своё немощное тело. Он отчертил себе мелом по полу уголок, примерно полтора на полтора метра и водворился в этой «комнатке», практически не выходя за проведённую черту и предоставив остальную часть зала посетителям, во множестве к нему приходившим.

Не расчитывая на внимание к его словам о важности и необходимости сохранения поста в духовной жизни любого православного, независимо от его положения, Иоанн Яковлевич хотел обличить распространившиеся случаи нарушения поста в высшем свете, как он это сам объясняет в письме одному журналисту: "Вы, милостив«й государь, многое в книжке своей поставили мне в вину; а главным образом на показ всему свету выставили мою безкомфортабельную жизнь и жестоко осудили меня, а потому считаю нужным пояснить вам.

Раз как-то пришло в старую глупую голову на мысль, что у вас в свете по великим постам живут не так, как следовало бы: довольно разнообразно и с учреждениями св. Церкви нашей не согласно. Я слышу, например, что в эти святые дни там у вас шумные балы, то – удалые концерты, то – в театрах «живые картины», лотереи и разные иностранные фокусы, а на балах – большие стерляди, жирные пироги разных названий, гуси, утки, поросята…

В то время, когда звучат редкие удары в колокола, большие и малые поклоны, за трапезой: хрен, редька, лук, кислая капуста, чёрный хлеб. Что это такое, думаю, – в одном городе, да не одни норовы? Все, кажется, – христиане православные, а не все живут православно. Первые мне очень не понравились; давай же – вразумлю их, чтобы и они жили по-христиански. Но как растолковать им, что жить им так не следует? Прямо так сказать – не послушают, – засмеются только.

Написать книжку – не могу. Дай же составлю им такой винегрет из кушаний, чтобы он опротивел им всем; а если винегрет опротивеет им, то, думаю себе, наверно, тогда и беззаконнная жизнь их опротивеет им, и будут жить по христианскому закону. Вот вам, милостивый государь, объяснение непонятного для вас мешания кушаний; пусть послужит оно толкованием и всей моей, странной для вас, жизни!"

Во время с»держания в больнице

Однажды приехала к Иоанну Яковлевичу богатая барыня с вопросом, когда ей ждать мужа, извещавшего ее о своем скором приезде. После нескольких повторов вопроса Иоанн Яковлевич расплакался, на что барыня очень рассердилась. Когда же она засобиралась домой, Иоанн Яковлевич сказал: «Вдовица! Вдовица! Почему в цветном, а не в чёрном?» Барыня ещё больше рассердилась, а по возвращении домой нашла на столе письмо, извещавшее её, что муж её скончался в дороге от удара.

У иных Иоанн Яковлевич брал булавки, приказывал бросать за себя, приговаривая: «Колючий язык притупить надобно», прикровенным юродством обличая Христа ради осуждение ближних и грубость речи. Иногда он резким духовным глаголом обличал грехи языка, внушая, что они страшнее яда змиина, по словам св. Писания. Так, приехавшую к блаженному слугу одной вдовы старец ударил по губам со словами: «Злой язык», и она призналась, что поругалась с другой слугой.

Фрагмент картины В. Сурикова «Боярыня Морозова».

Некоторые из посетителей, приезжая из дальних местностей, становились затем его благоговейными почитателями и почти ежедневными слушателями на многие годы.

ОБЩЕНИЕ ИОАННА ЯКОВЛЕВИЧА С ДУХОВНЫМИ ЛИЦАМИ.

Митрополит Московский Платон (Левшин) имел тесную переписку с Иоанном Яковлевичем Корейшей. Одно из сохранившихся писем к владыке подписано: «Студент хладных вод Иван Яковлев».

При жизни Иоанна Яковлевича Палицына спросила святителя Филарета, митрополита Московского: «Какого быть мнения о Иване Яковлевиче Корейше?» Святитель отвечал: «Я много знаю о нём хорошего». Она продолжала: «Можно ли просить его святых молитв?» Святитель отвечал: «Почему же нет?», не считая, судя по этому, Иоанна Яковлевича настоящим умалишенным, а юродивым Христа ради.

ИСЦЕЛЕНИЯ ОБРАЩАВШИХСЯ К НЕМУ.

Далеко не все, даже из регулярно посещавших блж. Иоанна Яковлевича, были проникнуты его благодатию, многие также ничуть не изменяли своих греховных наклонностей. Блж. Иоанн всегда нелицеприятно и зачастую жестко обличал и исправлял таких посетителей. Если подобное случалось с вобщем-то добропорядочным человеком, то последний сразу же становился добрым почитателем праведника и пользовался его духовным руководством и молитвами долгие годы.

Если же посетитель приходил поглазеть на "шарлатана-пр«рицателя", который к »ому же "угадывал" ег« грехи и»страсти, то такой посетитель всячески стремился потом в разговорах или через печатное слово "разоблачить «арлатана". Такие "пос»тители" « бурных во»нах распространявшегося тогда безбожия и суеверия находили множество благодарных слушателей, зачастую далёких не только от старца физически и духовно, но и от православной веры вообще.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Он предсказал в прикровенных словах обстоятельства и день своей праведной кончины.

Незадолго до этого его поразил кашель. Но, не смотря на болезни, тяжесть подвигов и упадок физических сил, он ни в чём себе не послаблял, как будто только вступил на стезю подвига Христа ради юродства. Лежал он, как всегда ранее, на голом полу, и даже под голову не клал подушку, а написание ответов вопрошающим о спасении прекратил только за день до кончины – любовь к ближнему превозмогала в нём все немощи и тяготы подвига.

После более семидесяти восьми лет труженической жизни, незадолго до кончины Иоанн Яковлевич дважды приобщался Святых Таин и соборовался. Скончался он тихо; из последних его слов многочисленные почитатели, окружавшие его, услыхали лишь: «Не плачьте, Ангел надо мною». Даже на одре смертном посетители не оставляли старца вопросами о своей возможной кончине, а блаженный Иоанн находил последние силы и предсказывал каждому его судьбу.

Не перестал Иоанн Яковлевич до последнего мирного вздоха заботиться и о своих сострадальцах, содержавшихся в Преображенской больнице. За минуту до кончины молча благословил он бывших у него и сказал громко всем: "Спасайтесь, «пасайтесь, спасена буди вся земля!" Опустив тих» руку, блаженный Иоанн Яковлевич с миром отошёл ко Господу. Лицо усопшего сделалось необыкновенно спокойным и так приятно и бело, как никогда его не видели.

Близкими его чаще всего были убогие, скорбные и больные. Скольких он исцелил от ран! Скольких удержал от пьянства и распутной жизни и тем осчастливил целые семьи. Иных он посылал в монастырь, а другим запрещал вступать в оный, говоря: «Чёрная риза не спасёт, а белая в грех не введёт!»

Когда святителю Филарету донесено было о кончине Иоанна Яковлевича, то он спросил: «Что, скончался труженик?» И прослезясь, перекрестился и громко сказал: «Помяни его Господи во Царствии Твоем».

Разные экипажи в несколько рядов провожали гроб покойного, из карет выходили, чтобы следовать пешком за ним, несмотря на то, что дорога была грязная. Из больницы гроб усопшего сопровождали г. Саблер и другие чиновники по черной лестнице, боясь, что больные не выпустят их. Больные тихо стояли с поникшими головами, будто чувствуя, что потеряли своего благодетеля.

Память о подвижнике

В диагностическом заключении такого человека «по латыни написано «mania occupotio mentis in libro», что означает: «помешательство на почве чрезмерного увлечения чтением (священных) книг». Сама же болезнь определена была психиатрическим термином «dementia» (деменция) – слабоумие» (Копшицер И. (к.м.н., психиатр). О психическом заболевании И. Я. Корейши. // Наука и религия. №8, 1973). Сама статья, откуда взята цитата является потрясающим свидетельством определённого «безумия» советской психиатрии, на взгляд которой описана «болезнь» блж. Иоанна Яковлевича.

Находясь всю жизнь в самой гуще житейского моря, среди болезней и пороков светского общества, зачастую ненавидевшего, осмеивавшего его, он, имея полный доступ к сердцам и кошелькам посетителей, не только не приобщился порокам мира сего, но всегда оставался вне этого мира. Об этом свидетельствовали многие происшествия.

Уже в преклонных годах и болезнях он, по совету племянницы, написал для её утешения прошение к одному из высокопоставленных лиц следующего содержания: "Обратите мил«стивое Ваше внимание на Иоанна Яковлевича, исходатайствуйте ему свободу из больницы на чистый прохладный безболезненный воздух к родной племяннице моей диаконице Марии. За таковое Ваше милосердие воздаст Вам Бог и Господь и Дух Святый во единой Троице славимый. Аминь".

По этому п»сьму хотели уже блж. Иоанна действительно выпустить из безумного дома, но когда ему объявили это, то он сказал, что идти никуда не хочет, а тем более в ад. По последним словам становится понятно, что он не привередничал, меняя свои желания, а совершенно без внимания к нему, а лишь для утешения соболезнующей племянницы. Когда же блаженный понял, чем грозит ему исполнение властями его письменной просьбы – выселением в бушующее море адских страстей этого мира – он решительно от этого отказался.

На месте погребения Иоанна Яковлевича его память благоговейно чтится прихожанами черкизовского храма Илии пророка. Ежегодно в день его памяти, духовенством совершается панихида. Память Иоанна Яковлевича Корейши благоговейно почитается всеми, кто действительно стремится к смирению, терпению и другим добродетелям, надеясь обрести через них спасение и небесные обители.

Блаженный обычно не отвечал на вопросы посетителей прямо, а озвучивал мысли свои. Говорил о будущем за 10-15 лет. Подробно. И вылечил множество людей. А ещё он предсказал Крымскую войну, и Отечественную, предлагал людям сухари сушить, корпию щипать и бинты подготовит.

О себе тоже знал. Когда уйдёт в мир иной. И 6 сентября 1861 года с трудом приняв всех посетителей, скончался. Его последними словами стали «Спаситеся… спасена буде вся земля!»

Народное почитание

Иван Валерьев.

«Несмотря на то, что народное почитание Иоанна Корейши продолжается уже более ста пятидесяти лет, официально в Церкви его не прославили. Приводятся несколько причин, например, такие: неизвестно точно его место рождения, не доказано, что он был в здравом уме, а не психически больным и т. п. Ну, что же, видимо, с канонизацией придётся подождать, пока историки займутся архивными документами, а психиатры поставят верный диагноз... Но, только не с народным почитанием! К блаженному как шли, так и идут толпы людей со своими бедами и болезнями и ведь помогает он им!

Корейша в русской литературе

Иван Яковлевич Корейша (1783–1861) – хорошо известный современникам и попавший даже в художественные произведения Н.С. Лескова, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, А.Н. Островского. Но вот вопрос: может ли светский писатель вполне адекватно передать облик духовного человека, написать своеобразную икону, не художественный, а духовный образ?

Любопытно, как подходили к изображению столь необычного жизненного материала известные писатели-реалисты, например, Н.С. Лесков. Его небольшой святочный рассказ "Маленькая ош«бка" весь постро»н на обыгрывании образа Ивана Яковлевича и на создании своего рода эффекта неожиданности.

Иван Яковлевич Корейша был весьма хорошо известен не только в православной Москве, но и в Петербурге, так как ехали к нему за советами и молитвой со всех концов России. Часто среди его посетителей можно было обнаружить и представителей высшего света. В "Новом энцикл«педическом словаре", вышедшем в»начале 20 в., сказано: "Редкий день «роходил без того, чтобы у Корейши не побывала сотня посетителей...Его посещали многие представители (особенно представительницы) высшего света..."^[1]

Что касается высшего света, то известны, например, воспоминания о нем князя Алексея Долгорукого: "Я наблюдал з« Иваном Яковлевичем в Москве, в доме умалишенных; вот один случай, который убедил меня в его прозерцании. Я любил одну А.А.А., которая, следуя в то время общей московской доверенности к Ивану Яковлевичу, отправилась к нему для того, не предскажет ли ей чего-нибудь нового; возвратившись оттуда, между прочим, рассказала мне, что она целовала руки, которые он давал и пила грязную воду, которую он мешал пальцами; я крепко рассердился и объявил ей формально, что если ещё раз поцелует она его руку или напьётся этой гадости, то я до неё дотрагиваться не буду.

Между тем спустя недели три она отправилась вторично к нему, и когда он, по обыкновению, собравшимся у него дамам стал по очереди давать целовать свою руку и поить помянутою водою, дойдя до неё, отскочил, прокричав три раза: "Алексей не в«лел!"; узнав это,»я решился к нему поехать и понаблюсти за ним.

Таким образом, известность Ивана Яковлевича была достаточно большая. Недаром некролог его был помещён не только в московских газетах, но и в петербургских.

Строго говоря, понять юродивого вполне адекватно, ясно и точно уловить логику его речи, поведения и пр. может только духовное сознание.

В полной мере это относится к "изречениям" «вана Яковл»вича. Известно, что Иван Яковлевич писал псалмы и песнопения и сам их пел. Любимые стихи, которые он пел:

Господи, кто обитает
В светлом доме выше звезд?
Кто с тобою населяет
Верх священных горних мест?

Тот, кто ходит непорочно,
Правду навсегда творит
И нелестным сердцем точно,
Как языком, говорит...

Светские писатели XIX века, вовсе не имевшие опыта различать истинное Христа ради юродство, не были готовы к адекватному и духовному восприятию речей Ивана Яковлевича. От их взгляда ускользал духовный смысл его ответов, выраженных не напрямую, а иносказательно.

Епископ Варнава в своём труде пишет, что в число "безумных", "«умасшедш»х"« "глупых" п»па«и, "на»иная с Са«ого Господа Иисуса Христа (Мк. 3, 21) и Его апостолы (Деян. 26, 24; Кор. 4, 10), и пророк Давид (1 Цар. 21, 14) и многие другие".

Кто же на самом деле был Иван Яковлевич Корейша? Какова реальная биография этого человека? Представление о нём даёт в книге А.Ф. Киреев, единственного автора, писавшего об Иване Яковлевиче не понаслышке, а лично знавшего его. В предисловии к своей книге он писал: " Многие из старожилов Москвы вероятно помнят то время, когда в Преображенской больнице умалишенных находился известный всей Москве "Иван Яковлевич", который, получив высшее академическое образование и обладая от природы умом светлым, был для многих камнем преткновения, как образом своей жизни, так и своими действиями, шедшими в разрез обычаям мира, и поэтому посещавшие его из одной лишь любознательности, уходили с полным убеждением, что видели сумасшедшего; тогда как ... люди, чаще других бывавшие у него и с религиозной точки зрения глубже всматривавшиеся в его жизнь и действия, видели пред собою не только [не] сумасшедшего, но даже и не простого смертного, а великого по терпению своему подвижника, добровольно презревшего мир, со всеми его благами ".

Когда настало время Ивану Яковлевичу выйти на путь своего подвига, он, ещё будучи учителем, притворился сумасшедшим. Правда, мало кого обманул, так как весь Смоленск знал его как необычного, Божьего человека, с самого детства. Иван Яковлевич стал жить на огороде, в заброшенной бане. Враг рода человеческого начал нападать на него с особой силой, но всего лишь возвёл Ивана Яковлевича на необычайно высокий пьедестал.

Как-то проезжал чрез Смоленск один высокопоставленный, уже не молодой человек, очень избалованный. Ему приглянулась дочь бедной вдовы-чиновницы, бывшая, действительно, красавицей.

Узнав, что на деньги она не польстится, он решился прибегнуть к обману. Он выдал себя за холостого и просил её руки, с тем, чтоб брак был совершён по приезде их в Петербург. Бедная мать была в большом колебании. Посоветываться ей было не с кем. Иван Яковлевич, выслушав от неё про все обстоятельства, приказал ей не отпускать дочь, пояснив, что тот человек женат и имеет троих детей, а при живой жене не женятся. Вдова наотрез отказала мнимому жениху.

Ярость обнаруженного обманщика обратилась на Ивана Яковлевича. Чрез свои связи он добился того, что Ивана Яковлевича признали человеком, которого опасно оставлять на свободе. Было решено засадить его в дом умалишённых.

Поместили его в 1817 году в сумасшедший дом в Смоленске, а потом в Москве, на Преображенке. Так как в Смоленске Ивана Яковлевича любили, то его вывезли тайно: связали по рукам и по ногам, прикрыли рогожами, так что встречные и не думали, что в телеге живая кладь.

17 октября 1817 г. он был доставлен в Москву, сдан в качестве буйного больного в Преображенскую больницу для умалишенных, и заключен в одиночном подвальном помещении.

Его бросили в подвал и приковали цепью к стене, бросили ему клок соломы для спанья. К нему приставлена была грубая злая женщина, приносившая ему, когда ей вздумается, ломоть хлеба и кружку воды. Так прожил он три года.

Многим Иван Яковлевич вернул здоровье и самую жизнь, многих наставил на путь покаяния и спасения. Известно, что его ответов на духовные вопросы искали такие известные современники, как, например, филолог академик Ф.Буслаев, Н.В.Гоголь.

В конце двадцатых годов старшим доктором назначен был в больницу г. Саблер, человек доброй души.

Обходя в первый раз больницу, он спустился к Ивану Яковлевичу, и, когда увидел его на соломе, прикованного к стене в этой яме, он в ужасе отступил и потребовал, чтоб ему объяснили, за что так обращаются с этим человеком. Ему показали бумаги, на основании которых Ивана Яковлевича заключили в эту больницу. Доктор приказал сейчас же снять цепь, вынести узника на верх в чистую комнату и переменить бельё. Дозволил посторонним свободно входить к нему. Число посетителей все прибывало. У входа к Ивану Яковлевичу начальство больницы повесило кружку, и всякий пред входом должен был опускать туда двугривенный. Деньги шли на улучшение быта больных. Действительно, пища стала им подаваться свежая, сытная, появилось чистое белье, расчищен был для них сад.

Но, насколько зависело от него самого, Иван Яковлевич, теперь никем не теснимый, продолжал теснить себя. Он определил себе пространство в два квадратных аршина в углу около печки, на полу, и, как заключенный, не смел протянуть ног за эту черту.

Во всём он себя теснил. В продолжение сорока лет, прожитых им в этой комнате, он никогда не садился: или лежал, в случае крайнего утомления, на полу, или всё делал, стоя на ногах — и писал так, и ел.

Всякую приносимую ему пищу он перемешивал всё вместе, и тогда только ел. Многие, видя это, считали его безумным. А это было лишь желание не услаждать свой вкус. Приносимые ему деньги и вещи он раздавал.

С 1858 г. Иван Яковлевич все более лежал и стал слабеть.

6‑го сентября, рано утром, Иван Яковлевич просил священника напутствовать его на смерть. Он был приобщён, особорован, прочли над ним отходную. Пред последним вздохом он поднял руку, сказал громко: “Спаситеся, спаситеся, спасена буди вся земля!” — и скончался.

Конечно, то был истинный духовный человек, и прежде всего разгадал его тот простой русский народ, который умеет смотреть вглубь жизненных явлений. Понятен был и Иван Яковлевич тому народу, о котором недаром сказал поэт, что он:

«Под земным позором

В убогом нищем зрит Христа!»

В. И. Мельник, доктор филологических наук, профессор.

У праведника

Народ к прозорливцу шел гурьбой. И простолюдины, и знатные господа. Одних Иван Яковлевич встречал с почтением, к другим, даже невзирая на их чины и ордена, был равнодушен, а то и груб. Ему дозволялось многое, ибо Корейша был пророком. Его имя гремело и докатилось до царского двора.

Пришёл к нему однажды Николай I. Корейша встретил императора без почтения, лежа, как бывало не раз. Государь был удивлен, ибо при его появлении все становились во фрунт. «И ты, как ни велик и ни грозен, а тоже ляжешь и не встанешь!», – усмехнулся старец. О чем они дальше говорили, неведомо, ибо царь и пророк остались с глазу на глаз. Известно только, что спустя четверть часа Николай I вышел от Корейши пасмурный и взволнованный...

Никакого пиетета не проявил Корейша и во время визита генерал-губернатора А. Закревского, человека властного и вспыльчивого. Более того, он наговорил гостю немало дерзостей, которые самодур вынужден был стерпеть. Другого бы за такие слова заключили бы в темницу, Корейша же мог говорить, что угодно и кому угодно…

В. Бурт «Столетие», 21 сентября 2018.

+ + +

Меньшиков Михаил Осипович

(25.09.1859-19.09.1918),

В сентябре 1918 года на Валдае был расстрелян чекистами выдающийся русский публицист, мыслитель, общественный деятель, ведущий сотрудник газеты "Новое время". один из значительных идеологов русского национального самосознания — Михаил Осипович Меньшиков.

Он был арестован на Валдае. 19 сент. 1918 Меньшиков писал своей жене из заключения: "Члены и председатель Чрезвычайной следственной комиссии евреи и не скрывают, что арест мой и суд — месть за старые мои обличительные статьи против евреев" (М. О. Меньшиков. Российский архив. Вып. IV).

За день до расстрела он написал как бы в завещание своей жене и детям: "Запомните — умираю жертвой еврейской мести не за какие-либо преступления, а лишь за обличение еврейского народа, за что они истребляли и своих пророков. Жаль, что не удалось ещё пожить и полюбоваться на вас".

20 сент. 1918 он был расстрелян чекистами за свои статьи на берегу Валдайского озера, на глазах своих детей.

"Не раз великая Империя наша приближалась к краю гибели, но спасало её не богатство, которого не было, не вооружение, которым мы всегда хромали, а железное мужество её сынов, не щадивших ни сил, ни жизни, лишь бы жила Россия".

М. О. Меньшиков.

Меньшикова убили за его слова. В течение 16 лет, с 1901 по 1917 год он был ведущим публицистом крупнейшей русской газеты «Новое время», издававшейся А. Сувориным и занимавшей патриотические, консервативные, антиреволюционные и антилиберальные позиции. Изо дня в день публиковались в этой газете меньшиковские «Письма к ближним», которые, взахлеб читали сотни тысяч подписчиков. Он рассуждал обо всём — о внешней и внутренней политике и, конечно, о национальном вопросе, в частности о еврейском вопросе. За позицию в этом последнем комиссар Якобсон и разнёс публицисту голову.

В своих трудах он призывал русских людей к самосохранению русской нации, к отстаиванию хозяйских прав русских на своих территориях. "Мы, русские, — писал он, — долго спали, убаюканные своим могуществом и славой, — но вот ударил один гром небесный за другим, и мы проснулись и увидели себя в осаде — и извне, и изнутри. Мы видим многочисленные колонии евреев и других инородцев,постепенно захватывающих не только равноправие с нами, но и господство над нами, причём наградой за подчинение наше служит их презрение и злоба против всего русского".

Меньшиков впервые сформулировал ту грустную программу русского национализма, которой приходится придерживаться и по сей день: «Для начала хоть бы уравняли нас в правах с «покорёнными» народностями».

Реализация схемы Меньшикова, предлагавшего бороться с внутренним нашествием при помощи отделения окраин, оказалась ошибочной. Националы получают свой дом, выгоняют оттуда русских, учреждают языковые патрули, а сами при этом отправляются дальше многонационализировать Россию и требовать от неё привилегий. И сколько бы им не отделили — им всё будет мало.

Меньшиков, как и многие другие выдающиеся представители русского патриотического движения, не был против культурного самоопределения народов России на их исторических территориях, но выступал решительно против захвата представителями этих народов хозяйских прав на этнических русских территориях.

Он высказывал общую для многих русских патриотов позицию самосохранения нации — "долой пришельцев"."Если они хотят оставаться евреями, поляками, латышами и т. д. на нашем народном теле, то долой их, и чем скорее, тем лучше... Допуская иноплеменников как иностранцев... мы вовсе не хотим быть подстилкою для целого рода маленьких национальностей, желающих на нашем теле размножаться и захватывать над нами власть. Мы не хотим чужого, но наша — Русская земля — должна быть нашей".

По справедливому мнению Меньшикова, Россия со времён Петра глубоко завязла на Западе своим просвещённым сословием. Для этого сословия всё западное кажется более значительным, чем своё. "Мы, — пишет Меньшиков, — глаз не сводим с Запада, мы им заворожены, нам хочется жить именно так и ничуть не хуже, чем живут "порядочные" люди в Европе. Под страхом самого искреннего, острого страдания, под гнётом чувствуемой неотложности нам нужно обставить себя той же роскошью, какая доступна западному обществу.

Мы должны носить ту же одежду, сидеть на той же мебели, есть те же блюда, пить те же вина, видеть те же зрелища, что видят европейцы. Чтобы удовлетворить свои возросшие потребности, образованный слой предъявляет к русскому народу всё большие требования. Интеллигенция и дворянство не хотят понять, что высокий уровень потребления на Западе связан с эксплуатацией им значительной части остального мира. Как бы русские люди ни работали, они не смогут достичь уровня дохода, который на Западе получают путём перекачки в свою пользу неоплаченных ресурсов и труда других стран.

Пусть дворянские имения дают втрое больший доход, дворяне всё равно кричат о разорении, потому что их потребности возросли вшестеро. Чиновники получают тоже жалованье в три раза больше, но всё равно оно не может обеспечить им европейского уровня потребления. Образованный слой требует от народа крайнего напряжения, чтобы обеспечить себе европейский уровень потребления, и, когда это не получается, возмущается косностью и отсталостью русского народа».

Меньшиков отмечает неравноправный обмен, который западные страны осуществляли с Россией. Цены на русские сырьевые товары, впрочем как и на сырьевые товары других стран, не принадлежащих к западной цивилизации, были сильно занижены, так как недоучитывали прибыли от производства конечного продукта.

В результате значительная часть труда, производимого русским работником, уходила бесплатно за границу. Русский народ беднеет не потому, что мало работает, а потому, что работает слишком много и сверх сил и весь избыток его работы идёт на пользу европейских стран. "Энергия народная - вложенная в сырье, — как пар из дырявого котла теряется напрасно, и для собственной работы её уже не хватает".

"Мы, — писал Меньшиков, — не восстаём против приезда к нам и даже против сожительства некоторого процента иноплеменников, давая им охотно среди себя почти все права гражданства. Мы восстаем лишь против массового их нашествия, против заполонения ими важнейших наших государственных и культурных позиций.

Мы протестуем против идущего завоевания России нерусскими племенами, против постепенного отнятия у нас земли, веры и власти. Мирному наплыву чуждых рас мы хотели бы дать отпор, сосредоточив для этого всю энергию нашего когда-то победоносного народа...".

statehistory.ru›

М. В. Меньшикова.

Как убили моего мужа

… Мужу разрешили одеться и выпить стакан чаю. После этого он простился с нами, перекрестил каждого из нас и, окружённый вооружённой стражей, вышел из родного дома навсегда.

Тут мы ещё больше почувствовали горе, обиду и любовь к нему. Все рыдали: моя мама, я и дети. Горе обрушилось так неожиданно... Его увели в тюрьму, где сидело уже много валдайских купцов, взятых заложниками.

Я оставила плачущих детей с мамой и, чувствуя, что надо что-то делать, не теряя ни минуты. Надо помогать ему, надо найти заступников, бросилась к знакомым Птицыным за советом. Молодой сын Птицыной был арестован в эту же ночь, но наутро его уже выпустили на поруки. Может быть, освободят и мужа или хоть разрешат мне свидание с ним. Он сам лучше что-нибудь придумает, научит меня, что делать.

Когда я пошла просить о пропуске в тюрьму, мне сказали, что разрешить свидание нельзя. В Валдай прибыл главный военный Полевой Штаб.

Вернувшись домой ни с чем, я поспешила послать мужу его спальный прибор, еды и записку, которую ему доставили, несмотря на все затруднения.

В понедельник утром я пошла со старшими детьми Лидочкой и Гришей в Полевой Штаб. Мы стали читать надписи на стенах этого дома "Комендант", "Комиссар", "Председатель Главного Штаба". Войдя, наконец, в указанную нам комнату, мы увидели там за столом только несколько молодых людей. Один из них занимал место Председателя. Я заметила у него на пальце чудный бриллиантовый перстень.

Я стала просить у него пропуска для свидания с мужем, я всё-таки надеялась на то, что свидание наше состоится и что он укажет мне пути, назовёт кого-нибудь, кто мог бы его защитить. Сама я решительно не знала, что делать, только с мукой чувствовала, что время дорого, что нельзя терять ни минуты.

Молодой человек, выслушав мою просьбу, спросил меня:

— Как ваша фамилия?

— Меньшикова, — был мой ответ.

Тогда он понизил голос и как бы по секрету пробормотал:

— Я хорошо знаю вашего мужа, мои родители были близко знакомы с ним.

Обрадованная, я спросила:

— Как ваша фамилия?

Он шепнул ещё тише: "Князь Долгоруков. Но прошу Вас никому не говорить этого".

Сдерживая свою радость и чтобы не выдать его перед другими сидящими в этой комнате, я шёпотом сказала: "Хорошо".

Какая неожиданная радость. Князь прямо пообещал содействовать в освобождении мужа. Однако в пропуске на этот день он мне отказал. Всё же я вернулась домой, окрылённая надеждой. Приготовив мужу обед, я сама понесла ему в тюрьму, взяв с собой и детей. Детям было дико... что папа в тюрьме. За что?

Я не могла понять, как это можно ни с того ни с сего посадить в тюрьму совершенно невинного человека. Хорошо, что князь Д. поможет. И хоть обед передадут мужу. Вернувшись домой, я получила первую записку от мужа, переданную нашей няне одной из её знакомых.

Во вторник утром я снова поспешила в Штаб, надеясь на этот раз получить разрешение на свидание с мужем. Князь Долгоруков занимал своё место Председателя. Выслушав меня, он громко заявил, что муж мой настолько важный преступник, что никакого пропуска к нему дать нельзя. И по всей вероятности, для суда над ним его повезут в Новгород. Я решила, что куда бы его ни повезли, я поеду с ним, и сказала об этом князю.

Тогда он громогласно заявил мне, что назначение Штаба состоит в том, чтобы чинить суд скорый и справедливый. Князь заявил, что сам он не будет допрашивать мужа, так как он лично знаком с ним. Это могло бы навлечь на него нарекания.

А я, развеся уши, выслушала всё, что говорил мнимый князь, который оказался совсем не Долгоруким, а евреем Гильфонтом, студентом медицинской академии. Бедный, бедный муж мой, бедные мои дети.

Когда в среду я снова пришла за пропуском, мне сказали, что Гильфонт уехал в Новгород. Я обратилась к заменявшему его молодому человеку, русскому, здоровому и раскормленному. В самой грубой форме он отказал мне в пропуске и сказал, что муж мой преступник. Он призывал к еврейским погромам. Я возразила, что мой муж никогда не призывал к погромам. Если он и порицал иной раз деяния евреев, то точно так же, как порицал и деятельность всех других людей, если она была во вред России... Он не соглашался с этим и говорил:

— Ваш муж писал за деньги...

— Я заметила, что всякий берёт деньги за свою работу. И вы берёте. Во всяком случае я вас прошу не говорить мне дурного о моём муже.

Но он не унимался.

— У нас есть доказательства того, что он призывал к погромам. Вот они...

Он указал рукой на вырезки из старого номера "Нового времени", взятые у нас при обыске.

Дневник мужа и письма к нему валялись у них тут же на подоконнике. Всё это было очень больно. Кто же может дать мне пропуск для свидания с мужем?

Комендант направил меня к комиссару. Комиссар Губа выслушал мои слёзные просьбы, сказал, чтобы я пришла за пропуском лучше вечером, часов в семь. Тогда у него может быть, будет время поговорить со мной, а теперь ему некогда. Я пошла вечером и с семи часов ждала очереди в приёмной. Долго, долго пришлось ждать. Сердце болело, голова кружилась от тревожных мыслей. Наконец, комиссар вышел ко мне и спросил, что мне нужно.

— Свидания с мужем.

— Нельзя.

Я так плакала, что он велел меня выгнать из Штаба. Я покорилась и ушла, но в четверг вернулась попытать счастье. Страшно было пропустить благоприятную минуту, благоприятную встречу, благоприятное настроение судей. Ведь через кого-нибудь Бог поможет нам. Надо ловить, искать...

В четверг в Штабе не было ни Гильфонта, ни вчерашнего комиссара, ни коменданта. На этот раз я нашла там молодого человека лет 19-ти. Я подошла к нему и стала просить о пропуске. Он пообещал походатайствовать за меня, но дать пропуска сам он не мог.

Я вернулась домой. Там мне передали письмо от мужа. Он писал, что был уже допрос всем арестованным. В одной камере с мужем сидели наши купцы и двое юношей. При допросе мужу сказали: "Можете быть покойны. Вы свободы не получите".

Он спросил:

— Это месть?

— Да, месть за ваши статьи, — был ему ответ.

Письмо было написано на клочке газетной бумаги. Бедный муж просил прислать детей в сад, прилегающий к тюрьме. Ему хотелось хоть издали посмотреть на своих малышей. Он писал, что каждый день в 12 ч. и 4 ч. он подходит к окну, к решётке, и смотрит, не гуляют ли в саду его детишки...

Письма мужа были полны ласки и заботы о них.

Я послала в прилегающий к тюрьме сад четырёх старших детей. Только две младшие крошки остались дома. Сама я пришла в сад несколько позже. Отыскав детей, я сейчас же увидела и своего бедного заключенного в четвёртом окне второго этажа. Я горько плакала и показывала рукой на своё сердце, чтобы сказать: "Смотри, как мне больно. Как невыносимо тяжело и больно выносить то, что с тобой делают".

Он тоже отвечал понятными мне жестами, что и ему очень тяжело, и я видела, как он, бедный, горько плакал, глядя на нас из-за решетки. Несчастные дети, широко раскрыв глаза, смотрели на папу, который из-за тюремной решётки благословлял их. Он не сводил с них глаз и, казалось, не мог достаточно наглядеться на них. Подле него стоял у окна знакомый нам, тоже арестованный.

Сорок минут провели мы в этих немых разговорах, говорили глазами, сердцами, горестно и жадно глядя друг на друга.

Когда муж сделал знак рукой, чтобы мы уходили, мы пошли, не подозревая, что это свидание было последним, что мы уже не увидим его живым.

И настала пятница, страшная злополучная пятница, принесшая мне такой тяжёлый удар, удар, рубивший и мою жизнь, и жизнь детей. С утра у нас что-то загорелось в трубе, мы испугались пожара. Поднялся переполох, из-за которого запоздал обед мужу. И когда няня принесла обед в тюрьму, ей там сказали, что Меньшикова увели в Штаб на допрос.

В этот же день муж посылал прощальное письмо мне, детям, бабушке, друзьям и близким людям, любившим его, ценившим его. Он прощался со всеми и писал, что умирает жертвой евреев, не видя, не сознавая своей вины.

Читая и разглядывая присланное, мы горько плакали. Долго не смолкали в нашей комнате стоны и рыдания. Мама старалась утешить нас и говорила, что муж по своей мнительности, может быть, преувеличивает опасность и напрасно только расстраивает себя и нас. Неужели не спасти его? Неужели правда перед ним смертельная опасность?..

Окончательно теряя голову, я снова бросилась в Штаб. Надо было искать защиты, спасенья... Но где найдешь их? У входа в Штаб, внизу, у лестницы, я увидала того юношу, который накануне обещал мне ходатайство. Я узнала, что его фамилия - Давидсон.

Увидав его, я подошла к нему и стала просить о пропуске. Он посмотрел на меня, взял меня за руку и сказал: "Как мне вас жаль. Зачем вы так убиваетесь, зачем? Не плачьте. Ваш муж будет жив. Завтра я вам достану пропуск к нему".

Я спросила:

— А сегодня суда не будет?

— Какой же может быть суд, когда Комиссар и Председатель суда уехали в Новгород. Успокойтесь, успокойтесь. Всё будет хорошо.

— Да... Правда...

Моё наболевшее, измученное сердце переполнилось горячей благодарностью к этому доброму человеку. Я схватила его руки и стала с благодарностью целовать их, обливая их слезами. Как я благодарила его за себя и своих детей...

Я поверила тому, что он поможет спасти мужа, поможет сохранить ему жизнь. Ведь в этом все... В этом главное.

Несколько успокоенная и обнадёженная Давидсоном, я иду домой и на городской площади встречаю знакомую купчиху. Она останавливает меня и радостно сообщает, что из Петрограда приехал некий Ликас и что он просил передать мне, что в Петрограде усиленно хлопочут за мужа. Прощаясь со мной, моя знакомая взяла с меня слово, что я сегодня же отслужу молебен св. Трифону и Иоанну Воину. И я вернулась домой почти вполне успокоенная.

Накормив обедом всех своих, я заперла дом, и мы все вместе — бабушка, дети и я — пошли служить обещанный молебен, но горе: подойдя к церкви, мы увидели, что собор и церковь Введения закрыты. Служить молебен можно было только на кладбище.

Мы снова приуныли. Стало тяжело и жутко. Поднялся ветер, всё сильнее и сильнее, разыгралась настоящая буря. Видно, и небо возмутилось совершаемым грехом.

Разве не грех было это осуждение на казнь невинного человека, честного труженика, талантливого писателя, трудами и талантливостью которого гордилась бы всякая страна, в которой люди не сошли с ума.

Дети с няней дошли до Штаба и остановились в воротах, чтобы переждать ливень и бурю. Только старшая моя девочка, 10-летняя Лидочка, невзирая на ливень, побежала в лавку за едой. Остальные дети укрылись от непогоды в Штабе.

Не прошло и десяти минут, как дети услыхали громкое бряцание оружия, говор и смех, и на улицу высыпало человек 15 вооруженных солдат-чекистов. Это была стража, окружающая мужа. Он шёл среди них в одном пиджаке и своей серенькой шапочке. Он был бледен и поглядывал по сторонам, точно искал знакомого доброго лица. Неожиданно увидав детей так близко, он просиял, рванулся к ним, радостно схватив на руки самую маленькую Танечку и крепко-крепко прижал её к груди. Муж поцеловал и перекрестил её, хотел поцеловать и благословить и тянущуюся к нему Машеньку, которая с волнением ждала своей очереди, но его грубо окрикнули, приказывая идти вперёд без проволочек. Муж гордо посмотрел на них и сказал:

— Это мои дети. Прощайте, дети...

Он успел сказать, что его ведут на расстрел. И действительно, его вели на расстрел переулочком к берегу озера, которое он так любил.

О подробностях казни нам после рассказывала мещанка, видевшая убийство из своего дома, находящегося напротив места расстрела. Придя под стражей на место казни, муж стал лицом к Иверскому монастырю, ясно видимому с этого места, опустился на колени и стал молиться.

Первый залп был дан для устрашения, однако этим выстрелом ранили левую руку мужа около кисти. Пуля вырвала кусок мяса. После этого выстрела муж оглянулся. Последовал новый залп. Стреляли в спину. Пуля прошла около сердца, а другая немного повыше желудка. Муж упал на землю. Лежа на земле, он конвульсивно бился, судорожно схватывая пальцами землю. Сейчас же к нему подскочил Давидсон с револьвером и выстрелил в упор два раза в левый висок.

Слова свои Давидсон, наконец, привёл в действие. Как рассказывали после мне вместе сидевшие с мужем, при допросе (это было в тюрьме), при котором был и Давидсон, он сказал:

— Я сочту за великое счастье пустить вам (мужу) пулю и лоб.

Дети расстрел своего папы видели и в ужасе плакали.

Пока совершалось это ужасное злодеяние, я ничего не подозревая и твёрдо надеясь на успех петроградского ходатайства.

Проходя мимо дома моих знакомых, увидела их заплаканные лица. Заметила, что увидав меня с балкона, они точно отшатнулись в ужасе. Что такое?.. Я вошла к ним и прямо спросила: "Что случилось?"

Елизавета Петровна, смущенная и печальная, ничего не ответила, но молча поднесла мне ложку брома. Я удивленно спрашивала, зачем это, и говорила, что я совсем спокойна. Тогда она сказала, что в Штабе идёт суд над мужем и чтобы я шла туда. Я не поверила. Ведь мне сказали, что суда не будет.

Поднимаясь по лестнице на площадке, в густых облаках табачного дыма я увидела мальчишек-красногвардейцев, довольных, сытых, гогочущих. Спрашиваю:

— Правда ли, что судят Меньшикова?..

В ответ взрыв грубого хохота. И сквозь смех вопросы: "Это учёного этого? Это профессора в золотых очках? Да его уже давно расстреляли на берегу озера". Я, как ужаленная, вскрикнула: — Звери проклятые!..

Толпа бросилась на меня с винтовками.

— Ты смотри, — кричали солдаты. — Ты у нас поговори!..

Но я потеряла сознание и тут же упала как мёртвая.

После того как на меня вылили ковш холодной воды, я очнулась. Я обезумела от горя и ужаса. Мысли мешались. Я то рвалась к озеру, то просилась в тюрьму. Дома меня ждало новое горе с мучительнейшими переживаниями. Я увидела моих несчастных сирот, измокших, дрожащих, бледных, перепуганных и горько рыдающих. Больше всех убивалась и плакала трёхлетняя Машенька. Она ломала крошечные ручонки, горестно твердила, не переставая: "Папочку убили злые люди"...

... Очевидцы мне также рассказывали, что русские солдаты не согласились расстреливать мужа и отказались. Тогда были посланы инородцы и дети — сыновья комиссара Губы. Одному 15, а другому 13 лет.

Вот что мы пережили, вот какое страшное горе обрушилось на нас и так внезапно, так неожиданно. Пришли, схватили, увели, замучили и убили. Казнили за неподчинение Советской власти, ни в чём, однако, не проявленное и ничем не доказанное.

Но судьями были: Якобсон, Давидсон, Гильфонт и Губа...

Несчастная наша Родина».

М.В. Меньшикова "Слово", 1992, N7

+ + +

Священник Анатолий Григорьев

Погиб священник

В зоне спец операции ВС Р. Ф. на Украине, при исполнении пастырских обязанностей по духовному окормлению военнослужащих 9 сент. 2022 года погиб настоятель храма Богоявления Господня в селе Исаково (Зеленодольский район РТ) иерей Анатолий Григорьев.

Отпевание почившего священнослужителя состоялось в Богоявленском храме, восстановленном трудами священника. Заупокойную Божественную литургию и чин отпевания возглавил митрополит Казанский Кирилл.

По его благословению во всех храмах и монастырях епархии будут совершаться поминовения новопреставленного иерея Анатолия.

Анатолий Анатольевич Григорьев родился 23 марта 1977 года в деревне Албахино Красноармейского района Чувашской АССР. В 1992 году закончил общеобразовательную школу.

В 1992-1995 гг. учился в «Профессиональном училище №22» города Канаш, где получил специальность «тракторист-машинист».

В 1995-1998 гг. служил в Вооружённых силах РФ. Службу проходил в ВМФ в г. Севастополе. Звание — старший сержант.

5 декабря 1998 года прибыл в город Казань по приглашению настоятеля храма вмц. Параскевы Пятницы для помощи в деле восстановления храма.

В 2001 году женился. 10 ноября 2001 года был рукоположен в сан диакона и назначен на диаконское служение в храме вмц. Параскевы г. Казани.

21 ноября 2003 года был рукоположен в сан иерея и назначен настоятелем Богоявленского храма с. Исаково Зеленодольского района РТ. Духовно окормлял ФКУ ИК-5.

14 декабря 2021 года был назначен помощником председателя отдела Казанской епархии по взаимодействию с казачеством.

С 2021 года духовно окормлял верующих осуждённых, отбывающих наказание в исправительной колонии.

3 февраля 2022 года был назначен настоятелем храма Положения Ризы Господней в селе Тихий Плёс Верхнеуслонского района РТ без освобождения от занимаемых должностей.

Духовно окормлял проект «Обретение» при епархиальном молодёжном отделе на протяжении пяти лет.

Отец четырёх детей.

+ + +

Священник Виктор Кузнецов

«Мученики нашего времени»

Мученики и исповедники.

Сентябрь. 4-я часть.

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) — издат. «Зёрна», 8 (964) 583-08-11 – маг. «Кириллица».

23 сентября 2025 Просмотров: 927