Олег Васильевич Волков (9 (21) января 1900, Санкт-Петербург — 10 февраля 1996, Москва) — русский прозаик, публицист, мемуарист, переводчик. Многолетний (более четверти века в лагерях и ссылках) узник ГУЛАГа.

Он ровесник ХХ века. Родился в 1900 году в знатной дворянской семье и получил всё, что в СССР за такое происхождение полагалось. До революции успел окончить Тенишевское училище. Октябрьский переворот не дал сбыться планам Олега Волкова: окончить отделение восточных языков Петербургского университета и стать дипломатом.

В 1917 году поступил в Тверское кавалерийское юнкерское училище, но после октябрьского переворота юнкеров распустили по домам из-за угрозы поголовного расстрела. Зимой 1918-го в Торжке был сформирован добровольческий конный отряд; в его составе юнкер Волков ушёл на Гражданскую войну. Летом, вырвавшись из окружения, отряд устремился к Екатеринбургу, в надежде спасти царскую семью. Но Ипатьевский дом добровольцы застали уже опустевшим, с пятнами крови на стенах «расстрельной» комнаты. В дальнейшем Волков пытался пробраться к Врангелю, но в Крым попал, когда эвакуация вооружённых сил юга России уже завершилась.

Путь в университет юноше был закрыт из-за происхождения. Прекрасно владея несколькими иностранными языками, Волков работал переводчиком в миссии Нансена, а после её отъезда — в греческом посольстве.

Его арестовали в начале 1928-го. О белогвардейском прошлом Волкова «органы» ничего не знали ни тогда, ни после, что видно из его следственных дел, ныне опубликованных. (Из них же видно, как неизменно стойко и благородно держался он на допросах, стараясь не повредить другим). И никаких обвинений ему первоначально не предъявлялось: просто молодого человека хотели завербовать в осведомители, от чего он категорически отказался. Следователь пообещал, что Волкова сгноят в лагерях.

«…Случалось потом, в особо тяжкие дни, вспоминать эту пытку духа на Лубянке в феврале уже далёкого двадцать восьмого года. Перебирая на все лады её обстоятельства, в минуты малодушия я жалел, что в тот роковой час не представилось другого выхода. <…> Впрочем, я всегда безобманно чувствовал: повторись всё — и я снова упрусь, уже ясно представляя, на что себя обрекаю…».

Когда в годы перестройки книга Волкова была издана в СССР, один из рецензентов заметил: «”снова упрусь” — вот итог, превращающий “Погружение во тьму” в “Восхождение к свету”».

О. В. Волков. Первый арест. 1928 год.

Начало первого срока будущий писатель отбывал на Соловках. Этот лагерный год был довольно лёгким по сравнению с тем, что ему предстояло пережить в дальнейшем…

Внезапно лагерный срок Волкову заменили высылкой в Тульскую область. Эта замена спасла будущему писателю жизнь: через несколько месяцев на Соловках начались массовые расстрелы. В одну ночь было убито свыше шестисот человек. После второго ареста, вновь попав на Соловки в 1931 году, Волков не встретил здесь никого из прежних друзей.

Потом была ссылка в Архангельск, где Волков общался со святителем Лукой (Войно-Ясенецким); уже в ссылке — новый арест и лагерь в Коми АССР. Освободившись незадолго до начала войны, Волков поступил в геологическую экспедицию, что дало ему почти год передышки от жизни за колючей проволокой: затерянную в тайге экспедицию органы нашли только летом 1942-го, чтобы объявить Волкову об аресте и новом сроке.

Пообещала ведь ему когда-то советская власть: не хочешь быть стукачом — сгноим в лагерях, и обещание выполняла с большевистским дубинноголовым энтузиазмом. И своего почти добилась: через два года он умирал от тяжелейшей дистрофии, пеллагры, цинги. Лечить никто не собирался — много их тут было таких.

Но случайно (случайно ли?) о нём узнал начальник санчасти, бывший зэк, с которым Волков когда-то вместе сидел. Этот человек сделал всё, что мог в тех условиях: Волкова взяли в лазарет, подлечили ровно настолько, чтобы он передвигал ноги (при лучшем состоянии комиссия не подписала бы акт об инвалидности), и отправили умирать в ссылку.

Он не умер. И хотя родственники, которых он повидал проездом в Москве, даже годы спустя с ужасом вспоминали, как он выглядел после лагеря («живой скелет!»), дистрофия постепенно отступила.

В Кировабаде, куда он был сослан, вновь выручили иностранные языки — в местном вузе преподавать их было почти некому, и скоро Волков стал незаменимым специалистом. В 1951 году — пятый, последний арест. В обвинительном заключении написали попросту «СОЭ» («социально опасный элемент») — и сослали на 10 лет в глухое село Ярцево Красноярского края. Но весной 1953-го умер Сталин, началась реабилитация невинно осуждённых. До Волкова очередь дошла в 1955 году. Его реабилитировали по всем пяти делам, и он смог, наконец, вернуться в Москву. Позади было почти тридцать лет лагерей, тюрем, ссылок.

Однажды его спросили: как выжить в лагере, что нужно делать, чтобы в нечеловеческих условиях оставаться человеком? Он ответил без пафоса: «Мыть руки и не ругаться матом». И, видимо, заметив удивление вопрошавшего (только-то?), добавил: «А вы думаете, это так просто — мыть руки, когда их никто не моет?».

Оставаться человеком помогала вера. Волков вспоминал, что по-настоящему ощутил это при отъезде с Соловков после первого срока. Его напутствовал священноисповедник епископ Глазовский Виктор (Островидов). Владыка наказал молодому человеку помнить о тех, кто на Соловках претерпевает мучения за Христа, и, если доведётся, когда-нибудь рассказать о них. Сам Волков, покидая остров, чувствовал «обновляющее, очищающее душу воздействие соловецкой святыни <…>. Именно тогда я полнее всего ощутил и уразумел значение веры. За неё и пострадать можно!».

Потом, в особенно тяжкие дни, пришло ощущение «полной безнаказанности зла», был период сомнений, отчаяния, завершившийся возвращением к Богу. Писатель вспоминал, что, отправляясь в последнюю, красноярскую ссылку — уже на шестом десятке, с язвой желудка и туберкулёзом, — он не испытывал тревоги: «…во мне тогда стали снова оживать надежды на одолимость зла. И было ощущение, что вопреки всему обо мне печётся Благая Сила». Кстати, туберкулёз, который не смогли вылечить в специализированной столичной больнице (куда Волкова поместили «по блату» — ссыльным запрещалось находиться в Москве), в северной ссылке удивительным образом прошёл сам собой…

После реабилитации Волков вернулся в Москву. Он много переводил, публиковал рассказы, преимущественно на охотничьи темы и о природе, публицистические статьи. В 1957 году был принят в Союз писателей. Олег Васильевич стоял у истоков экологического движения в СССР, первым начал бороться за сохранение Байкала, северных рек. Он был зачинателем «Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры», «Энциклопедии российских деревень», писал книги об архитектуре Москвы, Петербурга.

В период «оттепели» предложил «Новому миру» повесть «Под конём», тематически перекликающуюся с «Погружением во тьму». Твардовский, уже опубликовавший несколько рассказов Солженицына, обещал напечатать и повесть Волкова: «Только не сразу, а то обвинят в “направлении”». Но «оттепель» кончилась раньше, чем редактор «Нового мира» успел осуществить свои намерения.

Завершённое в конце 1970-х главное произведение Волкова — «Погружение во тьму» — впервые было опубликовано во Франции в 1987 году. Писатель дожил и до отечественных публикаций. Впоследствии книга была издана полностью, но первое издание, вышедшее в 1990-м, изрядно пострадало от цензуры: тогдашние рамки «гласности» ещё не вмещали мыслей о преемственности злодеяний Ленина-Сталина, правдивых и резких слов о том, во что обошлась России революция и всё за ней последовавшее… Разорение деревни, уничтожение крестьянства Волков считал одним из главных преступлений советского режима.

Самые пронзительные страницы книги — о раскулаченных мужиках, умирающих на улицах Архангельска, о крестьянах, изгнанных из родных мест и брошенных зимой «обживать» зырянскую тайгу… Другое чудовищное преступление — растление человеческих душ.

Завершая книгу, в 1979 году Волков писал: «Подорванное хозяйство ещё может быть восстановлено разумными мерами. Неизмеримо страшнее выглядит разрушенное моральное здоровье нации, обесцененные нравственные критерии. Длившаяся десятилетиями пропаганда, направленная на искоренение принципов и норм, основанных на совести, христианских устоях, не могла не разрушить в народе самое понятие добра и зла. Проповедь примата материальных ценностей привела к отрицанию духовных и пренебрежению ими.

Отсюда — неизбежное одичание, бездуховность, утверждение вседозволенности. <…> Побуждаемые — и в какой-то мере оправдываемые — низкой оплатой труда, рабочие воруют и тащат из цехов что попало, торговцы обвешивают и обманывают напропалую, хозяйственники и бухгалтеры монтируют головоломные мошеннические комбинации, начальники берут взятки, безнаказанно грабят казну; ржа коррупции разъедает вузы и больницы, все ступени служебной зависимости, любые общественные организации».

Олег Волков: «Я живу, чтобы свидетельствовать»

Источник: Православие и современность

Из книги «Погружение во тьму»:

«…вспоминались тайные службы, совершавшиеся в Соловецком лагере погибшим позже священником…

Был он с виду типичный русский батюшка — добродушный, приземистый, приветливый.

Ни десятилетний срок, ни пройденные испытания не отучили отца Михаила радоваться жизни. Эта расположенность — видеть её доброе начало — передавалась и его собеседникам: возле него жизнь и впрямь казалась светлее. Не поучая и не наставляя, он умел рассеять уныние — умным ли словом, шуткой ли.

Отец Михаил нисколько не погрешал против истины, говоря, что не тяготится своим положением и благодарит Бога, приведшего его на Соловки. Тут — могилы тысяч праведников. И молится он перед иконами, на которые крестились угодники и подвижники. Вера этого учёного богослова, академика, была по-детски непосредственной. Верил он всем существом, органически.

Из нашего каждодневного общения я вынес чёткое впечатление о нём как о человеке мудром и крупном. По манере жить, умению входить в дела и нужды других, можно было судить о редкостной доброте — той, что с разумом. Его находчивость и острота в спорах позволяли представить, как блистательны были выступления депутата Государственной Думы священника Михаила Митроцкого с её трибуны.

— Думаю, настало время, — говорил отец Михаил, — когда Русской Православной Церкви нужны исповедники. Через них она очистится и прославится. В этом промысел Божий. Ниспосланное испытание укрепит веру. Слабые и малодушные отпадут. Зато те, кто останется, будут её опорой, какой были мученики первых веков. Ведь и сейчас они для нас — надежная веха. Вот и вы — петербургский маловер — поприсутствуете на здешних богослужениях и сердцем примете веру. Она тут в самом воздухе. А с ней так легко и не страшно даже в библейской пещи огненной».

Заключённые священнослужители на одном из островов Соловецкого лагеря. 1927 г.

То был период, когда духовных лиц обряжали в лагерные бушлаты, насильно стригли и брили. За отправление любых треб их расстреливали. Для мирян, прибегнувших к помощи религии, введено было удлинение срока — пятилетний “довесок”. И всё же отец Иоанн, уже не прежний благообразный священник в рясе и с бородкой, а сутулый, немощный и униженный арестант в грязном, залатанном обмундировании, с безобразно укороченными волосами — его стригли и брили связанным, — изредка ухитрялся выбраться за зону: кто-то добывал ему пропуск через ворота монастырской ограды. И уходил в лес.

Там, на небольшой полянке, укрытой молодыми соснами, собиралась кучка верующих. Приносились хранившиеся с великой опаской у надёжных и безстрашных людей антиминс и потребная для службы утварь. Отец Иоанн надевал епитрахиль и фелонь, мятую и вытертую, и начинал вполголоса. Возгласия и тихое пение нашего робкого хора уносились к пустому северному небу; их поглощала обступившая мшарину чаща…

Страшно было попасть в засаду, мерещились выскакивающие из-за деревьев вохровцы, — и мы стремились уйти всеми помыслами к горним заступникам. И, бывало, удавалось отрешиться от гнетущих забот. Тогда сердце полнилось благостным миром, и в каждом человеке прозревался брат во Христе. Отрадные, просветлённые минуты! В любви и вере виделось оружие против раздирающей людей ненависти. И воскресали знакомые с детства рассказы о первых веках христианства.

Чудилась некая связь между этой вот горсткой затравленных, с верой и надеждой внимающих каждому слову отца Иоанна зэков — и святыми, мучениками порожденными гонениями. Может, и две тысячи лет назад апостолы таким же слабым и простуженным голосом вселяли мужество и надежду в обречённых, напуганных ропотом толпы на скамьях цирка и рёвом хищников в вивариях, каким сейчас так просто и душевно напутствует нас, подходящих к кресту, этот гонимый русский священник. Скромный, безвестный и великий…

Богослужения были приподнято-торжественными. Ибо все мы воспринимали их как прибежище, осаждённое врагами. Они вот-вот ворвутся… Так семь веков назад ворвались татары в Успенский собор во Владимире.

"Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и аз успокою вас…" Эти слова заставляют тянуться к некоей благодатной и всемогущей силе, способной защитить, укрыть от захлестнувших мир зла и насилия.

Эти короткие, как приступ головокружения, минуты умиления сменяются возвращением к трезвой оценке бытия… И становилось страшно. Страшно за будущее своего Отечества, своего народа, отлучённого от своих отцов — их веры, дел, обычаев, забот…

Мы расходились по одному, чтобы не привлечь внимания…

Отрадно бы обрести опору в трудной жизни — не стояла ли некогда и не выстаивала ли Россия на твёрдой вере?»

Книга, из которой приведена цитата, — в том же ряду, что и «Солнце мёртвых» Ивана Шмелёва, «Россия в концлагере» Ивана Солоневича, «Неугасимая лампада» Бориса Ширяева.

«Погружение во тьму» — мемуарное свидетельство о самых страшных десятилетиях в истории нашей страны.

Арест священников. худ. В. Владимиров. 1922г.

О контрасте лжи пропаганды и правды жизни

Размышляет писатель О. В. Волков, посетив родные тверские места, где некогда была цветущая усадьба, а ныне превращённая в свинарник церковь, сровненные с землей могилы и разорённый пустырь:

«Как глушилки пересиливают в эфире любой мощи передачу, так торжествует настойчивый и беззастенчивый голос Власти, объявившей небывшим виденное тобой и пережитое, отвлекающей от своих покрытых кровью рук воплями о бедах народов других стран!

Перевозка заключённых. 40-е годы.

Эту теснящую тебя всей глыбой объединённых сил государства ложь подпирают и приглядно рядят твои же собратья по перу. Поражённый чудовищностью проявляемого лицемерия, сбитый с толку наглостью возглашаемой неправоты, ощупываешь себя: не брежу ли сам? И не привиделись ли мне ямы с накиданными трупами на Соловках, застреленные на помойках Котласской пересылки, обезумевшие от голода, обмороженные люди, "саморубы" на лесозаготовках, набитые до отказа камеры смертников в Тульской тюрьме… Мёртвые мужики на трамвайных рельсах в Архангельске…»

Рисунки узника ГУЛАГа.

Покидая в последний раз СЛОН, Волков предчувствует, что этот остров станет местом паломничества для тех, кто захочет прикоснуться к мученическому пути России.

«...Много лет спустя, в начале шестидесятых годов, несколько знакомых учёных усиленно уговаривали меня примкнуть к их туристской поездке на Соловки. Я отказался. Из-за ощущения, что этот остров можно посещать, лишь совершая паломничество. Как посещают святыню или памятник скорбных событий, национальных тяжких дат. Как Освенцим или Бухенвальд.

Суетность туристской развлекательной поездки казалась мне оскорбительной, даже для моих пустяковых испытаний... Или следовало поехать? И указывать своим спутникам: "Здесь агонизировали мусаватисты... А тут зарыты трупы с простреленными черепами... Недалеко отсюда в срубе без крыши сидели зимой босые люди. Босые и в одном белье. А в летние месяцы ставили на комары... А вот тут, под берегом, заключенные черпали воду из одной проруби и бегом неслись вылить её в другую... Часами, под лихую команду: "Черпать досуха!" - и щедрые зуботычины"...»

Новый этап заключённых пригнан в Кемь, на Соловки. 1928 г.

«…Упорство верующих накаляло начальство до предела. Они не называли своего имени, на все вопросы ответ был один: "Бог знает!"; отказывались работать на антихриста. И никакие запугивания и побои не понудили их "служить" злу, то есть власти, распинавшей Христа. И охранники отступились.

Строптивцев поставили "на комары" — так называлась в лагере эта казнь, предоставленная природе. Люди как бы и ни при чем: север, болота, глушь, как тут без комаров? Ничего не поделаешь!

И они стояли, эти несчастные "христосики" — тёмные по знаньям, но светлые по своей вере, недосягаемо вознесенные ею. Замученные и осмеянные, хилые, но способные принять смерть — за свои убеждения.

Тщетно приступал к ним взбешенный начальник, порвал на ослушниках рубахи — пусть комары вовсю жрут эту "падлу"! Стояли молча, покрытые серым шевелящимся саваном. Даже не стонали. Чуть шевелились беззвучно губы.

— Считаю до десяти, ублюдки! Не пойдете — как собак перестреляю… Раз… два…

Лязгнули затворы. Сбившиеся в кучку мужики и бабы как по команде попадали на колени. Нестройно, хрипло запели "Христос воскресе из мертвых…". Начальник исступленно матерится и бросается на них с поднятыми кулаками.

Продержали их несколько часов. Взмолились изъеденные стражи. И начальник махнул рукой: "А ну их к…"

О пытке комарами мне приходилось читать. Теперь я знал, как это делается. Потом, на острове, мне пришлось не раз видеть эти окаянные комариные пиршества».

Но самое страшное, как изменились те, кто остался на свободе. Им предстояло мимикрировать, чтобы выжить. И как следствие – люди, даже интеллигентных профессий из «бывших», отучились критически мыслить, автоматически уверовали в повторяемое в газетных передовицах.

«Более всего бросались в глаза всеобщая осмотрительность и привычка "не сметь свое суждение иметь"! Одобрение всего, что бы ни исходило от власти, сделалось нормой. И оказалось, что в лагере, где быстро складываются дружба и добрая спаянность, где очень скоро выдают себя и "отлучаются от огня и воды" стукачи, мы были более независимы духом.

А теперь попробуем пояснить: почему же О. Волков отказался от помощи "реабилитированному"? Какая сумма могла бы возместить ущерб? Жалкая подачка тому, кто жил в аду 30 лет и потерял сотни друзей и близких? Как примириться с ложью власти, не раскаявшейся в преступлении перед народом? Это его личный выбор — человека чести и дворянской культуры.

+ + +

Читая о необыкновенных превратностях судьбы автора мемуаров, чудесном балансировании на грани жизни и смерти, понимаешь, что неслучайно его хранило Провидение. Ему нужно было написать эту книгу и оставить потомкам.

Выдающейся эту книгу делает глубина анализа происходящего в ХХ веке. Автор судит о событиях с духовной точки зрения, оценивая перипетии своей жизни и судеб миллионов – жертв сталинских тюрем и лагерей по истечении многих лет.

Ровесник века, события 20-50-х гг. ХХ века он оценивает на склоне жизни. Но при этом он пронзительно размышляет и о новой России – для него 70-х гг. Подводит итоги века.

Вот автор в конце ВОВ едет в очередную ссылку в Кировабад, впереди полная неизвестность. Из окна поезда он видит сожжённые деревни, покорёженные танки и технику на разорённых полях. И невесёлые размышления посещают старого лагерника:

«Исторические параллели помогают разобраться в первопричинах противоречивых чувств, испытываемых перед полем Сталинградской битвы или измученным лицом ветерана. Сердце русского человека обливается кровью при виде их, но радость избавления от чужеземного нашествия омрачена торжеством своих насильников. Великие победы над фашистами сокрушили одного гада, но позволили воспрянуть другому, укрепить победой свою диктатуру, учуять в перемене военного счастья возможность безнаказанно продолжать угнетать и подавлять… Что за мучительная, чудовищная дилемма! Защита Отечества от внешнего врага увековечивает власть, разрушившую его историческую основу…»

О каком гаде, укрепившем свою диктатуру миллионными гекатомбами, говорит писатель, надеюсь, уточнять не надо. Хотя современные сталинисты и сейчас будут до хрипоты всё отрицать.

Горькие наблюдения над людьми 70-х приводят к выводу автора, что народ растерял свои свои исконные ценности, покалечен духовно. Террор сделал своё дело.

О. Волков развенчивает миф о том, что мир и счастье общества можно устроить без истинной любви к людям, то есть без сочувствия, доверия, милосердия. В этом смысле весь ХХ век учит тех, кто способен учиться, что никакие новые социальные доктрины не оправдывают злодеяния и не ведут к счастью. А есть ли способ отмыть преступления и возродить Россию? Волков так отвечает на этот вопрос:

«Что же нужно России? <…> Из всего, что с нами произошло, мы извлекли только знание гибельных путей, того, что заводит в тупик, закабаляет человека, суживает его горизонты до миски с хлебовом. А вот как дать ему понять, что у него могут отрасти крылья? Что есть мир высоких духовных радостей, перед которыми меркнут тусклые и плоские идеалы материалистов? Воздвигнуть его на подлинное братолюбие? Мы этого не знаем.

И может быть, лучшим вкладом в эти поиски путей для тех, кто не знает, куда идти, является правдивый рассказ о прошлом, отдельными крупицами которого воспользуются — кто знает? — те, кому будет открыто, как вывести на путь спасения…»

Готовых рецептов возрождения России О. Волков не даёт. Но пройти вековой путь рука об руку с автором даёт возможность эта книга мемуаров. А это значит – стать внутренне богаче и глубже.

"Кто смеет молвить "до свиданья"

чрез бездну двух или трёх дней?"

В конце 1980-х, Олег Васильевич стал появляться в передачах центрального телевидения. Он вызывал восхищение, другого слова не подобрать. Олицетворение России, которую мы потеряли. В каждом слове, в каждом жесте чувствовалось достоинство без снобизма, внутренняя культура, из следующих поколений, увы, в большей или меньшей степени успешно вытравленная. Человек, общавшийся со святыми, прошедший запредельные испытания и сохранивший веру…

В Послесловии к книге Волков писал: «…если хоть у одного читателя содрогнётся сердце при мысли о крестном пути русского народа, особенно крестьянства, о проделанном над ним жестоком и бессмысленном эксперименте, — это будет означать, что и мною уложен кирпич в основание памятника его страданиям…»

Беседа с вдовой писателя Маргаритой Сергеевной Волковой.

Вопрос: — Семья Олега Васильевича была не очень воцерковленной: оба родителя увлекались теософией?..

Маргарита Сергеевна: — Это же Петербург, а петербуржцы в основном были маловеры. Они маловеры по сравнению с Москвой. А Олега сама судьба вела к настоящей вере. Он через всё прошёл — голод, холод, всевозможные издевательства… Но вера, наоборот, укрепилась. Здесь сыграло роль и пребывание на Соловках, когда там было столько священников, мучеников и исповедников. И общение со святителем Лукой Крымским дало ему силы выдержать тридцать лет этого ада.

Господь посылал ему помощь в самых безвыходных ситуациях, когда он бывал на волосок от смерти. И Олег знал, что в живых остался только потому, что Господу угодно было для чего-то продлить его дни. Преосвященный Лука однажды сказал Олегу: «Да вы не считайте себя ссыльным — считайте себя свидетелем». И сам Олег говорил: «Я живу, чтобы свидетельствовать».

За несколько дней до кончины он отвечал на вопросы анкеты. В ней нужно было дать два варианта ответов: как бы ты ответил в 18 лет и сегодня. Отвечая на вопрос: «Кто ваши любимые герои в истории и в действительности?», Олег Васильевич написал: «18 лет — Муций Сцевола и адмирал Лазарев» (Олег Васильевич был правнуком Михаила Петровича Лазарева, знаменитого исследователя Антарктиды). А в графе «Сегодня» он ответил так: «Тот безымянный батюшка, что, презрев угрозу расстрела, служил в ночном соловецком лесу».

Мы познакомились в 1962 году в редакции «Дружбы народов», где я работала, и через какое-то время он подарил мне первое в моей жизни Евангелие. Я прочла. Конечно, это было потрясение. Потом прочитала всю Библию, тоже им подаренную. Потом и вера пришла, и воцерковление. Интерес к Священному Писанию, к духовной литературе — всё это он привил.

— А до встречи с Олегом Васильевичем Вы не были верующей?

— Какая-то вера была и раньше. Крещена я была ещё в детстве. В храмы заходила редко, только перед какими-то важными событиями. Олег Васильевич считал, что вера — это нечто очень личное. Не помню, чтобы мы когда-либо говорили о вере. Но его безсловесный пример, его умение направить мысли мои и душу к Богу привели к тому, что вера моя из врождённой — от случая к случаю — стала радостной и осознанной.

Он знал: горячая, искренняя молитва до Бога дойдёт. Однажды в лагере, на лесоповале, на зазевавшегося бедолагу, парализованного страхом, падало дерево. Все замерли… И вдруг дерево повело в сторону. Земля вздрогнула от падения исполина, но все остались живы. «Вот сила молитвы!» — так сказал Олег, не уточняя, кто молился.

Венчал нас священник Димитрий Дудко. Мы часто к нему ездили. Но наше общение с отцом Димитрием прервалось в 1980 году после его известного «покаянного» выступления по телевидению. Ранее его арестовали и условием освобождения поставили это выступление. Он, когда выступал, не только каялся в своей «антисоветской деятельности», но и называл фамилии других людей.

Он был очень растерянный, несчастный… Я жалела его. Но Олег некоторых вещей не прощал. И когда отец Димитрий позвонил, через какое-то время после своего выступления, Олег сказал ему: «Отец Димитрий? Я такого не знаю», — и повесил трубку. У меня прямо сердце перевернулось. Но что поделать — Олег имел на это право.

Про него самого тоже не забывали. Помню, было это в том же 1980 году, перед московской олимпиадой: из Москвы выселяли бомжей, уголовников, чтобы к приезду иностранцев всё было чистенько, чтобы ничто не порочило нашу социалистическую действительность. А Олег же охотник, у него было два ружья.

Пришли конфисковать эти ружья, раз он бывший зэк. Конфисковали, притом с понятыми! Понятые — из нашего дома. Держались милиционеры очень гордо, а фамилия их начальника была… Косорылко… Олег тотчас пошёл в Союз писателей и написал заявление: «Раз меня причисляют к такой публике — вот моё заявление на выезд, хочу эмигрировать. Я сыт по горло, вернусь, когда эта власть кончится».

Вмешался Сергей Михалков, вмешался Ильин — главный кагэбэшник от литературы, но человек неплохой. На следующий же день Олегу позвонил этот Косорылко: «Вы можете забрать ружья». Олег сказал: «Ну, нет! Вы сами и принесёте». И Косорылко всё принёс с извинениями. Конечно, им не нужен был скандал перед олимпиадой. Вот такие случаи давали нам понять, что органы его своим вниманием не оставляют. «Держат на крючке», — говорил Олег.

— Удивительно, что, когда в 1957 году Олега Васильевича принимали в Союз писателей, одним из тех, кто давал ему рекомендации, был Михалков. Казалось бы: такой советский, осторожный, и вдруг — рекомендация бывшему зэку с пятью судимостями.

— Да, он советский, осторожный, но он доверительно с Олегом беседовал. Знал — что Олег никогда его не выдаст. Хотя, всякое между ними бывало.

Случилось это в одном из сибирских городов, не вспомню в каком. Перед этим Брежнев с дозором объезжал страну. А потом — писательская поездка, связанная с защитой природы. Олег постоянно этим занимался, как же было его в такую поездку не взять. И вот в этом городе выступает местное партийное начальство, несёт обычный для того времени вздор… Олег вышел и сказал всё как есть, как в действительности обстояло положение дел с охраной природы, в частности в этой области, и спросил: «У вас тут был Брежнев, что ж вы ему ничего не говорили? А теперь оказалось — в этом нужда, в том, здесь браконьерство, там лес вырубают, всё гибнет…».

Теперь уничтожение леса в России идёт другими темпами:

Лес — китайцам. Деньги — в офшор.

Когда после того выступления Олег Волков вышел, вокруг него образовался вакуум. Только в гардеробе кое-кто украдкой к нему подходил и шёпотом говорил: «Я разделяю Ваши взгляды». И Олег улетел в Москву.

Михалков от всего этого «заболел». Как же: он секретарь правления Союза писателей — и не доглядел? Он сразу позвонил Олегу. Михалков кричал на том конце провода: «Ты сидел — хочешь, чтоб и я сел?». И — матом!.. Олег положил трубку, он мата не терпел. После этого по указанию Михалкова статью Олега рассыпали, книгу, которая должна была выйти, велено было не издавать. На что жить? Но к Олегу многие хорошо относились, любили его.

Потихоньку давали ему на рецензию разные рукописи. Он это делал без особого удовольствия, но добросовестно. Но его самого не печатали. И длилось это довольно долго. И когда в очередной раз рассыпали что-то для Олега очень важное, болезненное — о каком-то заповеднике, который надо было спасать, — я пошла в церковь и долго-долго молилась… А Олег в это время был в ЦДЛ (Центральный дом литераторов. — Ред.). Возвращается и говорит: «Что-то случилось с Михалковым. Меня увидел, и говорит: “Дорогой ты наш Олег Васильевич!».

А бывало и наоборот. Он написал книгу «Ту граду быть», об истории московских улиц. Мы были на отдыхе. Получаем последнюю корректуру. И вдруг Олег читает: «Я счастлив ходить по тем камням, на которые ступала нога Ленина». Он тотчас поехал в аэропорт. Были там билеты, нет ли — но он добился, чтобы его посадили на ближайший рейс. Пришёл в издательство и сказал: «Рассыпайте набор. Вы что, не знаете моей судьбы?». Сняли они эту фразу.

— Вадим Кожинов утверждал, что незадолго до смерти Олег Васильевич сказал ему следующее: «Я по-прежнему не принимаю и ненавижу коммунизм, но я с ужасом думаю, что теперь будет с Россией. Она слишком уязвимая и хрупкая страна, ей нужна была эта броня в виде СССР».

— Сильная Россия — да! Он с болью воспринимал развал страны, но Олег Васильевич очень чётко различал понятия «Родина» и «Советский Союз». Развал-то стал как раз результатом семидесяти лет советчины, при царях страна не разваливалась, а прирастала… Да, Сталин держал границы государства, но какой ценой? Это и слепому ясно.

Конечно, легко, когда человек уже ушёл, посмертно зачислять его в ряды «своих». Понятно, что национал-большевики хотели бы считать Олега Васильевича своим единомышленником. Но не получится. Олег всю жизнь был монархистом. В таком возрасте не меняют убеждений. И в той же анкете, которую он заполнил незадолго до смерти, на вопрос: «Кого вы больше всего ненавидите из исторических деятелей?» — ответил: «Ленина — Сталина — Гитлера».

— Как Олег Васильевич познакомился со святителем Лукой?

— После второго соловецкого сидения Олега сослали в Архангельск. Ему там удалось хоть кое-как, но устроиться: нашёл работу, снимал угол. А на улицах Архангельска, на тротуарах, трамвайных путях сидели и лежали умирающие мужики, сосланные туда целыми деревнями — с детьми, стариками. Они умирали от голода, холода и полной безнадёжности.

К утру не успевали убирать трупы… Олег третью часть любой своей еды откладывал. И когда собирался полновесный кулёк, ходил кого-нибудь из них подкормить. Он говорил, что было невероятно тяжело идти среди них и выбирать самых несчастных, где дети. Эти глаза, смотревшие с немой мольбой: «Мне!», «Дай мне!»…

И там он познакомился с пожилой архангелогородкой, которая тоже приходила туда с кулёчками еды — как выяснилось, от преосвященного Луки. Она рассказала владыке о молодом интеллигентном ссыльном, и владыка пригласил Олега на чаепитие. Так началось их знакомство. Церкви в Архангельске все были закрыты, или разрушены, или переданы обновленцам. И ходить на службу приходилось далеко за город, в ветхую кладбищенскую церковку. Когда владыка туда шёл, он звал с собой Олега.

Служить владыке было запрещено. Он даже в алтарь никогда не заходил, стоял на богослужении со всеми прихожанами. Он не нарушал запрет, чтобы не подвести священника. А священник был в одеянии настолько потрёпанном, что владыка ему однажды принёс своё облачение.

Преосвященный Лука был окружён агентами. И в том, что Олег с ним открыто ходил по улицам и приходил к нему в больницу, тоже был вызов. И доносы писались, конечно. Хотя Олега и без этого посадили бы снова.

Кстати, не так давно, в архиве греческого посольства, были найдены документы, относящиеся к Олегу, о которых раньше ничего не было известно. Оказывается, посол после ареста Олега просил за него, писал своему правительству: заступитесь, талантливый молодой человек, пропадёт ни за что. Ну, куда уж там греческому правительству… Никто, конечно, вмешиваться не стал. А Олег, по милости Божией, не пропал, претерпел до конца и свидетельство своё людям оставил».

Разговор с дочерью:

–Как он вас воспитывал – баловал или строго? Всё-таки вы поздний ребёнок.

Ольга Волкова: – Когда я была маленькая, он меня сильно баловал. Вот мама была строгим воспитателем, всё чему-то меня учила, наказывала меня тоже она. А папа – наоборот, всё за меня заступался. Помню, мне было лет шесть, мы отдыхали. Мама меня за что-то наказала и заперла в номере. Я сижу, страдаю. А тут к окну подходит папа и в форточку закидывает мне булочки, конфетки, яблочки. И записку: «Передача з/к Ольге Волковой от бывшего з/к Олега Волкова».

А вот когда я стала барышней, лет с четырнадцати, папина методика воспитания резко поменялась – он стал строгим. Гонял всех моих кавалеров, они боялись к нам домой прийти. Его дореволюционные представления о том, как ведут себя барышни и вообще как должна быть устроена жизнь, остались незыблемы.

– Вашему папе было 63 года, когда вы родились. Вы чувствовали разницу в возрасте?

– Мне 6-7 лет, идём, гуляем. Прохожие мне говорят: «Девочка, тебя дедушка зовёт». Я так страдала из-за этого: «Это не дедушка, это папа!» Тем более что он всегда был моложе многих молодых».

Беседовала Оксана Гаркавенко.

Крест тяжёлых испытаний

Елена Алексеева.

Недавно исполнилось двадцать лет со дня кончины писателя Олега Волкова, человека с невероятной судьбой. Он 28 лет провёл в тюрьмах, лагерях, ссылках ГУЛАГа, о чём написал книгу «Погружение во тьму».

О том, как удалось этому человеку выжить в лагерях, и как с этим опытом он существовал, выйдя на свободу, каким он был мужем и отцом, рассказывают его жена Маргарита Сергеевна и дочь Ольга.

– Маргарита Сергеевна, в этой квартире Олег Васильевич и писал «Погружение во тьму»?

– Да, в том числе и здесь. Написал её быстро. У него чудом сохранились ещё с лагерных времён маленькие записные книжки – дневники, написанные по-французски. Он не надеялся, что «Погружение» напечатают у нас. Часто говорил: «Карфаген должен быть разрушен», то есть надеялся, что этот строй однажды рухнет, но был уверен, что не при его жизни. Ему важно было написать этот текст как документ, свидетельство, в надежде, что когда-нибудь его всё же опубликуют.

Когда книгу издали у нас, он стал первым в стране лауреатом Государственной премии уже Российской Федерации.

– Шесть судебных приговоров. Двадцать восемь лет лагерей. Что помогло Олегу Васильевичу выжить?

Маргарита Сергеевна: — Это, может быть, странно, но в лагерях обычно выживала «белая кость». И дело в воспитании, которое формировало крепкий внутренний стержень. Олега очень сурово воспитывали. Он родился левшой, и его, совсем ещё маленького, переучивали на правшу: надевали варежку на левую руку, чтобы он не мог ею пользоваться. Перечить родителям – это было для детей чем-то невообразимым! Если он провинился, ему давали тетрадь, и он должен был всю её исписать фразой: я такой-то ошибся в том-то.

Он был старорежимным – то есть сугубо соблюдающим правила. Он всё умел делать и, казалось, мог в любых условиях выжить. В дворянских семьях детей приучали к труду с малолетства, и лагерь тоже в этом смысле был хорошим учителем. И для Олега не существовало разделения на высокий и низкий труд. Он мог и мусор вынести, и приготовить поесть.

– Маргарита Сергеевна, как вы познакомились с Олегом Васильевичем?

Маргарита Сергеевна: – Это было начало шестидесятых, я тогда работала в редакции журнала «Дружба народов». Как-то бегу я по тёмному редакционному коридору, спешу – меня ждали на кофе. Наклонилась, чтобы на ходу стряхнуть с юбки какую-то бумажную труху – и вдруг головой с разбегу врезалась под дых идущему мне навстречу. Поднимаю голову и вижу: усы, борода, синие глаза.

Незнакомец придержал меня за плечи и спросил: «Ну?» Я извинилась, вынырнула из-под его руки и побежала дальше. Признаюсь, с некоторой грустью… Так бывает, когда мимо проходит что-то манящее, недосягаемое. Возможность любви – вот что я тогда почувствовала. А когда я вечером выходила с работы, ушибленный мною незнакомец ждал меня на улице – ему непременно надо было узнать, цела ли моя голова…

– Олег Васильевич пишет в «Погружении» о том, что он вырос в среде петербургских маловеров. Какая вера у него была в конце жизни?

— Его сама судьба вела к истинной вере. И Господь его хранил. То, что муж выжил в страшной лагерной мясорубке, разве это не чудо, не милость Божья? Ведь сколько раз смерть была совсем близко… Из одного из лагерей его даже отпустили – умирать от туберкулёза и дистрофии, сделавшей его едва шевелившимся доходягой. Но каверны в его лёгких исчезли, болезнь отступила – это ли не чудо!?

Он два срока отбыл на Соловках, где в то время сидели и те, кого сейчас мы признали мучениками и исповедниками – многие его соседи по нарам теперь стали святыми.

– Вы с Олегом Васильевичем разговаривали о вере?

– Говорили, но мало. Он открыл мне, что в Бога можно верить не умозрительно, а сердцем.

Незадолго до кончины Олега к нему обратился редактор журнала с предложением поучаствовать в анкете. На вопрос «Каково ваше душевное состояние?» Олег ответил: «В 18 лет было — ожидание грядущих великих дел, в 96 лет – «благодарность».

Беседовала Елена Алексеева.

Погружение во тьму

«И я взглянул, и вот, конь бледный и на нем всадник,
которому имя смерть, и ад следовал за ним…»

Откр. 6:8

Олег Волков:

Несколько вводных штрихов (вместо предисловия)

«…Голые выбеленные, стены. Голый квадрат окна. Глухая дверь, с глазком. С высокого потолка свисает яркая, никогда не гаснущая лампочка, В её слепящем свете камера особенно пуста и стерильна; всё жёстко и чётко. Даже складки одеяла на плоской постели словно одеревенели.

Этот свет — наваждение. Источник неосознанного беспокойства. От него нельзя отгородиться, отвлечься. Ходишь ли маятником с поворотами через пять шагов или, закружившись, сядешь на табурет, — глаза, уставшие от знакомых потёков краски на параше, трещинок штукатурки, щелей между половицами, от пересчитанных сто раз головок болтов в двери, помимо воли обращаются кверху, чтобы тут же, ослеплёнными, метнуться по углам.

И даже после вечерней поверки, когда разрешается лежать и погружаешься в томительное ночное забытьё, сквозь проносящиеся полувоспоминания-полугрёзы ощущаешь себя в камере, не освобождаешься от гнетущей невозможности уйти, избавиться от этого бьющего в глаза света. Бездушного, неотвязного, проникающего всюду.

Наполняющего бесконечной усталостью…

Эта оголенность предметов под постоянным сильным освещением рождает обострённые представления. Рассудок отбрасывает прочь затеняющие, смягчающие покровы, и на короткие мгновения прозреваешь всё вокруг и свою судьбу безнадёжно трезвыми очами. Это — же луч прожектора, каким пограничники вдруг вырвут из мрака тёмные береговые камни или вдавшуюся в море песчаную косу с обсевшими её серокрылыми, захваченными врасплох морскими птицами.

Я помню, что именно в этой одиночке Архангельской тюрьмы, где меня продержали около года, в один из бесконечных часов бдения при неотступно сторожившей лампочке, стершей грани между днём и ночью, мне особенно беспощадно и обнажённо открылось, как велика и грозна окружающая нас «пылающая бездна…» Как неодолимы силы затопившего мир зла!

Мысль, подобная беспощадному лучу, пробежала по картинам прожитых лет, наполненных воспоминаниями о жестоких гонениях и расправах. Нет, нет! Калёным железом выжигаются из обихода понятия любви, сострадания, милосердия — а небеса не разверзлись…

* * *

В середине тридцатых годов, во время генеральных репетиций кровавых мистерий тридцать седьмого, я успел пройти через круги двух следствий и последующих отсидок в Соловецком лагере. Теперь, находясь на пороге третьего срока, я всем существом, кожей ощущал полную безнаказанность насилия. И если до этого внезапного озарения — или помрачения? — обрубившего крылья надежде, я со страстью, усиленной гонениями, прибегал к тайной утешной молитве, упрямо держался за веру отцов и бывал жертвенно настроен, то после него мне сделалось невозможным даже заставить себя перекреститься… И уже отторженными от меня вспоминались тайные службы, совершавшиеся в Соловецком лагере.

Трехъярусные нары под гулкими сводами разорённого собора, забитые разношерстным людом, меченным страхом, готовым на всё, чтобы выжить, со своими распрями, лютостью, руганью и убожеством, очень скоро поглощали видение обращённой в храм болотистой поляны, чистое, как сказание о православных святителях. Но о них не забывалось…

Ведь не обмирщившаяся церковь одолевала зло, а простые слова любви и прощения, евангельские заветы, отвечавшие, казалось, извечной тяге людей к добру и справедливости.

Если и оспаривалось в разные времена право церкви на власть в мире и преследование инакомыслия, то никакие государственные установления, социальные реформы и теории никогда не посягали на изначальные христианские добродетели. Религия и духовенство отменялись и распинались, евангельские истины оставались неколебимыми. Вот почему так ошеломляли и пугали открыто провозглашённые принципы пролетарской «морали», отвергавшие безотносительные понятия любви и добра.

Над просторами России с её церквами и колокольнями, из века в век напоминавшими сиянием крестов и голосами колоколов о высоких духовных истинах, звавшими «воздеть очи горе» и думать о душе, о добрых делах, будившими в самых заскорузлых сердцах голос совести, свирепо и беспощадно разыгрывались ветры, разносившие семена жестокости, отвращавшие от духовных исканий и требовавшие отречения от христианской морали, от отцов своих и традиций.

Проповедовались классовая ненависть и непреклонность. Поощрялись донос и предательство. Высмеивались «добренькие». Были поставлены вне закона терпимость к чужим мнениям, человеческое сочувствие и мягкосердечие. Началось погружение в пучину бездуховности, подтачивание и разрушение нравственных устоев общества. Их должны были заменить нормы и законы классовой борьбы, открывшие путь человеконенавистническим теориям, породившим фашизм, плевелы зоологического национализма, расистские лозунги, залившие кровью страницы истории XX века.

Как немного понадобилось лет, чтобы искоренить в людях привычку или потребность взглядывать на небо, истребить или убрать с дороги правдоискателей, чтобы обратить Россию в духовную пустыню! Крепчайший новый порядок основался прочно — на страхе и демагогических лозунгах, на реальных привилегиях и благах для восторжествовавших и янычар.

Поэты и писатели, музыканты, художники, академики требовали смертной казни для людей, названных властью «врагами народа». Им вторили послушные хоры общих собраний. И неслось по стране: «Распни его, распни!» Потому что каждый должен был стать соучастником расправы или её жертвой.

Совесть и представление о грехе и греховности сделались отжившими понятиями. Нормы морали заменили милиционеры. Стали жить под заманивающими лживыми вывесками. И привыкли к ним. Даже полюбили. Настолько, что смутьянами и врагами почитаются те, кто, стремясь к истине, взывает к сердцу и разуму, смущая тем придавивший страну стойловый покой.

И когда я в середине пятидесятых годов — почти через тридцать лет (!..) вернулся из заключения, оказалось, люди уже забыли, что можно жить иначе, что они «гомо сапиенс» — человек рассуждающий…»

Крестный путь Олега Волкова

В феврале 1928 года в первый раз он был арестован, и после отказа стать осведомителем приговорён к 3 годам лагеря по обвинению в контрреволюционной агитации и направлен в Соловецкий лагерь особого назначения. Далее последует ещё четыре ареста.

О. В. Волков. 1941 год. Фото из архивно-следственного дела.

В 1955 году Волков будет окончательно освобождён из ссылки и приедет в Москву. Он станет острым публицистом, горячим защитником природного и культурного наследия России. Его считают одним из основоположников экологического движения в Советском Союзе. Одним из первых он начнёт борьбу за спасение Байкала. Олег Волков станет членом Союза писателей СССР, напишет более пятнадцати книг об истории России, её природе.

Свою главную книгу – «Погружение во тьму» – Волков окончит в конце 70-х. За неё писатель получит Государственную премию России и Пушкинскую премию, а также станет кавалером ордена Франции за заслуги в области литературы и искусства.

В первые послереволюционные годы перед семьей Волкова стал вопрос – уезжать или остаться в России. Многие уезжали и советовали Волковым последовать их примеру. Идеалисты Волковы остались, и каждого ждала своя Голгофа.

Лишь в 1955 году для Волкова закончится лагерная эпопея и он, освободившись, приедет в Москву. 28 лет лагерей! Это не укладывается в голове. Сколько потеряно жизни, здоровья! Сколько планов не удалось воплотить в жизнь!

Как можно это всё пережить и остаться морально чистым, добрым, всепрощающим и несломленным человеком! Родом из дворянской семьи, он был буквально обречён на вечное подозрение со стороны власти. Его таскали по тюрьмам, лагерям, ссылкам. Пять раз арестовывали. Сколько нелепых обвинений ему было предъявлено, а иногда и в открытую говорили, что пока не знают, какое обвинение предъявить, но отпустить не могут. В те годы каждый мог оказаться на месте Волкова, и неважно, интеллигент ты, или простой человек. Очередная пылинка в лагерной пыли, которую не видно с высот «большой политики».

Олег Васильевич Волков станет острым публицистом, горячим защитником культурного и природного наследия России, одним из основоположников экологического движения в Советском Союзе. Станет членом Союза писателей СССР, напишет более пятнадцати книг об истории России, ее природе. Авторитет ему, как писателю, создали десятки повестей, рассказов, очерков, эссе… Но главную книгу своей жизни, начав писать её в 1957 году, закончит в конце 70-х.

Подлинность описываемых событий ставит её в один ряд с книгами писателей, пишущих на лагерную тему: с В. Шаламовым, Л. Бородиным, В. Осиповым. Все они разными способами рассказывают об ужасных условиях лагерной зоны, в которой люди становятся нелюдями. Он описывает не столько свои мытарства, сколько свои встречи и соприкосновения с другими людьми, которые боролись за жизнь по-разному.

Он выжил, потому что был готов ко всему, хотя были моменты, когда не было сил бороться за выживание. Когда не было еды, когда руку было уже не поднять, когда дышать было трудно. Олега Васильевича, человека образованного и интеллигентного, освободили тогда по инвалидности, и он буквально чудом устроился преподавателем иностранного языка. Студенты и преподаватели его выкормили. Такое везение было вовремя, иначе вряд ли бы мы прочитали эти воспоминания.

Ведь события, происходящие в советских лагерях, скрывались тщательней, чем попытки фашистов скрыть происходящее в концлагерях. У советского правительства был опыт массовых расстрелов на Соловках в 1929 году, когда лагерь существовал уже много лет. Жертвам «Холокоста» ставят памятники, им возвращают украденные ценности, к их потерям относятся с уважением. А в нашей стране, победившей нацизм, до сих пор не открыты все архивы, связанные с внутренним геноцидом. И запрещён парад «Безсмертного барака» на 9 мая, хотя он тоже был, как и безсмертный полк.

Даже в тёмные времена находятся те, кто, несмотря ни на что остаются людьми, те, кто помогают другим, рискуя своей свободой и жизнью. А значит, и самому важно оставаться человеком в любых условиях. А в экстремальной ситуации иногда даже сходятся люди, имеющие мало общего между собой. Их объединило стремление остаться людьми и иметь рядом дружественную душу, рядом с которой легче выживать. Всегда и везде можно встретить простых и добрых людей, которые помогут тебе и ничего не будут ожидать взамен.

Читая такие книги, заново осмысливаешь для себя что-то, что знаешь о людях. Сталин у Волкова – это олицетворение несправедливости и жестокости, злой гений новой России, уничтоживший и задавивший всех, кто был способен самостоятельно мыслить, чтобы навсегда уничтожить христианскую нравственность в сознании народа и похоронить у него надежду на духовное возрождение. И вряд ли стоит ожидать иного мнения от человека, 28 лет своей жизни проведшего в лагерях.

Волков прямо пишет, что написать эту книгу было его моральным долгом перед памятью тысяч замученных русских людей, никогда не возвратившихся из лагерей. «И, если хоть у одного читателя содрогнется сердце при мысли о крестном пути русского народа, особенно крестьянства, о проделанном над ним жестоком и бессмысленном эксперименте, - это будет означать, что и мною уложен кирпич в основание памятника его страданиям.

Упоминая о подвиге и жертвах народа во вторую мировую войну, любят повторять: «Никто не забыт, и ничто не забыто». Я хочу повторить эти слова в ином толковании. Для блага возрождения России необходимо, чтобы они были произнесены вслух в отношении жертв на Соловках и Колыме, в Ухте и Тайшете, во всех безчисленных островах архипелага ГУЛАГ, которыми душили страну».

Читая эту книгу, как нельзя лучше понимаешь, какой нравственный урон понесла страна, когда подлость была возведена в ранг добродетели, а честность презираема. Советская власть видела в таких образованных и интеллигентных людях, как Волков, угрозу своей стабильности и укладу жизни государства.

Именно будучи осуждённым, в особо опасные дни, в период отчаяния Волков ощутил значение веры, за которую страдают мученики Соловков: «…было ощущение, что вопреки всему обо мне печется Благая Сила».

«Уже давно не вламываются по ночам в квартиры, будя спящих, обвешанные оружием ночные гости с бумажкой-ордером, рабочие коллективы и возмущенные писатели не подписывают более писем-обращений, требующих от партийного руководства смертной казни разоблачённых «врагов народа». Не слышно и о массовых расстрелах. Но тёмный страх остался. Таится подспудно в душах, живя отголосками того кровавого прошлого.

После истребления прежней интеллигенции, крестьянства, лучших людей всех сословий, образовался вакуум. Не стало людей, честно и независимо думающих. Верховодят малообразованные приспособленцы и карьеристы, изгнаны правда и совесть… В этом не только маразм системы, последствия выветрившихся, износившихся от употребления всуе ложных доктрин. В этом и оправдавший себя, унаследованный принцип не ставить ни в грош народ и его интересы, привычка к безгласности наглухо взнузданных масс: промолчат, проглотят, не пикнут!»

Результат «подвигов» Баллоевых:

В 1993 году в одной из газет появилась заметка: «Чего не смог ГУЛАГ, сделал Мострест». Работнички оного треста, проявив вполне обычное преступное советское разгильдяйство, оставили без ограждения яму двухметровой глубины; в неё и провалился Олег Васильевич, выйдя вечером погулять с собакой. Открытый перелом ноги в таком возрасте стал непоправимой бедой.

Последние два с половиной года писатель уже не мог выходить из дома. Никто, кроме друзей, о нём не вспоминал. Телевидение и газеты скупо сообщили о кончине Олега Васильевича. Очень хорошо отозвался Андрей Битов, которого Олег Васильевич любил наряду с Василием Беловым: "Смерть его, несмотря на преклонный возраст, потрясает. Пала крепость, которая защищала нас. Теперь придётся самим…".

10 февраля 1996 года, в канун праздника новомучеников и исповедников Российских, Олег Васильевич Волков скончался.

В некрологе «Журнала Московской Патриархии» отмечалось, что «он до конца своих дней сохранял аристократическую стать, безупречную русскую речь, изысканно простой писательский слог и православную веру».

Похоронен в Москве на Троекуровском кладбище.

Татьяна Мишина.

«Путь насилия ведёт в никуда»

Елена Константинова.

Роман-эпопея «Погружение во тьму», навсегда останется в истории русской литературы. И как памятник узникам ГУЛАГа. И как документальное свидетельство. И как напоминание о трагических событиях в отечественной истории, коснувшихся тысяч и тысяч. И как предостережение от беспамятства новым поколениям.

В воспоминаниях есть такие жёсткие строки: «Лагерь перерабатывает почти всех – там и порядочный человек утрачивает совесть, а не ведающие щепетильности и вовсе распоясываются».

Но буквально с первых страниц ощущаешь необыкновенную внутреннюю силу автора. Вот фрагмент из продолжающегося более полусуток диалога со следователем на Лубянке, «цинично и непрекрыто» предложившим ему выбор: стать доносчиком или сесть за решётку. «Во мне укреплялось и ширилось некое упрямство, безповоротная решимость не уступать.

Чем более ярились и изощрялись в своих доводах следователи, страшнее и реальнее звучали их угрозы, тем твёрже и находчивее я отбивался <…>

Были тут и самоуверенность молодости, и убеждённость – со школьной скамьи – в позоре репутации фискала, и вполне реальный страх связать себя с ведомством, не брезговавшим провокацией и самыми вероломными путями для своих целей, мне чуждых и враждебных…» И далее, вспоминая ту «пытку духа», он отметит: «…никто больше никогда никаких сделок мне не предлагал, и обходились со мной как с разоблачённым опасным врагом. Впрочем, я всегда безобманно чувствовал: повторись всё – и я снова упрусь, уже ясно представляя, на что себя обрекаю…»

Предлагаем вниманию читателей отрывки из беседы с Олегом Васильевичем Волковым, состоявшейся 30 марта 1992 года:

О. Волков: – Воспоминания написаны в начале 1960-х. Окончательно завершены в 1979-м. В 1989-м, спустя два года после издания в Париже, их выпустил «Советский писатель». Но с довольно значительными купюрами.

Задумывая эту книгу, я считал, что на мне лежит нравственное обязательство, долг перед памятью тысяч безчисленных замученных людей, не возвратившихся из лагерей. Я обязан был правдиво рассказать о них.

Мне не хотелось показывать себя страдальцем. Старался отходить от того, что описываю. Быть как бы посторонним спокойным наблюдателем. Избегая какого-либо преувеличения, сгущения красок. И такая манера изложения оказалась верной. Перед читателем раскрывается объективная картина – так было в действительности. Без тех ноток озлобления, которые чувствуются у Солженицына.

Впрочем, не мне судить, удалось ли это...

О себе

– Я ровесник века – родился в 1900 году в Санкт-Петербурге. В начале 1920-х годов, когда нашу семью из имения, расположенного в Тверской губернии, недалеко от Торжка, вытряхнули, я стал москвичом. Больше я в родном городе не жил.

В Москве, ожёгшись на попытках вновь поступить в университет, примирился с обязанностями переводчика – в дипломатической миссии Ф. Нансена, у корреспондента «Associated Press»… Наконец, в греческом посольстве, где читал посланнику по-французски московские газеты и составлял пресс-бюллетень.

С февраля 1928 года начались мои скитания – тюрьмы, ссылки, лагеря. Обвинение за контрреволюционную агитацию – статья 58. Обо всём написано в «Погружении…».

Опора

– Мне помогли выжить воспитание и вера. Атмосфера, которая господствовала в семье. В почёте была внешняя и внутренняя порядочность и дисциплина. С младенческих лет внушалось, что человек должен достойно себя держать, не опускаться, не идти на компромисс с совестью. Нас, хотя семья нецерковная, воспитывали на основе христианского учения.

Мы исповедовались, причащались, соблюдали все Православные правила. Мы верили в Бога, в Высшую Силу, Который, если не нарушать нравственные правила, может нас сберечь. Это, конечно, и в заключении заставляло обращаться к Богу, оживляло надежду на воскрешение христианской попранной морали, на одолимость зла. Испытания, посылаемые Небом, какими бы тяжкими они ни были, открыли мне, что путь зла, насилия ведёт в никуда».

«Колымские рассказы»

– Шаламов – самая трагическая судьба, которую я знаю. Ещё до его общественного признания как прозаика я писал рецензии на его «Колымские рассказы», хлопотал об их публикации.

Шаламов был как-то особенно одинок. Я тоже повидал и нужду, и голод, умирал от истощения. Но после очередного лагеря – ссылка. В последней, в Ярцево на Енисее, жил как вольный работник, занимаясь промыслом. У Шаламова этого не было. Весь лагерный срок он провёл на Колыме. Его путь очень жесток… Весь избитый, страдающий нервным тиком, плохо слышащий… Казалось, этот человек не может даже улыбнуться, настолько трагическим было его лицо.

Привычки изголодавшего настолько вкоренились, что уже в Москве, мало-мальски сносно устроенный материально, он, помню, когда ел хлеб, подставлял ладонь, чтобы не просыпались крошки. А нечаянно уроненные собирал и заглатывал… Его психику так искалечило постоянное преследование, что это сказалось на поведении.

Отнюдь не синонимы

– Понятия «интеллигентный» и «культурный», хотя их часто смешивают, совсем разные и не связаны с принадлежностью к определённому сословию. Как мне кажется, можно быть малообразованным, но интеллигентным, и наоборот. Помню, как в старые времена отец говорил о знакомом малограмотном, но внутренне порядочном, благородном мужике: «Вот интеллигентный человек!».

Интеллигентный – это живущий по совести, достойно, чувствительный к несправедливости, насилию, принуждению. Такой человек – сам судья своих поступков. Жить по совести очень важно. Это как раз мы и забыли…

В сегодняшних парламентских спорах, бесконечных диспутах рассматривается всё что угодно, но только не такие кардинальные вопросы, как интеллигентное отношение к жизни, воспитание добрых чувств. После семидесяти лет проповеди классовой ненависти люди отвыкли руководствоваться христианскими принципами в повседневной жизни, переносить их в свою практическую деятельность. Совесть и представление о грехе и греховности сделались отжившими понятиями.

О народе

– Думаю, что установление нового советского строя, захват власти большевиками отражали крупный сдвиг, который произошёл в обществе, – погружение в пучину бездуховности, одичание. Нравственные устои были грубо изгнаны, растоптаны. В этом наша трагедия.

Начиная с 1917 года человек боялся высказать свою мысль, если она отличалась от официального мнения, которое часто менялось – уследить, в какую сторону оно сделает поворот, не всегда представлялось возможным, – а также своё отношение к действительности.

Перестал искать правду, истину – всё это каралось, запрещалось. Поощрялись донос и предательство. Всеобщий страх породил полную немоту, распространившуюся по всей стране. Наш народ не вполне освободился от этой внушённой немоты до сих пор. Это глубокая травма… Мы должны были слышать только один голос, который проповедовал насилие и террор.

Мне с детства внушали, что люди делятся не по национальному признаку, а по принципу моральных достоинств. Остаётся только поражаться, что после 70 лет разглагольствований о братстве народов, пролетарской солидарности и интернационализме мы пришли к массовым проявлениям утробного, просто зоологического национализма.

Мы стали совсем глухи к доброте. Отвыкли от безкорыстной помощи ближнему. Сейчас, например, разговоры о милосердии кажутся мне наигранными. Слишком долго нас от этого отрекали, отвергали. Эти простые слова: «любовь», «сочувствие», «сострадание», «мягкосердечие», – казалось, навсегда вычеркнуты из нашего лексикона. Когда, к примеру, до революции состоятельные люди устраивали приюты, что-то жертвовали, большевистская пропаганда утверждала, что таким образом они откупались от бедноты – в этом, дескать, кроется буржуазная ложь, лицемерие и так далее. Христианские добродетели вытравливались всеми силами. Элемент сочувствия чужому горю был совершенно подавлен.

Мне удивительно также слышать сегодня сообщения о том, что какой-то крупный государственный деятель встречался, скажем, с Патриархом или присутствовал на богослужении в храме. Я не верю в искренность такого признания и уважения. Не верю… Слишком много я видел преследований самого тихого, безобидного священника только за то, что он не расставался с крестом и рясой.

Тяжкий урон понесла Россия. Не знаю, восстановимо ли былое?.. Конечно, какие-то перемены есть. Во всяком случае, за высказывания теперь не карают. Но воскреснет ли в нас умение думать, взвешивать свои мысли, иметь своё мнение, оценивать нравственные достоинства человека?..

Читатель и писатель

— Немало материалов было в защиту природы. Видимо, сама жизнь подготовила меня к этому поприщу. В лагерях, когда из-за колючей проволоки я видел прекрасный мир вокруг: нетронутые боры, чудесные реки, – эстетическое восприятие природы утешало, давало силы жить. А потом захотелось поделиться мыслями о необходимости бережного отношения к живому с читателями. После освобождения старался по мере сил выступать за сохранение природы, объединять вокруг этой идеи людей. Правда, теперь я как-то разуверился в возможности добиться реальных результатов.

Мы очень по-хищнически относимся к своей природе, не можем приучить себя быть рачительными, добрыми хозяевами. Многое уничтожаем, загрязняем без нужды. Не раз, к примеру, писал о драме российского кедра – он почти истреблён. А сколько погублено озёр, водотоков?.. Теряем многое именно потому, что внушили себе: всего-то у нас с лихвой, как ни хозяйничай – природа наша настолько щедра и богата, – всегда хватит. Сейчас мы часто бываем свидетелями того, как безобразное хозяйствование опустошает целые районы.

О провинции

– Я горожанин, петербуржец. Но всё-таки предреволюционные годы, которые летом я проводил в имении, многое давали в смысле понимания русской деревни. С детства знаком с её традициями. Ещё немножечко помню последние годы помещичьего житья… Это тоже сближает и с людьми, и с природой.

Сейчас в деревнях пьют очень много. Страшное пьянство. Я давно перестал туда ездить – уж очень тяжело на всё это смотреть… Заброшенные, объявленные неперспективными деревни – это такое нарушение русских традиций, которые уже, наверное, никак не реставрируешь, не восстановишь… А хорошего в укладе – именно деревенском, мне кажется, было много. Взять хотя бы привязанность крестьянина к земле, верность этой земле. Обрабатывать землю, выращивать хлеб было высоким призванием. Всё это укладывалось в моральную схему, очень приемлемую… Теперь трудно поверить, что мы когда-то кормили Европу нашей пшеницей…

Российские города? Они все как-то весьма нивелируются. Но вот даже мой богоспасаемый Торжок – конечно, маленький городишко, на конец ХIХ века – двенадцать тысяч жителей, а три монастыря, более тридцати церквей и часовен. Всё это безусловно накладывало свой очень чёткий нестираемый отпечаток на его облик.

Об эмиграции

– Я сам никогда не хотел эмигрировать, хотя такая возможность в 1920-е годы была. Мысль об эмиграции для себя отбросил. Такой настрой ещё от отца идёт, от всей нашей семьи. Отец и слышать не хотел ни о каких отъездах – даже «временных», как рисовалось тогда. Мой любимый брат-близнец Всеволод, довольно долго проработавший в полпредстве за границей, тоже не хотел оставаться там. Впоследствии он отсидел пять лет в лагере, погиб во время Великой Отечественной войны.

Где-то я написал: «…крысы, покидающие обречённый корабль, – образ, для русского интеллигента неприемлемый». Если родина в беде, наоборот, надо находиться вместе с ней и в меру пусть маленьких возможностей, но помогать ей. Во всяком случае, не быть дезертиром.

Я никого не хочу осуждать. Так сказать, каждому своё…

Топтаться на месте или…

– За дело приняться. История начала ХХ века показывает, как Россия, шагая до 1917 года уверенной поступью, справляясь с отсталостью в разных областях, стремилась занять своё место среди ведущих держав мира. Практическая деятельность русских была очень плодотворной.

Считаю, что не меньшую, чем дворянство, пользу принесло России именно купеческое сословие. Русское купечество с его огромным патриотизмом несло в себе заряд гуманный и прогрессивный. Это были подлинные радетели русского прогресса, успехов на всех поприщах!

Всегда были печальные страницы в русской истории. Вспомните Смутное время: Московский кремль – польский гарнизон, всюду бродят шайки разбойников. Казалось, на волоске от гибели Россия. Но всё равно оказалась спасена. Благодаря православным традициям. Ну и необычайной работоспособности народа – работать тогда умели…

Но без реставрации коренной, без нравственного учения мы ничего не добьёмся. Самое важное – возродить доброту в человеке, отзывчивость, помощь ближнему, бескорыстность побуждений, отвращение к насилию…

Несмотря на то что в течение длительного времени я влачился на самом дне кошмарных лагерей, надежды в светлое возрождение России не терял. Не может же быть, чтобы так оскудела людьми наша страна! Нужно, чтобы среди нас появились Сергии Радонежские. Нужно время, чтобы выросли ростки правды.

Свидетель тьмы и святости

Александр Гончаров.

О. Волков честен и перед читателем, и перед самим собой. Он не оправдывает свои ошибки и заблуждения, не лукавит в тексте ради красного словца, четко различает добро и зло, ориентируясь на православные христианские представления о них.

«Круглая дата» – 21 января 2020 года исполнилось 120 лет с его рождения – не послужила поводом для СМИ обратить внимание на жизнь этого, без сомнения, выдающегося сына России. Название страны менялось, но под каждым из них Волков видел Россию, её он любил и ей хотел всегда служить.

В «Погружении во тьму» Олег Волков подробно рассказывает о СЛОНе и людях, с которыми ему там довелось встречаться. Многие его соседи по нарам сейчас причислены к лику святых как новомученики и исповедники Церкви Русской. Особое впечатление на Волкова произвели тайные службы в лесу священника Иоанна, когда создавалось ощущение единства в духе с первыми христианами, гонимыми в Римской языческой империи. Фамилии батюшки Олег Волков не знал.

Из лагерных заметок и рождался труд «Погружение во тьму».

В 1956 году Олега Васильевича Волкова полностью реабилитировали по всем приговорам «из-за отсутствия состава преступления». Однажды после освобождения его спросили, что дало силы выжить. Писатель ответил: «…меня на волоске от беды… попросту берёг Ангел-Хранитель».

P. S. Фотографии и тексты из свободного доступа Интернет.

+ + +

Священник Виктор Кузнецов

«Мученики и исповедники».

Февраль. 4-я часть

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) — издат. «Зёрна», 8 (964) 583-08-11 – маг. «Кириллица».

15 февраля 2026 Просмотров: 2 103