ЭСТЕТИКА УБЕЖИЩА. Почему христианство всегда возвращается в катакомбы...

Дорогие во Хористе братья и сестры! Роскошные соборы – временная одежда Церкви. Ее настоящее тело – катакомбы. Когда нас загоняют в подвалы, мы ничего не теряем. Мы возвращаемся домой.

Запах машинного масла и ладана. Странное сочетание, которое не должно работать, но работает. Гараж на окраине города или подвал многоэтажки. Низкий потолок, бетонные стены, пятна от бензина на полу. В углу – икона Божией Матери, прислоненная к стене. Перед ней – три свечи в жестяных подсвечниках. Люди стоят плотно, плечом к плечу. Так плотно, что чувствуешь тепло соседа. Это литургия верных УПЦ, которые живут во время нового витка гонений.

Посмотрев на эти лица, выхваченные из темноты светом свечей, можно увидеть фреску. Живую фреску, которую не напишешь на стене. Она пишется в воздухе, в пространстве между людьми, в этой тесноте, которая всех сплотила.

Мы привыкли думать, что христианство – это золотые купола и мраморные иконостасы. Что Бог живет в высоте и свете. Но это не так. Бог родился в пещере и воскрес в пещере. И когда нас загоняют в подвалы, мы не падаем вниз. Мы возвращаемся к истокам.

Христианство родилось под землей. Буквально. Вифлеем, пещера, куда загнали беременную женщину, потому что в гостинице не было места. Там, в темноте и запахе животных, родился Бог.

Иерусалим, Гроб Господень. Пещера, высеченная в скале. Там, в холодном камне, мертвое тело стало источником вечной жизни. Пещера – это утроба. Место, где рождается что-то новое. Место, где умирает ветхое и прорастает живое. В пещере нет отвлечений. Нет пейзажей за окном. Нет золотых орнаментов, на которые можно переводить взгляд. Там только ты и Бог. В темноте человек теряет чувство времени и внешнего мира. Остается только «я» и «Он».

Римские катакомбы. II–IV века - это не просто кладбища. Это cubiculas – комнаты, где совершались евхаристии на гробницах мучеников. Христиане спускались туда не потому, что хотели спрятаться. Они спускались, потому что там была близость с Творцом. На стенах – фрески в виде простых знаков: рыба, голубь, якорь. Это пароли, понятные только своим. Масляный светильник выхватывает из тьмы только лик. Не весь образ. Только глаза. Только лицо. Это создает эффект интимной встречи. Бог не на иконостасе в десяти метрах от тебя. Бог – вот, в этом круге света, на расстоянии вытянутой руки.

Подземные города Деринкую и Каймаклы в Каппадокии, глубиной до восьмидесяти метров, вмещали до двадцати тысяч человек вместе со скотом. Христиане жили там веками. Спасались от набегов арабов и персов. Они могли закрыть вход огромным каменным жерновом изнутри. Вентиляционные шахты маскировали под колодцы. Снаружи – пустыня, внизу – целая цивилизация. И там, в этой темноте, они вырубали храмы.

Эти церкви можно увидеть и сейчас. Колонны, своды, арки – все вырублено в скале. Колонна не держит потолок. Потолок и так держится, это же монолит. Колонну оставили в породе ради памяти о наземном храме. Это тоска по небу под землей. И в этом – вся суть христианства. Мы можем жить под землей. Но мы помним о небе.

Первые христиане не строили храмов. Они собирались в домах. Domus Ecclesiae – это домовая церковь, обычная римская квартира. В триклинии – столовой стоял стол. На столе – хлеб и вино. Вокруг стола – люди. Без иконостасов и куполов, просто стол и люди. Ведь Церковь – это не здание. Церковь – это люди, собранные вокруг Христа.

Когда римляне разрушали христианские общины, они искали здания, храмы, святыни. Они хотели уничтожить места, где христиане поклоняются Богу. Но христиане говорили: «Вы не можете уничтожить нашу церковь. Потому что наша церковь – это мы. Пока мы живы и собираемся вместе, церковь жива». Это была их сила. Их неуязвимость. И сегодня мы заново учимся этой истине.

Мы знаем общины, которых выгнали из храмов, забрали ключи, сменили замки, повесили другие иконы. Они ушли. Не из Церкви. Из здания. И начали служить в квартирах, в тесных гаражах, в сырых подвалах, в приспособленных помещениях. В огромном храме акустика «летящая». Голос священника разносится под сводами, эхом отражается от стен. Это торжественно, красиво. Но это – далеко.

В подвале акустика глухая, сухая. Молитва звучит близко, шепотом. Священник не возвышается над тобой. Он стоит рядом. Ты видишь его лицо. Видишь усталость. Видишь веру. И люди стоят плотно. Не потому, что мало места, хотя места действительно мало. Но даже если бы его было больше, они бы стояли так же. Потому что в тесноте рождается теплота. В огромном соборе можно быть одиноким. В тесном подвале – ты часть единого тела.

Есть техника в живописи – кьяроскуро или светотень. Караваджо использовал ее, Рембрандт, Жорж де Латур. Суть проста: темный фон, источник света, который выхватывает из тьмы только главное. Лицо, руки, взгляд. Это создает драматизм, интимность, ощущение, что ты подсматриваешь за чем-то очень личным. Это вживую можно увидеть в подвале, где служат литургию гонимые христиане. Луч фонарика на сырой стене, блики свечей на низком потолке, лица людей, наполовину в свете, наполовину в тени.

В катакомбах Присциллы есть фреска Оранты, изображающая женскую фигуру с воздетыми руками. Это поза абсолютного доверия. Руки подняты вверх, ладони открыты. Беззащитность. Уязвимость. Полная отдача среди безпросветной тьмы. Образ этой фрески похож на облик людей в приспособленных храмах. Они стоят так же: с воздетыми руками, беззащитные, уязвимые. Их выгнали из красивых зданий, отобрали золотые иконостасы, заперли двери.

Тесные лачуги с молитвенниками в них сейчас выглядят красивее Софии Константинопольской. Потому что здесь – живой Христос: между людей, в тесноте, которая стала близостью. Гонения снимают шелуху. Это больно. Это страшно. Но это делает нас настоящими. Роскошные соборы – это временная одежда Церкви. Настоящее ее тело – это катакомбы, подвалы, гаражи. Места, где нет ничего лишнего: только люди и Бог. 

Не будем бояться темноты, ведь именно в ней проявляются фрески наших душ.