С Леонидом Ивановичем я познакомился 31 июля 1968 г., когда в политзону ЖХ 385\11 Мордовской АССР прибыл большой этап. Кажется, человек тринадцать и все подельники. Все по одному делу. Все были осуждены Ленинградским областным судом по статье 70 УК РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда») за участие в самой крупной нелегальной организации эпохи Хрущёва и Брежнева – ВСХСОН.

Четыре руководителя Всероссийского Социал-христианского союза освобождения народов – Огурцов, Садо, Вагин и Аверичкин были осуждены по другой, 64-й статье («Измена Родине») и двое из них (Вагин и Аверичкин) уже находились на 11-й зоне с апреля месяца. Этим четверым инкриминировали... «заговор с целью захвата власти»! А сам вождь Игорь Огурцов и его первый заместитель Михаил Садо были этапированы в тюрьму, во Владимир.

Среди прибывших в тот день «социал-христиан» я сразу выделил Леонида Бородина и Владимира Ивойлова, оказавшимися моими полными единомышленниками, с традиционной русской идеологией: «Бог, Царь, Россия». Беседовать пришлось не так долго: через 2 месяца, 5 октября 1968 г. я сам освободился по концу своего 7-летнего (первого) срока. ВСХСОН-овцы устроили мне проводы. Леонид Иванович пел под гитару.

Бородин отсидел полностью свои 6 лет и вышел на волю, чтобы затем, спустя 9 лет, сесть снова. Повторно (за издание машинописного православно-патриотического журнала «Вече») сел и я. Так что из русских почвенников (или, как сейчас говорят, национал-патриотов) сидели ДВАЖДЫ в эту эпоху только мы с Бородиным. Мы с ним ровесники. Оба – дети школьных учителей (и у обоих в детстве был отчим). Оба считали главным в жизни работать на Россию.

Уже в 17 лет он ощутил себя борцом. Борцом за правду и за СТРАНУ. Как пишет он в своей книге «Без выбора»: «Страна была на первом месте, важнее всех личных интересов».

Оказавшись в 1965 году в Ленинграде-Петербурге, он окунулся в атмосферу молодёжных дискуссий и споров. «Великий суррогат веры – социализм – истекал из душ по каплям». Но что характерно. Хотя социализм и изживался, но отнюдь не изживалась вдохновенность, с которой эта красивая утопия захватила мир и души людей. «Потому тогда, в шестидесятых, – подчеркивает Бородин, – не наблюдалось того душевного маразма, столь характерного для времен нынешних».

В поисках истины, разведчики истины 60-х годов наткнулись на РУССКУЮ философию рубежа веков. Обнаружили свет в конце туннеля. Конечно, можно предъявлять немало претензий к русским религиозным мыслителям типа Бердяева, но в условиях богоборческого государства «мы получили, – отмечает Леонид Иванович, – поначалу пусть только "информацию" (мы – позавчерашние комсомольцы-атеисты) о подлинной земле обетованной – о вере, о христианстве, о Православии и о России-Руси».

С этими взглядами директор сельской школы в Лужском районе Ленинградской области и вступил в подпольную организацию ВСХСОН, основанную Игорем Вячеславовичем Огурцовым. Говоря о борцах, подлинных оппозиционерах советскому режиму, то с ними было всё «просто: уехали, погибли, поумирали. Как это ни парадоксально прозвучит, но те, кого именуют борцами, менее всего причастны к реальным событиям, потрясшим страну и государство». Т.е. советскую власть низвергли не диссиденты и не борцы, а собственная номенклатура, вдруг возликовавшая, когда на вершине советской пирамиды оказался предатель. Все скопом помчались предавать социализм, а попутно и государство. Добавлю, что сегодня эти хамелеоны преследуют уже государственников за ... «экстремизм».

Следует подчеркнуть чётко христианскую идеологию и программу ВСХСОН. Новая государственность мыслилась на трёх принципах: христианизация политики, христианизация экономики и христианизация культуры. Какой контраст с нынешней криминально-космополитической системой!

Я согласен с мнением Бородина, что именно председатель КГБ русофоб Андропов (Либерман), вдохновил перевертыша А. Н. Яковлева на погромную статью против русофилов в «Литературной газете» в 1972 году. И именно Андропов способствовал не только карьере Горбачёва, с которым был довольно близок, но и содействовал космополитической атмосфере в целом. «Сегодня для меня определённо ясно, – что именно Андропов, продвинул ПРОЗАПАДНИЧЕСКИЙ интеллектуальный слой на перспективные позиции, что известным образом сказалось на характере так называемой «Перестройки».

Достаточно глянуть да послушать его, Андропова, бывшую "команду" – Арбатов, Бурлацкий, Бовин и прочие. Коммунисты? Антикоммунисты? Да ничего подобного. Образцовая команда циников». Циники, увы, и осуществили переход от тоталитарного социализма к криминально-олигархическому капитализму. Как отметил Бородин, секретари КПСС и комсомольские функционеры стали «полевыми командирами» Смуты.

Рассказывая о моём деле, о судебном процессе против журнала «Вече», Бородин проницательно обнаружил, что судей, а, следовательно, и чекистов, готовивших следственный материал, абсолютно не интересовало, какое отношение имеет патриотический, государственнический журнал «Вече», собственно, к интересам государства, к государственной безопасности. Их беспокоила только идеология, только мировоззренческое расхождение линии «Вече» с линией КПСС. А на государство как таковое, на интересы страны им было совершенно наплевать. И он итожит: «Идеологическая зашоренность и "припартийное" самосознание по большому счету обрекли коммунистическое полицейское ведомство на роль СОУЧАСТНИКА РАЗВАЛА СТРАНЫ и национальной катастрофы».

17 октября 1965 г. Бородин и его друг Ивойлов вдвоем праздновали своё вступление в подпольную антикоммунистическую организацию. После этого были 2 года жизни, наполненные «самым отчаянным и безрассудным смыслом». «Такой полноты проживания дней, – вспоминает Леонид Иванович, – я не знал ни до, ни после». За эту полноту ему отвесили 6 лет лагерей.

В главе «Девять лет облегчённого режима» автор описывает волю после освобождения из Владимирской тюрьмы (куда он попал уже из зоны по требованию лагерного начальства) 18 февраля 1973 г. Именно в этот период он сразу стал сотрудничать в журнале «Вече», сразу вступил на минное поле. Жил он в тот период со своей женой в условиях крайней нищеты.

«Лишь в конце третьего месяца поисков работы я наконец пристроился, – пишет инакомыслящий, – завхозом и по совместительству кладовщиком в петушковской санэпидемстанции с окладом 120 рублей, отчего счастлив был безмерно». На дворе был 1976 год. Только что обменяли Буковского на Корвалана. И в этот же период (когда лично я сидел по второму сроку в Мордовии) сотрудники КГБ проводили беседы с несогласными, предлагая выехать за границу либо дать хотя бы устное обещание не участвовать в "антисоветских акциях"».

Леонид Иванович все эти предложения отверг. Он пишет: «Но тогда я ещё не знал, что подобные собеседования проводились с большинством "инакомыслящих" всех сортов. Тем более что большинство уехавших тактично умалчивали о предыстории своей эмиграции, объявляя себя изгнанными, выдворенными по политическим мотивам, обретая таким образом многообещающий статус непоколебимых борцов с режимом».

В годы, когда правозащитники-демократы пачками выбывали на Землю обетованную, чтобы «бороться» с безопасного расстояния, а нежелавшие выезжать, подобно Бородину, влачили нищенское существование, Леонид Иванович сблизился с великим русским художником И. С. Глазуновым. Последний был и моральной, и материальной опорой для многих патриотов. Илья Сергеевич, по свидетельству Бородина, «умел спать не более четырех часов в сутки». Всё остальное время неутомимый подвижник посвящал либо творчеству, либо общению с огромным, нескончаемым потоком людей. И в общении со всеми он преследовал исключительно РУССКИЕ интересы, т.е. интересы русской национальной культуры, русской идеи, русского сопротивления.

13 мая 1982 г. Бородин был арестован вновь. На этот раз за свои художественные произведения, опубликованные за рубежом. При этом надо отметить особую жестокость режима, лично русофоба Андропова (Либермана). За ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ произведения, за рассказы и повести ему дали 10 лет лагеря и 5 лет ссылки. И лагерь он получил не обычный, когда зеки гуляют после работы по зоне, а ОСОБЫЙ (ведь он был объявлен рецидивистом!).

На особой зоне – камерный режим, зека закрывают на ключ сразу после работы, это полосатая униформа, пониженное питание, никаких продуктовых посылок с воли, а в лагерном магазине – только махорка, мыло и зубной порошок.

Одновременно с Бородиным доарестовывались последние оставшиеся на свободе русофилы, а прозападно настроенных диссидентов уже выдворили по израильской визе. «Так бессознательно, на инстинкте вырождения, власть подготовила состояние идеологического вакуума, обеспечившего к середине 80-х торжество сил распада и разрушения». И когда, между прочим, грянул ГКЧП, никто в этом вакууме не встал на его защиту.

Хотелось бы остановиться на замечаниях Бородина по поводу опошления культурного пространства, идущего с крайнего Запада. Ритмы американских племён, остановившихся в своём музыкальном развитии на планке каменного века, теперь раздражают, навязывают, истязают и насилуют миллионы американцев и европейцев. «Для негритянской культуры – это ещё одна маленькая победа. Из этих маленьких и немаленьких побед вызревает планетарное поражение европейской, в частности музыкальной культуры». Псевдо-музыкальный террор подчинил себе подавляющее большинство.

Будучи редактором православно-патриотического журнала «Москва», он всеми силами противостоял этой агрессии пошлости и антихристовой глобализации, которую нам навязывают сыны погибели. Искание правды, справедливости стало главным в жизни Бородина. Борьбу за Правду, за Страну, за Россию он пронёс через всю свою многострадальную жизнь.

Владимир Николаевич Осипов,
историк, председатель Союза «Христианское Возрождение»

1 декабря 2011 г.

«Как бы я, Господи, выжил без веры!..»

Памяти писателя Леонида Бородина (14.04.1938 - 24.11.2011)

Н. А. Головкин.

В конце ноября 2011-го, когда живая река паломников текла и текла к Храму Христа Спасителя, чтобы поклониться Поясу Пресвятой Богородицы, в одной из московских больниц после тяжёлой болезни завершил свой нелёгкий земной путь Леонид Иванович Бородин - «один из самых выдающихся русских прозаиков второй половины века минувшего и начала века нынешнего.

Яркая личность, снискавшая любовь читателей, жаждущих честного и высокохудожественного слова. Он продолжил и развил путеводную духовно-нравственную линию великой русской литературы, сделал немало для возрождения русского самосознания.

«Нам придётся решать проблему суверенитета»

В основе всего творчества Бородина - проблемы конфликта нравственности и безнравственности в современном мире. Герои его произведений сильны духом, способны к глубоким размышлениям, самооценке и самоанализу. Для них самое существенное и дорогое - отвечать за всё содеянное головой. Высокой личной ответственности человека посвящены все книги писателя, которые широко известны не только в нашем Отечестве, но и за рубежом.

Судьба Бородина - как остросюжетная книга. Этот выдающийся русский писатель и общественный деятель добывал свою истину как человек поступка не в кабинетной тиши, не в карьеристском азарте, а в советских лагерях, где отсидел два долгих срока за свои убеждения.

«...По своей психологии, - признавался Бородин в одном из интервью, - я никогда не был разрушителем. Более того, готов был пожертвовать чем угодно, чтобы только не допустить никаких разрушений в стране. Так уж я воспитан был с детства. Например, бабушку свою спрашивал: «Бабуля, когда Сталин умрёт - его сын будет править?» Это что такое? Это монархический взгляд. И Сталина я любил патологически. Помню, в детском хоре пел: «Сталин - наша слава боевая, Сталин - нашей юности полёт!» Никто не мог взять эту верхнюю ноту. Только - я...».

Плакат 30-х годов ХХ века.

Его «Бородино» - отстаивание убеждений! - началось после XX съезда КПСС. Юноша понял, что советская система далека от провозглашаемых идеалов.

Из отпущенных ему 73-х он провёл в лагерях одиннадцать лет: в 1967-1973 (как член социально-христианского кружка /ВСХСОН/) и 1982-1987 годах (за публикации на Западе).

Леонид Иванович Бородин родился в Иркутске 14 апреля 1938 года, воспитывался в семье учителей, убеждённых коммунистов.

Действие многих его повестей происходит в Сибири, на берегах Байкала. Объясняет это писатель притяжением к земле, где родился, потому что, «...в моей привязанности к байкальским местам было нечто чрезвычайно счастливое, и это с очевидностью выявлялось всякий раз, как удавалось попасть в родные места: я получал реальную поддержку для продолжения жить и быть самим собой...».

Бородин - фамилия отчима.

«Мой отец, - вспоминал Леонид Иванович, - литовец. Он был командиром партизанской роты во время литовско-польской войны, вступил в конфликт со своим начальством, ему посоветовали скрыться в России на короткое время, иначе его могли и убить. А ему всего 24 года было. Он бежал сначала в Латвию, оттуда в Россию, его на границе и взяли, отправили на Соловки. Отсидел, был сослан в Сибирь, работал в областной иркутской библиотеке и в числе разоблачённой троцкистской группы был вновь арестован, получил десять лет, потом - снова пересуд и расстрел. Его расстреляли в 1939 году. Ни к каким политическим партиям он не принадлежал...».

Об этом - небольшой по объёму, пронзительный рассказ Леонида Бородина «Льдина». Он описывает, как поздней осенью изо дня в день охранники на берегу Ангары расстреливали людей. Привозили партию заключённых и приказывали им вырыть траншею. Потом расстреливали их на краю этой траншеи. Что поделаешь - работа такая. А потом, они сами «виноваты». Но в один из дней так уж совпало - расстрел заключённых и обвал крутого берега реки. И расстрелянные вместо того, чтобы найти упокоение в земле, поплыли по замерзающей Ангаре. Кого выловили, кого так и не нашли, а один труп вмёрз в льдину и плыл вместе с ней по Ангаре, пока не исчез, не растворился в пространстве.

Рассказ заканчивается такими же простыми, обыденными словами, какими и написан, и от этого становится ещё страшнее и горше: «...тот, двенадцатый, был мой родной отец, уплывший в льдине на север, когда мне исполнилось ровным-ровнёхонько один год, пять месяцев и два дня».

И в автобиографическом повествовании «Без выбора» (2003) Леонид Бородин также упоминает об этой трагедии:

«...Отец ушёл из моей жизни, когда жизнь моя только началась. Его «забрали» однажды и навсегда и проделали это так добросовестно, что не осталось от него ни фотографии, ни письма и вообще ни строчки...».

В этом автобиографическом повествовании немало и светлых страниц об их семье, в частности, о бабушке:

«Как и у многих, сознательная жизнь моя начиналась вместе с бабушкой. Ольга Александровна Ворожцова, дочь сибирского купца средней руки, учительница по профессии, а по моей памяти - энциклопедистка... «Моя бабушка знает всё!» - таково было первое убеждение в жизни.

Преподавательница Иркутского сиропитательного приюта... В русско-японскую - санитарка в офицерском госпитале при штабе генерала Куропаткина... Вместе с какой-то Великой княжной, подруги... Потом первая на Байкале метеостанция в том самом Маритуе, где пройдёт моё детство...».

Это биографическое повествование, в котором Бородин рассказывает о своей жизни, о том, как формировалось его мировоззрение, о тех людях, с которыми сталкивала судьба в тюрьме и на воле, появляется в 2003 году на страницах журнала «Москва».

Немало места здесь занимают и напряжённые размышления Леонида Ивановича о судьбе Отечества, пережившего в XX веке ряд искусов, предательств, отречений, острая полемика с известными писателями, политиками, деятелями культуры о причинах драматического состояния России сегодня - тот круг тем, которые не могут не волновать каждого мыслящего человека.

Как в повествовании «Без выбора», так и в других произведениях Бородина, написанных в лагерях и тюрьме, отсутствует свойственное воспоминаниям диссидентов 1960-70-х годов негативное восприятие действительности.

Именно тюрьма, как утверждал Бородин, подвигла его к сочинительству: он очень хотел с помощью бумаги и карандаша отвлечься от действительности, как-то разобраться с ней и самому себе её объяснить.

«Господне кино» в Николин День

Однако вне России Леонид Иванович своей жизни не представлял, в эмиграцию не стремился.

Бородинские тетрадки, убористо исписанные, сначала проникли на волю, а потом и в заграничные журналы «Посев» и «Грани». Проза Бородина обрела должный успех, ему были присуждены несколько литературных премий за рубежом, а с перестройкой его рассказы, повести и романы стали выходить и в России.

Как публицист на страницах журнала «Вече» (Мюнхен) Бородин отстаивал российскую государственность в том виде, в каком она сформировалась на протяжении многих веков православной истории. Писатель считал, что, если перемены в нашем обществе и возможны, то они должны быть обусловлены исключительно нуждами самого Российского государства, а не быть привнесенными извне.

В 1987 году на волне «перестройки» дело Бородина повторно рассмотрено и писателя выпускают по амнистии на свободу. Леонид Иванович был освобождён из заключения с сильно подорванным здоровьем. И это стало серьёзной проблемой на всю дальнейшую жизнь.

Бородина стали публиковать в России. Так, сразу два журнала, занимавших резко противоположные политические позиции - «Наш современник» и ультра-либеральная «Юность», напечатали его повести.

В 1989, накануне развала Советского Союза, гибели исторической России, Бородин пророчески утверждал:

«...Либерализм - явление безответственное: высказался, а там хоть трава не расти. И «справа» и «слева» есть и те, кто работают на кровавый развал государства, и те, кто противятся этому. А развал - это будет не гибель Империи, а гибель России. Остальные как раз уцелеют. Ещё одной Революции Россия не выдержит. Сейчас вновь актуальны слова Столыпина: «Кому-то нужны великие потрясения, а нам - великая Россия»...».

Критик Владимир Бондаренко тогда же дал такую характеристику Леониду Ивановичу: «Бородина хотели бы использовать - как и других критически настроенных авторов - ненародные, ненациональные, антигосударственные силы, диссиденты - но он им не дастся, слишком он русский, слишком большой и сильный...».

В. Бондаренко считает также, что проза Бородина «религиозна своим видением человека». Проза Бородина глубинно православна. И причина тому - неявность выражения православности. Писатель и здесь верен себе. Как публицист Бородин однозначно утверждает:

«Нация - это в конечном её смысле есть способ бытия в Боге родственных по мировоззрению людей...».

В сентябре-октябре 1993 Бородин вывозил раненых на своей автомашине.

К Леониду Ивановичу потянулись разные люди, которые, по его словам, «предлагали возглавить политические партии, баллотироваться в депутаты».

Однако он, «понимая, что наступило очередное Смутное время, отклонил все предложения. Хотя в то время конъюнктура была такова, что ...наверняка бы прошёл в депутаты...».

Его голос был и остался неподкупным. К общественно-политической деятельности Бородин охладел. Теперь литература уже окончательно вышла на первое место в его жизни. И именно в этот момент Бородина, за рубежом «...враз перестали печатать, - отмечал Леонид Иванович в интервью «Литературной газете», - наконец-то раскусили, что я отнюдь не либерал, а государственник. Западу же, как известно, подобные писатели не нужны».

И все отпущенные ему после освобождения годы жил с ощущением: «...всё, что я хотел сказать, я сказал».

Он чувствовал духовную близость прежде всего с писателями-деревенщиками.

«В советские годы, - отмечал он в одном из интервью, - я был лично знаком только со своим земляком Валентином Григорьевичем Распутиным. Деревенскую прозу я предпочитал всей современной русской литературе как наиболее традиционную. Духовно мне близки люди, которые любят Россию. С теми же, кто считает её историческим недоразумением, у меня не может быть ничего общего. Многие из этих людей в лагерях вели себя достойно, но для будущего России важны не человеческие страдания, а любовь к Родине. Я могу по многим вопросам не соглашаться с Куняевым или Прохановым, но любовь к России нас объединяет».

При Бородине, который возглавил в 1992-м и руководил два десятилетия журналом «Москва», он стал флагманом православно-патриотической литературы и публицистики.

«В 1990 году, - вспоминал Леонид Иванович, - главный редактор журнала «Москва» Владимир Николаевич Крупин пригласил меня возглавить отдел прозы. Через два года я сменил его на посту главного редактора. Политику журнала мы определили в соответствии с политической ситуацией. В смутное время нужно делать ставку не на партию и не на личность, а только на идею, идеей же должна стать государственность, по мере возможности православная. Мы понимали всю сложность задачи. Большинство граждан России были атеистами, но другой созидательной идеи быть не могло».

Леонид Иванович давал такую оценку постсоветской истории России: «Если и помнит российская история времена более тяжкие, то более лукавые - едва ли».

Историк по образованию, Бородин для анализа жизни, проблем новой России наиболее часто упоминал в своих публикациях Смутное время Московского государства. Тот период, по мнению писателя, наглядно показал, насколько взаимосвязаны Россия и Православие, поэтому умаление одного за счёт другого всегда ведёт общество к гибели.

«...У нас государства пока ещё нет, - отмечал Бородин в одном из интервью. - Пока ещё царит смута. Государство не может рыть себе яму. Как только государство начинает стабилизироваться, оно начинает отсекать от себя все разрушающие моменты. Любое государство - не есть обязательное добро во всём. Но это бытие народа...».

Любое вмешательство извне, по мнению Леонида Ивановича, под каким благовидным предлогом оно ни было бы совершено, не несёт никакого позитива в жизнь общества. Спасение сокрыто в глубине сознания самого народа. Сможет ли русский человек, сознавая своё внутреннее несовершенство, в переломные для страны дни найти единственно верное решение?

Суверенитет духовный, экономический, образовательный – хватит ли у России сил защитить все его грани?

«Жизнь виделась... домом... Или храмом? Имя ему было - порядок - ряд к ряду, бревно к бревну, и сам он при этом не снаружи, но внутри... склонил голову - на столе яства угодные, поднял голову - икона с образом Божиим. Из дому вышел - воля нраву и прихоти, но знаешь, что в дом к ночи вернёшься, и если в воле меру нарушил, опустил голову - стол пуст, голову поднял - а из глаз Божиих слеза...».

Бородин, как отметил его земляк и друг, выдающийся писатель Валентин Григорьевич Распутин, «писал повесть «Год чуда и печали» в лагере, в условиях далеко не творческих, и вдруг занимательная, красивая и безупречная: тут и фантастика, и философия, и многое другое...».

Одним из проявлений чуда, открывшегося мальчику, герою повести, станет Байкал: «Внезапно распахнутся горы и не расступятся, а именно распахнутся сразу на три измерения - вверх, вдаль, вниз, - и тотчас же откроется необычайное, окажется, что поезд ваш идёт по самому краю вершины высоченной горы, а точнее, по краю обычного мира, за чертой которого, если вверх, то синева дневного космоса, если вдаль, то беспредельная видимость горизонта. Для вас исчезнет стук колёс, тряска вагона, для вас исчезнет само движение, потому что по отношению к необъятности открывшейся панорамы скорость поезда смехотворна, и вы как бы повиснете на краю фантастического мира, и вместе с движением поезда прекратятся и мысли, и чувства, и всё ваше суетное бытие преобразится в этот миг в единое состояние восторга перед чудом!

Озеро Байкал.

Не всё необычное есть чудо. Чудо - понятие нравственное. И если взглянуть на лица справа и слева от вас, что также приросли к окнам. Вы тогда увидите в этих лицах редчайшее выражение доброты, открытости, искренности, вы осязаемо уловите тогда факт того самого подобия, коим человек отличается от всякой прочей твари и что делает его собственно человеком...».

«Чудо - понятие нравственное». Эта авторская мысль пронизывает повесть, да и последующие произведения автора, в которых он ищет, как и в своей жизни, смысла, соединения высоких порывов души и вечной гармонии.

Когда в 2007 году за эту повесть Бородин получил премию «Ясная Поляна» в номинации «Современная классика», критик Валентин Курбатов, вручая награду, назвал «Год чуда и печали» «светлейшим произведением русской литературы последней четверти века».

«Он так и остался до конца жизни несломленным рыцарем, романтиком и мечтателем, ищущим свою третью великую правду на Руси, — писал в дни прощания критик Владимир Бондаренко. — Его романтическая сказка «Год чуда и печали», пожалуй, не сравнима ни с чем в нашей детской литературе. Его «Третья правда» - наравне с «Привычным делом» Василия Белова и распутинской «...Матёрой» - определяет всё нравственно-христианское направление в русской прозе...».

В журнале «Москва» опубликована и его последняя публикация «Пермь в осаде».

«<...> У Перми, однако ж, с некоторых пор стало одной проблемой больше. Команда бесов, изрядно напакостившая в Москве, обратила своё внимание на предуральские просторы и возжелала осесть в Перми, превратив её в мировую столицу шарлатанства и богоборчества. Официально во главе «команды» кто же? Ну, ясно! Господин Гельман <...>. Должен заметить притом, что большинства жителей славного города сия проблема «не колышет». Ухмыляются или плюются, но не возражают - материальному положению угрозы нет».

Уже тяжелобольной Бородин с болью и тревогой рассказывал об этой своей поездке.

Вспоминаем не только прозу и публицистику Бородина, но и стихи, с которых и начиналось его творчество:

«Узел безсмыслиц умом не расплесть.

В тайне безсмыслицы мысль не убита.

Верую, Господи, в то, что Ты есть!

Верю в святую запутанность быта.

Верю: однажды в назначенный срок

Вспомнятся болью прошедшие вёсны.

Верую в мудрость забытых дорог,

Верую в щедрость дорог перекрёстных.

Робостью шага заслужена месть -

Высушат душу тоской изуверы!

Верую, Господи, в то, что Ты есть!

Как бы я, Господи, выжил без веры!

Топчут и топчут, и камнями вслед...

Памятник Зверю из этих камений!

Господи! Сколько растоптанных лет!

Господи! Сколько затоптанных мнений!

Миг немоты непроснувшихся глаз

Выстучит горестно ливень осенний.

Верую, Господи, вспомнишь о нас

В радужный, радостный День Воскресений!».

Он — ушёл...

Вечная память!

Главный редактор журнала «Москва».

Но за Бородиным - не только «Москва», но и Москва, вся Россия.

И последняя просьба, и наказ его, удерживающего, всё то, что так важно для душ и сердец русских людей, - не отступать с этого рубежа обороны, который, как и тот, что уже сияет славой в нашей истории, мы будем звать в память о писателе бородинским.

Звучат как молитва поэтические строки Бородина:

...Верую, Господи, в то, что Ты есть!

Как бы я, Господи, выжил без веры!..

Бородин, Леонид Иванович

Википедия.

Леонид Иванович Бородин (14 апреля 1938, Иркутск — 24 ноября 2011, Москва) — русский писатель, поэт и прозаик, публицист, диссидент.

Биография

Учился на историческом факультете Иркутского университета. В 1956 году был исключён из ВЛКСМ и университета за участие в неофициальной студенческой студии «Свободное слово». Трудился рабочим путевой бригады на Кругобайкальской железной дороге, бурильщиком на Братской ГЭС, проходчиком рудника в Норильске.

В 1958 году поступил на историко-филологический факультет Бурятского пединститута, который окончил в 1962 году. Работал директором средней школы на станции Гусиное Озеро (Бурятия). В 1965 году уехал в Ленинград, пытался поступить в аспирантуру философского факультета ЛГУ с темой о религиозной философии Н. А. Бердяева. Был директором школы в деревне Серебрянка Лужского района Ленинградской области.

В 1965 году вступил в образовавшуюся в Ленинграде подпольную организацию «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа» (ВСХСОН), программа которой, по словам Бородина, заключалась в трёх основных лозунгах — христианизация политики, христианизация экономики и христианизация культуры. В начале 1967 года организация была раскрыта КГБ по доносу, почти все её участники были арестованы.

Арестован в феврале 1967 года. 5 апреля 1968 года в числе прочих соратников был осуждён Ленинградским областным судом по статье 70 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда») на 6 лет политлагерей строгого режима. Срок отбывал в колонии строгого режима ЖХ 385/11 (Мордовия), с октября 1970 года — во Владимирской тюрьме, куда был переведён по требованию лагерного начальства за проявляемую строптивость. Освобождён в феврале 1973 года по отбытии полного срока.

В заключении начал писать стихи, после освобождения обратился к прозе. Произведения Бородина распространялись через самиздат, откуда попадали на Запад. Сотрудничал с самиздатским журналом «Вече», после прекращения его выхода издавал православный журнал «Московский сборник». В апреле 1975 года, после конфискации макета 3-го номера, «Московский сборник» прекратил своё существование. В начале 1980-х годов занимался в основном литературным трудом.

Второй арест — 13 мая 1982 года. Обвинение — по статье 70-2 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда», рецидивист) — за публикации на Западе и в самиздате его литературных произведений. Приговорён к максимально возможному по данной статье сроку — 10 годам колонии особого режима и 5 годам ссылки.

Срок отбывал в исправительно-трудовой колонии в Пермской области (Пермь-36). Освобождён досрочно летом 1987 года, после решения Политбюро ЦК КПСС об освобождении (помиловании) советских политзаключённых, согласившихся подать прошение о помиловании. Бородин такое прошение писать отказался, но всё равно был освобождён. В общей сложности провёл в советских тюрьмах и лагерях более 11 лет.

В 1990 году по приглашению бывшего тогда главным редактором Владимира Крупина Л. Бородин начал работать в редакции литературно-публицистического журнала «Москва»; с 1992 по 2008 годы — главный редактор журнала.

В 2005 году включён в список членов Общественной палаты по назначению президента Российской Федерации (созыв 2006—2008 годов). Преподавал в Литературном институте им. А. М. Горького.

Скончался 24 ноября 2011 года от обширного инфаркта. Похоронен на новом кладбище посёлка Реммаш Сергиево-Посадского района.

Леонид Бородин: "Моё детство прошло в раю..."

Леонид Иванович Бородин (1938–2011) — писатель, публицист. Родился в Иркутске и провёл своё детство у скал Байкала, в поселке Маритуй.

В 1965 году Бородин вступил в подпольный «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа», главной задачей которого было «возрождение православных традиций». В 1967 году «союз» был разгромлен властью, а Бородин обвинен в антиправительственной деятельности и арестован. Всего в лагерях писатель провёл одиннадцать лет.

Мемориальный музей истории политических репрессий «Пермь-36» создан на месте исправительно-трудовой колонии, в которой Леонид Бородин отбывал срок с 1982 по 1987 годы.

Православие и русская литература. Том V - Леонид Иванович Бородин

М. М. Дунаев.

Несколько особняком, но ближе к «деревенской прозе» стоит в русской литературе Леонид Иванович Бородин (р.1938).

Философско-религиозное осмысление истории, бытия вообще — вот содержание творчества Бородина.

Изучение философии Бердяева, Хомякова, Соловьёва, собственные научные замыслы — определили общую направленность литературных интересов Бородина. Многосложный и нелёгкий жизненный опыт обусловил своеобразие его воззрений.

Бородин, в отличие от многих литераторов, не принявших советской власти, отверг судьбу эмигранта, презрел опасность преследования, дважды арестовывался, вынес тяжесть лагерной и тюремной неволи — и тем поставил себя в особое положение в истории отечественной словесности.

Идеология ВСХСОНа, которую Бородин разделял вполне, определяла христианство как идею, наиболее оптимальную для противопоставления коммунистической доктрине. Сам Бородин достаточно рано пришёл к выводу, что Православие несёт в себе истину и высшую мудрость, какая возможна на земле, но всё же воспринимал вероучение как философскую систему, рационалистически. Собственно вера, равно как и воцерковлённость, для многих участников тайной организации не представлялись обязательными: они изучали христианство, но не все были крещены и не ощущали в том потребности. Бородин принял крещение только по завершении первого срока заключения.

Группа членов ВСХСОНа незадолго до ареста, на одной из площадей Ленинграда. Леонид Бородин второй справа.

Обновлённое государство, согласно программе организации ВСХСОН, должно было опираться на христианскую идею. Особое место отводилось Церкви: в планируемом Государственном совете, треть всех мест отдавалась духовенству, наделённому правом вето на все законодательные проекты.

Наивность этих людей определялась тем, что они слишком обогнали время, загодя предвидя то, что совершилось двумя десятилетиями спустя; поэтому их организация была неизбежно обречена.

Но как не хватало таких людей в период, когда рушили и растаскивали Россию вовремя «подсуетившиеся» деляги!

Бородин, указывая на основные программные положения возглавляемого им в последнее десятиление века журнала «Москва», перечисляет их в таком порядке:

«1. Государственность. 2. Сильная государственность. 3. Сильная русская государственность. 4. Православие».

В Православии Бородин как будто верно видит «единственный несомненный ориентир в отстраивании Нового Государственного Дома». Но не поставлена ли телега впереди лошади?

Бородин вычленил из православной идеи симфонии Церкви и государства только одну её сторону: помощь Церкви в укреплении государства. Но не занимает ли государство подчинённое положение по отношению к вере, обеспечивая её бытие в истории? Ибо государство предназначено для существования человека во времени, вера соединяет его с вечностью.

Движение творческой мысли Бородина может быть осмыслено как развитие христианских воззрений писателя.

В ранних произведениях Бородин близок деревенщикам, он пытается высветить в народной жизни некие основы подлинно прочного земного существования, своего рода «третью правду», противопоставляющую крестьянина окружающему миру.

В повести «Расставание» (1982), которая становится несомненною вехой на литературном пути Бородина, миру суетному и несчастному противопоставлена изначально уже не особая патриархальная правда, а вера подлинная, олицетворённая, по мнению центрального персонажа, фигурою сельского священника отца Василия.

Рассказчик постоянно бродит возле истины, смутно догадывается о важнейшем, но сбивается, склоняется к самооправданию, чувствуя нередко презрение к самому себе.

«Мне надо себя оправдать, потому что я люблю себя, а эта любовь, единственно она, оставляет мне возможность любить ближних. Презирай я себя за всё, что я о себе знаю, ближние — разве иные, лучше меня? Но я себя люблю таким, каков есть, значит, обязан и ближних любить из справедливости, и если это не всегда удаётся, так только потому, что бывает трудненько не презирать самого себя.

И поэтому я стараюсь понять всех, не принять, а именно понять, и, наверное, только такой подход к людям предупреждает ненависть к ним и отвращение. Одно лишь смущает: чем больше понимаешь людей, тем меньше они тебе нравятся, тем неотвратимее одиночество, и потому не полезнее ли верить тому, что человек сам о себе думает?

Ведь ещё неизвестно, что более подлинно в человеке — его реальные действия или нереализованные намерения. Если обо мне судить по намерениям, то какой я славный человек, и если признаться честно, то себя-то и люблю именно за те намерения, которые снисходят на меня, а так ли уж виноват я, что жизнь складывается иначе? Существует человек в чистом виде — как сумма его намерений, и человек в жизни, то есть взаимодействующий во всём, что вокруг. У подлинно дурного и намерения дурные…».

Вот ведь софистика! Здесь в основе верные мысли. Если ближнего нужно возлюбить как самого себя (Мф. 22:39), то без любви к себе — не обойтись. А за что себя любить, когда к себе презрение живёт в душе? Но ведь то презрение к греху (и этого не понять, если нет в сознании понятия о грехе), любить же в себе должно образ и подобие Божии, и для того очищать их от мерзостей греховных. Сознать в другом образ Божий можно лишь: если в себе его ощущать. Человеку хочется в себе и доброе отыскать, только потрудиться лень, чтобы это доброе в делах проявить. Хочется «веру» (в данном случае, некие задатки) без дел утвердить, по одним внутренним намерениям. И на «заедающую среду» вину свалить. Знакомо. Но: вера без дел мертва.

«Среда», впрочем, и впрямь способна затянуть человека на дно. Даже самые ближние — слишком тягостны порою. Отец, с его скептическим равнодушием ко всем окружающим обстоятельствам…

Диссидентскую среду Бородин вызнал превосходно — и беспощаден к ней. Кто-то просто самоутверждается из честолюбия безмерного, кто-то от пустоты внутренней занятия для себя ищет, кто-то зарабатывает право уехать из страны, кто-то из заурядного конформизма не может иначе — и все диссидентствуют как будто по скучной обязанности, подогревая себя фальшивыми эмоциями. В массе своей — эта среда состоит из заурядных обывателей.

Уродливое лицо «оппозиции». Акция у здания МИД СССР. 1973 год.

«Каждый уверен или, по крайней мере, надеется, что телефон его прослушивается, иначе вы — не личность! Но каждый надеется, или даже уверен, что органы понимают: он человек не опасный, ну, немного иронии, немного вольности, но, слава Богу, есть настоящие диссиденты, от которых органы могут отличить просто интеллектуальных людей…

Внешне кондовый москвич немножко левее, чем по сути, а в душе полагает, что если систему можно слегка поругивать, то в такой системе можно жить, то есть считать, что ты живёшь сам по себе, что тебе плевать на политику, что ты достаточно свободен, чтобы уважать себя и не уважать кого угодно».

Это называется: и капитал приобрести, и невинность соблюсти. Жёсткий приговор.

А что же «настоящие»? Рассказчик отказывается понимать радость лагерников, рассказывающих о годах несвободы. Ему видится в том извращение; и не от той ли это у них у всех тяги отыскать хоть какой-то смысл в своей жизни, хоть чем-то её наполнить? Он слишком далёк ещё от подлинного постижения жизни.

«Все эти борцы — они же сплошные комплексоиды…» — утверждает один из тех, кто сумел отлично устроиться при советском режиме. Эгоист, эгоцентрик и циник Женька Полуэктов, искренне презирает (не без доли ненависти даже) тех, кто отчасти мешает ему извлекать из жизни удовольствия:

«Сажать их надо, дураков! Пусть не мутят воду. Вода и без того слишком мутная, чтобы умный человек мог спокойно рыбку ловить».

Полуэктов рассматривает жизнь и взаимодействие с системой как увлекательную игру, к которой оказались не способны «борцы». К слову, этот персонаж Бородина точно предсказывает последствия прихода к власти болтунов-правозащитников (не забудем, в 1982 году):

«Игру надо любить и уметь в неё играть. Кто выступает против нашей системы? Те, у кого не хватило способностей проиграть какой-нибудь вариант самореализации. Они трещат о правах. А кому, кроме них, нужны эти права? Мне — не нужны, сохрани Бог! Вместе с этими правами к власти пришли бы трепачи — и залихорадили бы так прекрасно настроенную машину (выделено мною. — М. Д.). Может быть, народные массы нуждаются в правах? Да это ещё счастье правокачателей, что их суды судят, а не широкие сознательные народные массы».

И вот выходит: у каждого своя правда, и первая, и третья, а при желании можно отыскать и десятую и какую угодно.

Даже в бунтующем городском священнике видит рассказчик одну фальшь — и у самого, и у его слушателей.

Слишком далеко заходит эта всеобщая игра. Оказалось: даже равнодушие отца, в котором рассказчик не сомневался никогда, было лишь маской, прикрывающей внутреннее страдание. И всё рушится.

Где выход?

Один из путей указывает скептик-отец:

« — Бороться с миром объективных вещей — дело сумасшедших!

— Что же остаётся?

— Наверно, уйти из этого мира».

Он и уходит по-своему: бросает работу, квартиру, уезжает куда-то на север. Можно догадываться: и там не обрести ему покоя.

А как же с верою, с тем критерием истины, который смутно ощутил персонаж-рассказчик во встрече с отцом Василием — в самом начале повествования?

Герой тоже пытался «уйти» из своего городского безбожного существования — найти опору в любви поповской дочки, мечтою о женитьбе на которой он живёт в пространстве повествования. Но сопоставим два эпизода: в самом начале повести и в конце её.

Заложенная в начале маленькая мина, совсем незаметная, взрывается в финальной сцене повести: герою является видение в тот момент, когда он окончательно отказывается от своей мечты:

«Под грохот чужеземного ритма всё перемещается по комнате, друг мимо друга, друг за другом, тени на стенах увеличивают количество присутствующих, и вот в комнате уже целый мир счастливых людей, и я уже сам не в силах сдерживать в себе судорогу радости, я начинаю подёргивать плечами, притоптывать ногами, дёргать головой, и знаю, что глаза мои соловеют и блестят, ещё минута, и я подключусь к общему ритму и утону в нём…

Я замираю в ужасе, в шоке от нашего музыкально-хореографического хлыстовства…».

Вот эта вакханалия людей и теней и миража — выход в свободу сатанизма. Окончательная продажа души дьяволу.

Кто виноват во всём?

Бородин видит губительное начало жизни в коммунистической власти, толкающей человека к прямому сатанизму.

Страшные последствия советских порядков и для народа, и для самих властителей. Вслед за Платоновым Бородин утверждает: строители счастливой жизни смогли лишь вырыть котлован-могилу — и народу, и себе. По плодам узнаётся суть.

Митинг против диктатуры партократии на Манежной площади столицы. Сентябрь 1990 г.

Бородин показывает в своих произведениях бунт человека против жёстких порядков, навязываемых какими угодно системами, во имя полной и безусловной свободы.

Свобода — одно из ключевых понятий, эстетически осмысляемых писателем. Его персонажи рвутся к свободе — в чём бы она ни выражалась: в танцевальной вакханалии, в игре с системой, в борьбе за «права», в тяге к бессодержательному искусству…

Однако сама свобода в безбожном обществе не слишком забавна. В повести «Ловушка для Адама», герой повести также рвётся к свободе, не находя её в созидаемом правовом обществе:

«Муравейник — это и есть идеальное правовое общество, и не зря же всегда ловишь себя на желании взять палку, поворошить хорошенько, полюбоваться паникой и прошептать злорадостно: “Ишь забегали!”».

Он же рассуждает:

«Вековая мечта человечества — движение поперёк, наискосяк, куда глаза глядят, куда душе хочется, и чтоб лихо, и чтоб дыхание вподзахват, и чтоб мысли всякие — куда, мол, и зачем — кубарем на обочину и с глаз долой».

Это созвучно подпольным мыслям героя Достоевского, отвергавшего дважды два четыре ради желания по собственной воле пожить. Бунт же бородинского персонажа вначале выражается в неприятии «Закона» и в воровском промысле, а затем в стремлении укрыться от людей (и кары за преступления).

Христос Спаситель указывал иной путь борьбы с грехом: сперва ощутить бревно в собственном глазу, а не сучок в глазе ближнего — и не судить ближнего своего. Нельзя ненавидеть мир и человека как творение Божие.

Возникает естественный вопрос о действии Божьего Промысла в бытии людей. Бородин ставит его в центре следующего своего произведения — повести «Царица Смуты».

Промыслительная воля Божия помогает человеку осуществить своё предназначение в мире, выявляет смысл человеческого бытия. Но как самому человеку познать тот смысл?

«Взойти бы на такую высокую гору, чтоб всё, что на земле, в песчинки уменьшилось, и на этой высоте (ведь тогда как бы один на один) спросить тихо: «Зачем я, Господи? Торопливо попов бормотание, а книги мудрёно написаны. Мне завтра умирать. Так, может, хоть сегодня что-то нужное успею. Подскажи!»

Но не ответит Господь, потому что душу вопрошающую насквозь видит и знает, что нет в вопрошании чести, всё тот же страх один животный. Когда бы честь была, ранее открытому и ранее сказанному доверился бы и, возлюбив Господа более грехов своих, грехам предел поставил бы и чистоту души в смертный час принёс на алтарь Господа Бога Единого…».

По слабости своей, по слабосильному своему разумению осмысляет человек волю Промысла в схватке добра и зла. И добро он начинает усматривать во всём, что самому потребно, пути Господни почти отождествляя со своими путями.

Но где критерий добра и зла?

В отношении к Православию.

Всё ныне направлено на то, чтобы извратить русское жизнеосмысление. То есть: внушить, что сокровища земные надёжнее и приятнее, нежели небесные.

Хотя данное исследование и ограничено концом XX столетия, но не миновать заглянуть нам порою и за эту рамку, хотя бы и мельком. Автобиографическое повествование «Без выбора» не может быть оставлено вовсе без внимания, ибо без преувеличения должно утверждать: писателем дано едва ли не самое верное и чуткое осмысление событий последних, от 70-х годов, десятилетий века ушедшего. Всё советское диссидентство (и шире: интеллигентское советское шатание) — ох как жёстко охарактеризовано, и как метко. Именно в этих людях, в их заблудливых воззрениях высматривает писатель многие причины последующих бед страны.

«Великий суррогат веры — социализм — истекал из душ по каплям. Капли ничтожных суррогатов немедля восполняли истечение».

Одну ложь заменяли на иные самообманы — вот и вся недолга.

Отдавая должное подлинному героизму многих из тех борцов, Бородин одновременно объективен в оценке их действий и результатов. Он же прозорливо указывает на причину слабости тех, кому сочувствует прежде всего, у кого отмечает и несомненное достоинство: у русских патриотов он обнаруживает отсутствие подлинной основы в их самоотверженном бытии. А она — в Православии. Поэтому они и были обречены на поражение в борьбе, которую вела партийная власть — не за государственную безопасность и не за русские интересы, а за изжившую себя идеологию. Против русского начала прежде всего: в чём смыкалась та власть (при всём внешнем противоборстве) со своими же противниками-либералами.

«Парадоксально, но в социальном плане абсолютно беспомощная, робкая без меры, а иногда и до неприличия, чаще всегда охотно опекаемая «органами», так называемая интеллигентская «русская партия» сумела найти ответ на пресловутый русский вопрос: «Что делать?» Быть! Просто быть — и всё!

Для предотвращения национальной катастрофы этого оказалось недостаточно. В том — поражение. Поражение социальное, гражданское. Но и победа — в нравственном противостоянии распаду. Противостояние кривобокое, кривошеее — ни веры православной, ни идеи более-менее вразумительной. Одно только, инстинктом диктуемое, чувство некой русской правды, отличной от прочих, что должно быть сохранено в душах для необходимого, сначала хотя бы душевного возрождения. А там, глядишь, дорастём и до духовного…»

Отсюда, добавим от себя, и отсутствие единства в патриотическом стане, расколовшегося на группки соответственно амбициям вожаков, и растерянность, и попытки объединения, противоестественного скрещения с бывшими гонителями-коммунистами — и всё нынешнее безсилие русских патриотов. Время — не упущено ли, чтобы ждать этого «дорастания»?

Книгу свою Бородин обозначил: «Без выбора». Глубокий и ёмкий образ. Без выбора — в том и проявилась подлинная внутренняя свобода человека и писателя во всём движении его жизненном — как ни парадоксально такое утверждение звучит.

Христианские мотивы и образы в творчестве Л.И. Бородина

Ю. Еремеева.

В своих художественных произведениях Л. И. Бородин осмысливал исторические события, собственное бытие. Среди разнообразия поднимаемых автором философско-религиозных проблем духовные проблемы, безусловно, были важнейшими. Обращаясь к пониманию духовности «как Света, исходящего от Духа Свята и благодатно усвоенного человеком», писатель с сожалением отмечал, что в современной действительности культура претендует на создание духовности, «сводя это понятие до уровня культурной образованности».

«Семьдесят лет антирелигиозной государственной политики сделали своё дело. <…> Но тот ли это срок, чтобы выкорчевать из душ жажду подлинной духовности?» — задаётся вопросом автор, чьё мировосприятие было устремлено в Горний мир, к постижению Божественной реальности. Так, в рукописном эссе «О поэзии» Л. И. Бородин высказал суждение, что «поэтический талант не есть способность к образному мышлению, это особая форма религиозности, когда не только объект, но и мысль об объекте воспринимается чувством трепетно».

Наследие Л. И. Бородина необходимо рассматривать с позиции традиционных, истинных духовных ценностей, и, чтобы глубже проникнуть в духовный мир произведений писателя, на примере стихотворений «От всех начал в порядке строгом…», «Без мер, без половины…», «Выбор», «Узел безсмыслиц умом не расплесть», проанализируем христианские мотивы и символы в его творчестве.

В христианстве образ креста является символом веры человека в Бога, воплощением любви Бога к грешному человеку, крест охраняет человека от всякого зла. «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мною» (Мф. 16:24), — говорил Господь. В творчестве Л. И. Бородина крест — это символ подвига Иисуса Христа, символ крестного пути тех, кто, следуя Ему, готов положить жизнь «за Веру и Отечество». Свидетельство тому стихотворение «Без мер, без половины…»:

Без мер, без половины –

И так из года в год…

Спокойствие равнины

И беспокойство вод…

Как будто бы спросили.

Меня из дальних сфер:

Что в небе от России

И что от эсэсэр?

Приемыш чахлой лиры,

ответить не берусь…

Прохвосты в сувениры

Упаковали Русь!

Читай следы увечья!

Душа, она не воск!

Шипом остроконечья

Звезду вбивали в мозг!

У ног — проклятий бездна…

Судьба, как лист, чиста…

Кому мечта — воскреснуть,

А нам бы — снять с креста…

В стихотворении, отвечая на вопрос, как будто заданный свыше: на чём держится российская государственность теперь, неотделима ли она, как и в предыдущие столетия, от Православия или же ею движет иная правда, автор изображает неутешительную картину последствий коммунистического режима, искалечившего душу Отчизны («прохвосты в сувениры упаковали Русь», «следы увечья», «проклятий бездна»).

Богоотступничество, разрушение вековых традиций писатель иллюстрирует с помощью стилистически сниженной лексики — «эсэсэр», вопросительно-ответной формы изложения, умолчания, а также метафоры, имеющей непосредственное отношение как к порабощенному образу Родины времен СССР, так и к образу человека, живущего в ней: «Шипом остроконечья / Звезду вбивали в мозг». Для автора строк Россия, её роль в собственной судьбе никогда не оставляла варианта быть только зрителем происходящего, чему подтверждение строки: «Как будто бы спросили. / Меня из дальних сфер: / Что в небе от России / И что от эсэсэр?».

Поэтому образ креста, является ответом на поставленный вопрос, антитезой пятиконечным шипам инородного для Руси символа советской действительности, закабалившего её: «Кому мечта — воскреснуть, / А нам бы — снять с креста…». Образ распятой Руси, да ещё так распятой, что думать о её воскрешении не приходится, хотя бы с креста снять, отсылает к страницам Священной истории: к голгофской Жертве.

Голгофа — место, где был распят Иисус Христос. «Пришёл Сам Сын и крестною смертью совершил наше искупление. <…> Он исполнил таинство Святейшего Креста, который Он водрузил посреди вселенной, молниевидное и божественное знамение битвы, данное верующим, как орудие победы против врага и как славу надежды великого дня», — свидетельствовал свт. Иоанн Златоуст.

Л. И. Бородин не первый, кто обращается в своём творчестве к образу креста. В своём стихотворении, осмысливая судьбу России в XX веке, он говорит о трагедии неверия, напоминая нам о голгофской трагедии. Его земляк и современник В. Г. Распутин также остро воспринимал последствия Октябрьской революции, также называл их Голгофой Русской Церкви. Мысля, что «нет знания выше Святого писания и нет пути в сторону от Создателя», он считал, что «не постичь её, эту истину, <…> кажется, и невозможно».

Крест в стихотворении символизирует выбранный автором крестный путь — нести ответственность за судьбу Родины, желание действовать: снять Россию с распятья, чтобы она воскресла.

В настоящей жизни крест, который мы несём по заповеди Христа, является выражением наших страданий и скорбей за Христа. Неся его, мы сами подвергаемся распятию, как Он, умираем со Христом, чтобы жить с Ним.

Об осознанности сделанного выбора слова стихотворения Л. И. Бородина «Выбор»:

… Только каждый возьмёт по плечу.

Этот выбор свершается просто.

От рожденья и до погоста

Сам собой оставаться хочу

Такая же твердая бородинская позиция верности избранному пути звучит и в прозе писателя. В частности, она вложена в слова политзаключенного Юрия Плотникова — главного героя повести «Правила игры», в которой описывается один день его жизни: «… если пошёл против государства, если попался, то неси крест и не хныкай».

Эта же христианская мысль о Кресте, дарованном Господом каждому человеку для спасения, нести который ему по силам, звучит и в стихотворение «От всех начал в порядке строгом…» с посвящением «приятелю атеисту», где перед читателем предстает оставшийся без веры человек, и автор строк пытается раскрыть для него свет христианской веры, протягивает крест спасения:

От всех начал в порядке строгом

Мир поделён на тень и свет.

Живя без Бога, будь под Богом,

Прими заветы как совет!

Не жаждай славы — жаждай мира!

Раздай долги, собравшись в путь!

Не сотвори себе кумира,

А сотворил, так верен будь!

Через ручей слепого старца

Перенеси не поленись!

Чтоб не случилось отрекаться,

Совет надёжный — не клянись!

Не укради! Постыдно это!

Расплаты меч не отвести.

Не пожелай жены соседа,

Но и своей не упусти!

Цени хвалу, цени проклятья!

Живи при солнце, при свече!

Но крест спасенья в день распятья

Неси на собственном плече!

Содержанием стихотворения, написанного во время первого срока заключения, Л. И. Бородин обращает читателя к заповедям Священного Писания, соблюдение которых дарует надежду на спасение. Их смысл сводится к словам любви, данным Иисусом Христом: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею и всем разумом твоим» и «Возлюби ближнего своего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет.» (Мф. 22, 37–40, Мк. 12, 29–31).

Л. И. Бородин в стихотворении представляет крестный путь православного человека. Писатель противопоставляет свет христианской веры в Господа тьме безверия: «мир поделен на тень и свет». О Боге как о свете неоднократно говорится в Евангелии: «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (Ин. 1:5), «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8:12). — говорит Спаситель в Евангелии от Иоанна.

Мотив веры звучит и в стихотворении «Узел бессмыслиц умом не расплесть», в котором, художественно осмысливается евангельская притча о доведённом до отчаяния болезнью сына отце, просящем Иисуса исцелить сына. Писатель в своем лирическом тексте раскрывает заключённую в притче христианскую мудрость о возможности стать творцом того, что говорит Господь, Его последователем, если всем естеством своим (сердцем, умом, телом, волей) отозваться на слова Его и начать делать то, что услышал от Господа: «Если сколь-нибудь можешь веровать, все возможно верующему.

И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! Помоги моему неверию» (Мк. 9:23–24). Писатель в стихотворении демонстрирует глубоко личностное прочтение религиозного текста, воспроизводит мысль о том, что подлинная вера, открывает путь к Господу, даёт способность встретить Его в любом, казалось бы, безысходном положении:

Узел бессмыслиц умом не расплесть.

В тайне бессмыслицы мысль не убита!

Верую, Господи, в то, что Ты есть!

Верю в святую запутанность быта!

Верю: однажды в назначенный срок

Вспомнятся болью прошедшие вёсны.

Верую в мудрость забытых дорог!

Верую в щедрость дорог перекрёстных!

Робостью шага заслужена месть –

Вычернят душу тоской изуверы!

Верую, Господи, в то, что Ты есть!

Как бы я, Господи, выжил без веры!

Топчут и топчут, и камнями вслед…

Памятник Зверю из этих камений!

Господи! Сколько затоптанных лет!

Господи! Сколько растоптанных мнений!

Миг немоты непроснувшихся глаз

Выстучит горестно ливень осенний…

Верую, Господи, вспомнишь о нас

В радужный, радостный

день Воскресений!

(Курсив мой. — Ю.Е.).

«Внучка солдата». Худ. Г. Коржев.

Строки стихотворения отражают силу переживаний поэта, глубину его религиозного чувства. Автор говорит о тайне и мудрости, которые призваны нести в жизнь верующего «бессмыслицы», «запутанность быта», «затоптанные» годы и «растоптанные мнения», т.е. испытания, благодаря которым он может произнести: «Верую, Господи, в то, что Ты есть!/ Как бы я, Господи, выжил без веры!», т.к. они помогли душе подняться по ступеням святой Лествицы.

В гармонической организации стихотворения — в ритмике, рифме, звукописи — звучит взволнованный голос глубоко верующего писателя. Следуя традициям молитвенной лирики в творчестве поэтов XIX века («Молитва» («Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…») М. Ю. Лермонтова, стихотворение В. Г. Бенедиктова «К полярной звезде», А. С. Хомякова «Вечерняя песнь»), Л. И. Бородин при создании своего стихотворения также использует дактиль с его распевным характером.

Кольцевая композиция определяется обращениями к Богу: «Верую, Господи», в которых находят выражение чувства, мысли, переживания автора. Риторические восклицания усиливают эмоциональное напряжение и ставят акцент на глубокой вере в Него. Личное местоимение «Ты» указывают на сокровенность богообщения. Стилистически-окрашенная лексика («расплесть», «топчут», «камений», «радужный», «Воскресений») придаёт индивидуальность языку и создаёт атмосферу, передающую внутреннее состояние, глубину духовной жизни верующего человека.

Н. В. Гоголь, говоря о своеобразии национальной поэзии, о её духовности, отмечал, что в высшем состоянии лиризма, которое присуще только «нашим поэтам», есть что-то близкое к библейскому, чуждое страстных движений, и этот «строгий лиризм» слышится везде, «где ни коснется он высоких предметов», видимых нашими поэтами сознательно или безсознательно (вследствие русской природы души) в их закономерном взаимодействии с Богом — «верховным источником лиризма». Так Божественные откровения о мире, спасении стали предметом художественного осмысления в произведениях русского писателя XX века. С помощью духовного наполнения слова Л. И. Бородин изображал особенность своего опыта Веры, проявлял истинное служение Господу.

В своём творчестве писатель изображал мир с позиции продолжателя христианской традиции в русской литературе. Художественное видение автора направлено на раскрытие связи земного мира с небесным. Средством создания духовной реальности в художественной картине мира писателя является христианская символика, евангельские мотивы, сакральное слово. Таким образом, православное сознание, воплощённое в слове, высокая духовность и традиционные нравственные ценности составляют художественную систему Л. И. Бородина, ориентированную на совокупный идейно-художественный опыт писателей-предшественников, на воззрения русских религиозных философов.

Писатель Л. Бородин.

Проблема христианства в произведениях Л.И. Бородина

«Бездуховных народов не бывает. Народ, потерявший духовность становится населением…Каждому народу свойственна только ему присущая форма существования» – писал Л.И. Бородин. Если для американцев способ существования, их духовность – это идеологизированная идея бизнеса, то для русского человека – это христианство, Православие, вера. У России это её лицо, а не копирование итогов чужого исторического опыта. Невозможно представить общество, сотворённого под копирку, которое просуществовало бы сравнительно долго.

Л.И. Бородин с приобретённым христианским мировоззрением часто приводил в пример объёмное по толкованию высказывание Ф.М. Достоевского: «Кто почвы под собой не имеет, тот и Бога не имеет».

Одна из центральных тем в публицистическом творчестве Леонида Бородина – тема христианства. Писатель задавался вопросом, как человек, которому «отвратителен Христос» может быть русским: «Как нужно видоизмениться психике, как должно быть всё перевернуто в сознании с ног на голову, чтобы христианская идея искупления казалась омерзительной и гадкой…».

Православие, по Л. Бородину, есть единственный несомненный ориентир в отстаивании «Нового Государственного Дома». Исторический опыт русского народа определяет специфику православного мира: «… он не агрессивен по отношению к иным способам Богопонимания и в то же время устойчив относительно конформистских тенденций, столь характерных для иных ветвей христианства».

Самая примечательная статья писателя, раскрывающая тему христианского Православия, – «Пути христианского возрождения». В публикации представлено два аспекта проблемы христианского возрождения России. Первый из них – преобразование массового атеистического сознания в религиозное и, как следствие, возрождение Церкви – социального института, но безотносительно к судьбам России как государства. То есть обращение народа к христианству возможно, но произойдёт «полный распад социального организма». Л.И. Бородин отмечает, что такая историческая перспектива предпочтительна атеистам–демократам, которые рассматривают историческую Россию «как гнездилище мирового зла».

Сторона «религиозного модернизма», намеревающегося превратить Церковь в политическую актуальную силу такова: извратившая идею соборности, пропаганда социального коллективизма подталкивает русского интеллигента к религиозному индивидуализму, оставляя в стороне её качество и соответствие православному миропониманию. Это всё приведёт лишь к агрессивности против догматов Церкви, несущих социальное звучание.

В состоянии неспособности к религиозному мировосприятию находится советская интеллигенция: «Христианская диалектика социального представляется им абсурдной, а всякое проявление асоциального христианства возбуждает подозрения на предмет несовместимости христианизации России и сохранения её государственности». И каков будет итог? При полной беспомощности антирелигиозной пропаганды антихристианский национализм задушит христианское возрождение в России. Каким образом? Получит благословение, разумеется – молчаливое, властей на вышесказанную борьбу.

Люди, имеющие подобные установки, Л. И. Бородиным считаются, с одной стороны – «ущербными душой», а с другой – озабоченными судьбой русского народа. Они интуитивно, по мнению публициста, чувствуют адскую сущность социального эксперимента в России. Писатель не считает вышеупомянутый тип сознания умышленным злом, демонстрируя тем самым христианскую всепрощающую душу.

Вторым аспектом проблемы является сопоставление христианского возрождения в России и возрождение христианского Российского государства, «ибо государство есть способ существования нации в современной действительности, и альтернативой этого существования может быть лишь несуществование». Чтобы разъяснить данный аспект, Л.И. Бородин обращается к самому понятию «русский»: это не просто этнос, это качество сознания, исторически обнаружившееся и понимающее мир и Бога особенно. Бог есть в каждом русском человеке, его дано раскрыть всем: человек либо противиться этому, либо бежит от него, либо, при наилучшем раскладе, приходит к этому постепенно. Не зря Ф.М. Достоевский давал определение русскому человеку как православному.

Л.И. Бородин заостряет внимание на том, что важна не «реставрация» религиозности, а её великое возрождение: «возрождение есть рождение заново». Есть то, что первостепенно в современном мире: должна быть спасена от гибели нация, для чего необходимо вернуть национальное видение мира и Бога.

Без Православия нет русской нации, но Православие невозможно обрести народу, который перестал быть нацией: «Нация – это способ обретения Бога людьми, живущими в пределах одного горизонта, воспринимающими мир в одних и тех же красках, ибо разными красками расцвечены горизонты народов…людьми, сознающими свою ответственность перед Богом не только индивидуально, но и коллективно-национально, перед лицом других наций». Это есть сила, которая и скрыта в Православии. Поэтому безбожие, по заключению Л.И. Бородина, было, есть и будет враждебно национальным традициям.

Чтобы погубить народ достаточно стереть в его памяти боль и гордость прошлых поколений, лишить его национального сознания. Поэтому Леонид Иванович заключает: «союзными силами должны всегда считаться национально-религиозные настроения и безкомпромиссно-враждебными настроения антинациональные…».

В конце статьи «Пути христианского возрождения» Л.И. Бородин делает вывод о том, что национально-христианское миропонимание есть ничто иное как спасение для всей христианской Церкви.

Публицистическое произведение Л.И. Бородина «Важнейшее противоречие патриотического сознания» – вызов современной системе политического «неверия», разоблачение, критика и авторское призрение бездуховности отдельных членов общества.

Автор выстраивает градацию: от сограждан, для которых Бога нет и до лидеров патриотического движения. Логика публициста достаточно прозрачна. Чего ждать от миллиона людей, если тактической пропагандой занимается тот, кто «заигрывает с Православием», ни во что его не ставя. Есть ли хуже вышеупомянутых лидеров-государственников? Безусловно. Помимо тех, кто принципиально отвергает христианство, как ориентир социального строительства, есть те, кто стесняется своего безверия и те, кто ещё не определил для себя само понятие религиозности.

Во всей этой антихристианской системе оказалась и Православная Церковь, замкнувшись в многозначительной самодостаточности: «она словно подыгрывает всему этому вероблудию».

Многие проблемы, поднятые Л.И. Бородиным в публицистике, это всё вторичные причины «рыхлости» патриотического сознания: «Поражён параличом главный нерв русского исторического бытия – Православие, вера наша».

Христианское мировоззрение Л.И. Бородина было догматически консервативно. Он полагался более на определённые табу, чем на свободы, в отличии от «русскоязычных писателей». Его взгляд был религиозно-центричным, потому и главным в русском консерватизме для него было Православие. А без него и сам консерватизм был системой, приводящей к очередным уродствам. Русский писатель утверждал, что консерватизм «это наличие некой системы ценностей, которые вечны в сегодняшнем дне, завтрашнем, послезавтрашнем и во вчерашнем». Это и есть христианский взгляд на мир.

Монархия для Леонида Ивановича была самой красивой формой государственного правления, но её «необходимо выстрадать, и тем самым заслужить». Он ждал человека-диктатора, с особым типом мышления, для которого «первостепенна готовность взять на себя ответственность за средства действия. Иметь смелость взять на себя ответственность — вот главное в характере человека-диктатора... «тот» ещё появится. И скоро. И непременно.

Кредит демократии на исходе...». После подобных слов «новая жизнь» должна восторжествовать и на нашей необъятной «улице». Ибо значительная часть населения России морально готова к принятию диктатуры: «на развалинах государства рано или поздно должен был появиться человек с нужными характеристиками». Мнению Л.И. Бородина, этот процесс будет достаточно болезненным для общества, ведь великие государства «без боли не возникают, не распадаются и тем более не воскресают».

Леонид Иванович Бородин удивительный человек, прошедший через лагеря, но не чувствовавший озлобленности на русский мир. Человек, осознанно пришедший к русской вере, к христианству, которое он так берёг в своей душе и призывал беречь эту «святыню» весь русский народ. Он надеялся всем сердцем, что последний год второго тысячелетия станет первым годом русского возрождения…

Публицистические произведения Л. Бородина – яркий памятник всей русской публицистики, восходящий к единому «государство-устроительному пафосу традиции». Его статьи – это важнейший исторический источник, они образовали «бородинскую» жанровую форму в наследии писателя, и их необходимо рассматривать как единое произведение.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Бородин, Л.И. Собрание сочинений: в 7 т. / Л.И. Бородин. М.: Издательство журнала «Москва». – 2013.

+ + +

Священник Виктор Кузнецов

«Мученики и исповедники».

Ноябрь. Часть 12-я.

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) — издат. «Зёрна», 8 (964) 583-08-11 – маг. «Кириллица».

29 ноября 2025 Просмотров: 2 513