Прим.Ред. - Дорогие во Христе братья и сестры! Все 17 лет нашей работы мы ведем непрестанную борьбу с хулителями подвига нашего святого Великого Царя-искупителя Николая Александровича. Они фактически уничижают его Христоподражательный подвиг и его самого, как боязливого царя.

Все эти Мультатули, прокурорши-ведьмы Поклонские и прочие мозгословы утверждают, что он не писал и не подписывал манифест об отречении, в котором передал царство своему брату Михаилу. Якобы это сделали за него устроители переворота.

Но ведь Государь со своей семьей прожил после этого события и до ритуальной казни еще почти полтора года. И они далеко не сразу были в полном заточении и изоляции. После 2 марта 2017 года Государь Николай еще встречался со своей мамой Марией Федоровной, встречался с военными, своими верноподданными, слугами.

И нет ни одного свидетельства ни в мемуарах, ни в каких-то кратких свидетельствах его друзей или врагов, что Государь кому-то из них сказал о том, что он не отрекался от престола и не подписывал манифест. Если бы он не подписал манифест, то он не мог об этом никому не сказать.

Ведь в противном случае сокрытие этого факта говорило бы о том, что он под страхом смерти себя и своей семьи сокрыл эту информацию, т.е. из-за боязни расправы и гибели. А это хула на него и на всех Царственных мучеников, добровольно отдавших свои жизни за Россию и свой помраченный умом и сердцем народ, отступивший от Бога.

И вот ниже еще свидетельство, подтверждающее нашу правоту:

Из воспоминаний русского военного и общественного

деятеля Александра Дмитриевича Нечволодова (1864-1938):

Страшная новость [свержение Николая II], которую нам сообщил Казнаков, произвела на меня такое впечатление, что после ознакомления с документами, присланными из штаба нашей армии, я снял шпагу и сказал командующему корпусом:

«Императора заставили отречься, он окружён предателями. Я не могу подчиниться новому порядку вещей. Арестуйте меня!».

Н. Н. Казнаков принял мою шпагу, положил её на стол и ответил:

«Действуйте, как считаете нужным. Безусловно, я не хочу оказывать на вас давление, но подумайте. Вы знаете, как сильно я люблю Императора. Когда несколько часов назад командующий армией сообщил эту ужасную новость, я испытал те же чувства, что и вы в настоящую минуту. Но, поразмыслив, пришёл к выводу, что исправить это несчастье не в наших силах.

Подумайте: если вы покинете вашу дивизию в такой момент, это разрушительным образом подействует на войска. Вы знаете, что очень скоро мы должны начать общее наступление. Мне кажется, что, если вы останетесь на посту, вы окажете большую услугу Родине, а может быть, и Императору, чем в случае, если оставите вашу дивизию».

Я всегда уважал рыцарский характер генерала Казнакова и должен был признать, что в его словах была горькая, но истинная правда: слишком поздно пытаться изменить ход событий. С другой стороны, было совершенно ясно, что если в такой критический момент я покину дивизию, которой я командовал более полутора лет и с которой меня связывали столько боев, это приведет к плачевным результатам.

Тем не менее, всеми моими мыслями я был с моим Государем. Я хотел бы помочь ему, вручить свою жизнь и, упав к его ногам, сказать, что у него есть преданные слуги, которые по одному его слову поведут его доблестные полки против любого врага. Но в эту минуту мог ли я на самом деле предпринять хоть что-то? Мне не было известно, где находится Император, есть ли еще возможность соединиться с ним.

После нескольких минут размышлений я сказал Н. Н. Казнакову:

«Хорошо, я пока останусь во главе моей дивизии, и я беру на себя обязанность объявить войскам о произошедшем перевороте. Но я прошу вас пообещать, что не будете меня удерживать, когда я посчитаю нужным уехать и что поможете мне найти способ присоединиться к моему Государю».

Казнаков мне это обещал. Тогда я отправился в штаб моей дивизии, сперва приказав по телефону ближе к пяти утра собрать у меня в Станиславе всех командующих подразделениями.

Подполковник штаба Николай Захарович Неймирок ожидал меня с нетерпением. Этот талантливый, скромный, чрезвычайно храбрый офицер, уже трижды раненный, был моим начальником штаба. Для меня он был ценным и незабываемым адъютантом.

Я рассказал ему о последних событиях. В его глазах блестели слезы, и он прерывал мой рассказ словами: «Ваше превосходительство, что вы говорите? О, Боже!»

Затем мы прочитали манифесты и приказы. Чтение манифеста Императора взволновало нас до глубины.души своим трогательным и возвышенным тоном. Зная Императора, я объявил, что этот манифест мог быть написан только Им. Моё объявление в дальнейшем нашло своё подтверждение.

Напротив, приказы высшего командования, сопровождавшие манифесты, меня разочаровали: ни один из генерал‑адъютантов, подписавших их, не посчитал нужным вставить хотя бы одно слово о том, чей вензель они продолжали носить на своих эполетах.

От этих документов создавалось впечатление, что подписавшие их легко приспособились к новому порядку и стремились выстроить правильную линию поведения.Лично я считал долгом совести продиктовать подполковнику Неймироку нижеследующий приказ. Он был вызван чувством, похожим на то, когда отдаёшь последний долг горячо любимому человеку.

Вот его содержание. (см. фотографии)

Источник:
Нечволодов А. Д. / «Император Николай II и евреи» //
Под редакцией и с предисловием О. А. Платонова Пер. с франц. Н. Тихонов. Изд. 2‑е — М.:
"Институт русской цивилизации", "Родная страна", 2013. с. 12-14

Сегодня, 20:09 Просмотров: 61