"Светлой памяти возлюбленного Государя". (Н.Д. Тальберг). Глава 2

ГЛАВА 1

 

Флигель-адъютант В. В. Свечин, хорошо знавший Государя по своей службе в Преображенском полку, написал небольшую книжку «Светлой памяти Императора великомученика Николая II» (Париж, 1933). Привожу из этой книги в выдержках рассказ «В лазарете».

 

Зима 1914 года. «Его Величество, возвращаясь из поездки на Кавказский фронт, где он приветствовал свои доблестные войска, только что одержавшие блестящую победу над турками при Сарокомыше, остановился на несколько дней в Москве, куда прибыла также и Государыня Императрица с Наследником Цесаревичем и Великими Княжнами.

 

Мне было приказано находиться в свите Государя во все время пребывания Их Величеств в Первопрестольной. Чередуясь с моим товарищем по свите флигель - адъютантом полковником графом Д. С. Шереметевым, я дежурил при Государе через день и сопровождал Его Императорское Величество при поездках по госпиталям и лазаретам, которые были к этому времени уже вполне оборудованы и в некоторых находилось на излечении множество раненых.

 

В промежуточные между дежурствами дни мы были командируемы в разные лазареты, не стоящие в списке предназначенных для Высочайшего посещения. Мы должны были передавать раненым царский привет и спасибо за службу и от имени Государя награждать Георгиевскими медалями тяжелораненых.

 

Сопровождая таким образом Его Величество в его поездках по лазаретам, я имел неоднократно случай наблюдать, какое глубокое впечатление производил на него вид тяжелораненых, ампутированных, ослепших и изуродованных, еще так недавно вполне здоровых людей, принесенных в жертву молоху войны, столь всегда противной сердцу Государя. Впечатление это бывало настолько сильно, что, несмотря на присущие Государю выдержку и самообладание, он иногда не был в силах скрыть своего душевного волнения.

 

И надо было видеть его глаза, когда, переходя от койки к койке, он склонялся над несчастными страдальцами и заботливо расспрашивал о их ранениях и сражениях, где они были ранены, интересовался какой они части, какой губернии, есть ли семья и так далее. Я, который знал его глаза и столько лет уже ими постоянно любовался и, казалось, вполне их изучил, - я всякий раз в лазаретах поражался их новой скорбной красотой. Не могу выразить словами, сколько было в них сострадания и любви к ближнему. Всегда прекрасные, но обыкновенно не легко проницаемые, они были в это жестокое время: истинным отражением его благочестивой христианской души, и в них нетрудно было разглядеть, какие сокровенные струны затронула навязанная ему ужасная война, и понять, какой искренней и великой печалью звучали эти невидимые струны...

 

В день своего отбытия в Петроград Государь Император повелел мне остаться еще несколько дней в Москве, дабы объехать неосмотренные лазареты и в первую очередь побывать в том, который Его Величество посетил перед самым своим отъездом.

 

- Мне пришлось сейчас торопиться, - сказал Государь, - и я опасаюсь, как бы кого не обидел, обойдя тяжелораненых и наградив случайно менее достойных... Поезжайте и проверьте, и если такие случаи обнаружите, то исправьте мой грех и обласкайте от моего имени обойденных.

  

Эти простые слова русского Императора, запечатлевшиеся в моем сердце, как решительно рассеивают они возведенную врагами и недоброжелателями на него клевету о присущем ему будто бы бессердечье и безразличном отношении к участи и страданиям своих подданных!

 

На другой день после отъезда Их Величеств из Москвы я поспешил с утра в указанный мне лазарет, дабы как можно скорее исполнить возложенное на меня Государем поручение.

 

Тяжелораненых, не получивших из рук Его Величества Георгиевских медалей, по проверке оказалось немного - всего лишь несколько человек.

 

Передавая им от имени державного вождя русской армии медали, я старался объяснить им, сколь велика была проявленная в отношении их Государем заботливость и милость, и должен сказать, что все до единого искренно и всем сердцем реагировали на мои слова и многие со слезами на глазах просили меня благодарить Государя.

 

Привыкший разбираться в солдатских настроениях, я утверждаю, что никакой фальши во всем том, что мне довелось слышать и видеть, не было: простые солдатские сердца под благотворным действием царского внимания и ласки раскрывались, как полевые цветы под действием животворящего солнца...

 

До сих пор вижу эти исхудалые и измученные лица, озаренные хотя, быть может, и минутной, но счастливой улыбкой... но особенно явственно представляю себе того безвестного героя, слова которого врезались в мою память, будучи настолько красивы в своей простоте и настолько возвышенны по духу, что привожу их как замечательный образец искреннего голоса народной души.

 

Исполняя повеление Государя, я уже посетил все палаты, в которых, по справкам, наведенным у администрации лазарета, находились те обойденные, о коих вспомнил и позаботился Государь. Раздав им медали и передав царский привет, я собирался покинуть лазарет, когда неожиданно прибежавшая в переднюю запыхавшаяся сестра милосердия, видя, что я уже в пальто, кинулась ко мне и, несмотря на присутствие старшего врача и старшей сестры, очевидно, боясь, как бы я не уехал, непосредственно обратилась ко мне со следующими словами:

 

- Господин полковник, ради Бога, не уезжайте, ради Бога, вернитесь еще в нашу палату... У нас тяжело контуженный, он страдает ужасно, хуже иных ампутированных, а вместе с тем его забывают и Государь Император ему медали не дал, и вы сейчас прошли мимо, его не заметив. Пожалуйста, вернитесь! Он такой несчастный, - прибавила она, с трудом владея своим волнением.

 

Услышав это, я обратился за пояснениями к старшему врачу, напомнив при этом, что я ясно указал при приезде, с какой целью я прислан. На это старший врач мне ответил, что я говорил про тяжелораненых и ампутированных, а что этот, мол, контужен, и, как мне показалось, недружелюбно при этом взглянул на сестру, осмелившуюся вмешаться, по его мнению, не в свое дело.

 

- Ранен или контужен, это безразлично, - сказал я, - мне важно знать, кто более тяжело пострадал и главное, что сулит ему будущее.

 

Видя, что старший врач не может мне дать нужных сведений, я велел вызвать заведующего палатой. Через несколько минут он явился, и я, переговорив с ним и убедившись, что слова сестры были более чем основательны, поспешил обратно в указанную мне палату. Подойдя к контуженному, я увидел одно из тех хороших, открытых, привлекательных простонародных лиц, которые особенно часто встречаются среди жителей Полтавской, Черниговской и других малороссийских губерний, всегда дававших прекрасных солдат. Он был бледен, как полотно его рубашки, и худ до чрезвычайности; впавшие глаза казались погасшими, губы были совершенно белы. Несчастный был контужен в спинной хребет и страдал невероятно. По мнению врача, на выздоровление он имел очень мало шансов.

 

- Почему же ты не сказал, что так серьезно болен и так сильно мучаешься? Ведь сейчас, когда я был в палате, я сказал, что прислан к вам Государем Императором, чтобы наградить всех тяжелых, кого Его Величество невольно пропустил, и громко спросил, кто тяжелые. Почему же ты о себе не заявил? Или ты не слышал, что я говорю, или не понял?

 

- Никак нет, Ваше Высокоблагородие, - все слышал и все понял, - ответил он мне, хотя и слабым голосом, но вполне отчетливо. - Я не смел... Начальство, думал, само знает, кого треба наградить: коли заслужил, то дадут миндаль, а коли не дают - значит не заслужил. А также думал, что награждают тех, у кого отрезаны чи рука, чи нога, У меня же слава Богу, оне цилы, а що дуже болит да ломит - то Божья воля...

 

Глубоко растроганный таким невероятным смирением, я приколол к его рубахе Георгиевскую медаль и сказал, что передаю ему от имени Государя Императора особо сердечное спасибо за службу и за тот геройский дух, который он сохранил среди страданий.

 

Тогда его взоры оживились, в них появился внезапно огонек, и среди торжественной тишины, царившей в это время в палате, с неожиданной силой прозвучали те замечательные слова, которые, как я сказал, врезались в мою память и которые поныне несмотря на протекшие годы, не могу хладнокровно вспоминать.

 

- Покорнейше благодарю, Ваше Высокоблагородие, - начал он.

 

Но за сим, видимо, от волнения и под влиянием сильных болей забывая обычные уставные формулы, он продолжил, пересыпая русскую речь малороссийскими словами, просто, душевно:

 

- Премного благодарны Государю Императору за их милость... Нам тут хорошо - уход, что за господами... А они, Государь-то, и так нас наградили, що нас грешных посетили...

 

alt- Ваше Высокоблагородие, - продолжал он, все более и более волнуясь, - у Государя такие глаза, що в жисть не бачил - до смерти не забуду. Люди говорили, що ему до нас дила нет... Теперь я знаю - то злодеи, хуже немца - все брешут... Уж мене теперь сего не скажут... Колы Бог даст, выдужаю - убью всякого, хто скаже що такое подобное... Я видел его глаза и знаю теперь правду. В них слезы были, вот те Христос, сам видел. Сказать - не поверят: царь, Император Рассейский, да плаче... Смотрел на нас, искалеченных, и плакал... Знать, жалел. Видно, правду в полку учили, когда сказывали, що мы для него, як дети. Как есть, отец, по детям и плаче... Ваше Высокоблагородие, помирать буду - не забуду его глаз... Как посмотрел на мене, проходя, - точно солнышко в душонку мою заглянуло, ажно жарко стало и болесть как будто полегчала. Верите ли, Ваше Высокоблагородие, до сих пор все вижу его глаза! Я не один так говорю - спросите, Ваше Высокоблагородие, кого угодно из наших ребят, - уси то же скажут...

 

В эту минуту с разных сторон палаты послышались многочисленные голоса:

 

- Так точно, Ваше Высокоблагородие, верно, это так, одно слово - правда, покорнейше благодарим Его Императорское Величество... Пошли им Господь здоровья.

 

Все, кто был в силах, приподнялись на койках, осеняли себя крестным знамением, у многих на глазах были слезы.

 

Не зная, как еще выразить мое восхищение несчастному страдальцу и настоящему герою-солдату и в то же время истинному христианину, я троекратно его поцеловал и перекрестил, сказав ему, что делаю это от лица Государя. На прощание, пожелав контуженному и всем его товарищам по палате быстрого выздоровления и еще раз поблагодарив всех за верную службу царю и Отечеству, я вышел из палаты, сопровождаемый „ура!" всех раненых и контуженных, забывших на минуту, под влиянием охвативших их патриотических чувств, свои боли и горести.

 

Пережитые мною в это утро минуты - одни из лучших в моей жизни. Простая, лишенная всякой искусственности красота их была исключительная. Много видел я после того и раненых, и контуженных - в одном Киеве весной 1915 года говорил более, чем с семнадцатью тысячами - и много встречал я среди них настоящих патриотов и преданных слуг своего царя, высказывавших мне, тоже бесхитростно, одушевлявшие их чувства, но чего-либо подобного тому, что я слышал в это утро в Москве, мне больше слышать не довелось. Это было прямое откровение!

 

И ныне, в изгнании, когда больше нет Российской империи, когда ее великодушный Император погиб от руки изуверов, этот голос солдатской души звучит для меня неумирающим эхом, свидетельствующим о том, какими были настоящие русские солдаты в доброе старое время, пока пропаганда и неразумные распоряжения правительства не сдвинули их с пути долга и чести на гибельный путь революции, доведший их до анархии, подлости и озверения...

 

Прежде чем покинуть лазарет, я счел своим долгом выразить сестре, так трогательно просившей меня дать медаль ее больному, особую похвалу и благодарность. Я считал необходимым это сделать главным образом потому, что видел в ее поступке не только проявление заботливости о больных, но и до некоторой степени доказательство присущего ей гражданского мужества и сознания долга. В присутствии старшего врача, старшей сестры и почти всего персонала, собравшегося меня проводить, я обратился к ней со следующими словами:

 

- Благодарю вас, сестра, за то, что вы сделали. Без вас я не исполнил бы возложенного на меня Его Величеством поручения, и один из, несомненно, достойнейших остался бы, вопреки воле Государя, не награжденным. Поступая так, как вы поступили, вы доказали, что вы действительно сестра милосердия. Конечно, вы до некоторой степени нарушили служебную дисциплину, но это не должно быть вам поставлено в вину, так как вы руководствовались высшей дисциплиной - заветом Того, Чью святую эмблему вы носите на груди, вы возлюбили ближнего, как саму себя. Ввиду этого я считаю долгом выразить вам благодарность от лица Государя Императора. По возвращении моем в Петроград я буду счастлив доложить Его Величеству как о вашем христианском порыве, так и о тех незабвенных минутах, которые я провел у койки Сиволенко.

 

altЗасим, обращаясь к старшему врачу, я просил его иметь особое наблюдение за ходом болезни несчастного контуженного, предупредив, что Государь, наверное, будет интересоваться судьбой страдальца... По возвращении моем в Петроград я представил Государю всеподданнейший доклад об исполнении возложенного на меня поручения, но, излагая случай, составляющий предмет настоящего очерка, я не вошел в подробности.

 

Зная скромность Государя и Его нелюбовь обнаруживать свои душевные переживания, я был уверен, что ему было бы неприятно, если бы я видел то волнение, какое должно было неминуемо его охватить, если бы я передал ему то, что сказал мне Сиволенко о его глазах и виденных слезах. Поступая так, я, конечно, не хотел утаить этого от Государя - наоборот, я мечтал представить ему все виденное и слышанное мною возможно ярче и полнее, но хотел это сделать наиболее приятным для него образом. Для этого был один путь - представить Государю деловой доклад и в то же время рассказать Императрице все подробности того что мне пришлось пережить в московском лазарете.

 

Судьба мне благоприятствовала: я мог не испрашивать у Государыни особой аудиенции, будучи удостоен в тот же день приглашения к Высочайшему завтраку. Пользуясь этим, я пошел в гостинную Императрицы несколькими минутами ранее обычного часа в надежде застать ее одну и иметь возможность говорить с нею до завтрака, пока Государь не пришел. На мое счастье, Государь в этот день немного запоздал, и я смог подробнее изложить Ее Величеству все то, что хотел.

 

Государыня была глубоко растрогана всем слышанным и по достоинству оценила как поведение сестры, так и слова Сиволенко и его высокий дух. Сильно волнуясь, она высказала мне одобрение по поводу того, что я сказал сестре, и поблагодарила за мою мысль - рассказать ей, а не Государю...

 

После завтрака, прощаясь со мною, Ее Величество спросила меня, запомнил ли я фамилию контуженного и справился ли о фамилии сестры? К счастью, все сведения о них были мною записаны, и я мог тут же их ей сообщить.

 

Несколько дней спустя я узнал, что от имени Государыни Сиволенко и сестре милосердия были препровождены иконы.

  

По повелению же Государя престарелым родителям героя - страдальца было послано в деревню денежное пособие. Кроме того, главному начальнику Московского военного округа было указано периодически сообщать о состоянии его здоровья военно - походной канцелярии для доклада Его Величеству.

 

Два с небольшим месяца спустя на одном из моих дежурств Государь, как только меня увидел, сказал: - Вчера я получил известие о смерти Сиволенко. Командующий войсками доносит, что он последнее время безумно страдал. При таких условиях это, конечно, к лучшему, но мне очень жаль, что я его не увижу... Я надеялся, что он поправится, и хотел обеспечить ему тихую и спокойную жизнь...

 

Так думал о своих солдатах русский царь, веривший в победный конец войны и мечтавший наградить по заслугам всех, исполнивших свой долг перед ним и родиной. Для него все были равны, все одинаково дороги и одинаково близки его любвеобильному сердцу, но, естественно, что такие представители солдатской массы, как Сиволенко, в котором так чудесно сочетались лучшие качества русского крестьянина - землероба с исконными качествами pycского солдата, чудо - богатыря, не могли не вызывать его особого к себе благоволения. Вот почему и весть о кончине Сиволенко, хотя всего лишь одного; и  многих тысяч, ежедневно уносимых войной, вызвала в Государе сожаление, как о знакомом и близком человеке, и он спешил поделиться этой грустной вестью со мною, своим адъютантом, имевшим счастье открыть перед ним всю неизреченную красоту этой отлетевшей в лучший мир праведной, истинно русской солдатской души».

  

В созвучии с этим трогательным повествованием звучит и описанное П. Г. Курловым в его книге «Гибель Императорской России». Происшедшее имело место во время нашей войны с Японией, когда автор был Курским вице - губернатором:

 

alt«Погиб миноносец „Стерегущий". Всем памятно геройское поведение его командира лейтенанта Сергеева, увековеченное удивительно идейным памятником этому подвигу в Петербурге. В Курске проживал престарелый отец лейтенанта Сергеева. Он был болен и жил в небольшом домике, на скромную пенсию за свою долголетнюю службу. Это обстоятельство случайно сделалось известным губернатору, который написал по сему поводу письмо морскому министру. Отправив это письмо, губернатор уехал на несколько дней в отпуск, и я вступил в управление губернией. Через день, около 7 часов вечера, мне подали телеграмму с надписью: „Высочайшая".

 

Я вскрыл ее и увидел подпись Государя. В телеграмме заключалось повеление губернатору лично отправиться к старику Сергееву и передать ему Высочайшее соболезнование его горю и трогательную оценку погибшего сына. Приказав предупредить Сергеева о моем посещении, я тотчас же в парадном придворном мундире отправился к нему и застал одинокого больного старика, сидевшего беспомощно в кресле. Он был крайне удивлен моему приезду, но удивление перешло в неописуемую радость, когда я прочел ему телеграмму Государя. Старик расплакался, прося меня повергнуть пред Его Императорским Величеством верноподданническую благодарность.

 

Я никогда не забуду этих слез, а вместе с ними и того отеческого внимания, которое было проявлено Государем по отношению к своему подданному. Непосредственно Государю донес я об исполнении выпавшего на долю мою отрадного поручения».

 

В связи с тем, что поведали о Государе В. В. Свечин и П. Г Курлов, вспомнилось рассказанное мне тридцать лет назад в Париже генералом П. П. Орловым. Будучи в качестве флигель - адъютанта на дежурстве во дворце в Царском Селе или в Петергофе (точно не помню), он в поздний час вынужден был принять молодую женщину, упорно настаивавшую на свидании с ним. Волнуясь, сквозь слезы, она сообщила ему, что через несколько часов предстоит казнь ее жениха, которого судил военный суд вместе с несколькими революционерами. По ее словам, молодой человек только случайно оказался связанным с группой террористов и ни в чем не виноват. Она умоляла испросить у Государя повеления о приостановке его казни. Орлов знал, что Государь удалился уже в спальню и, возможно, спит.

 

Все же искренность ее горячей мольбы побудила Орлова постараться исполнить ее. Спрошенный им камердинер ответил, что Государь ложится спать. Орлов просил осведомить царя о необходимости сделать ему доклад по неотложному делу. Через короткое время Государь вышел в домашнем костюме и спросил: «Что случилось, Орлов?» Выслушав доклад, он поблагодарил Орлова, не побоявшегося побеспокоить его по такому важному делу, и пpиказал передать немедленно по телефону коменданту Петропавловской крепости Высочайшее повеление о приостановке казни молодого человека. На следующий день Государь отдал распоряжение выяснить обстоятельно степень виновности юноши. Обнаружена была в отношении его судебная ошибка Он был освобожден, и через год Орлов случайно встретил в Крыму счастливую супружескую пару.

 

Дополнением к сказанному является повествование Ивана Иванова, побывавшего в Екатеринбурге и передававшего свои впечатления о жизни царской семьи. Очевидец сообщал: «Как-то в доме, где проживал Государь, испортилось электричество. Вызвали мастера с помощником для починки. Мастер был ярый революционер, а его помощник - солдат большевик. И вот, когда они пришли в дом и увидели Государя, его кроткие, добрые глаза и когда царь начал с ними разговаривать так просто, так кротко, расспрашивая о их жизни, о семье, то оба мастера не выдержали и расплакались.

 

Им стало совестно, как они потом говорили, смотреть в глаза Государя за все то зло, которое они сделали ему и России, и они решили уйти из своих партий и быть верными Государю и родине. Об этих раскаявшихся большевиках в то время, когда я там был, передавал человек, бывший в Екатеринбурге, говорил весь город, но сами раскаявшиеся бежали, боясь расстрела комиссаров».

 

Из книги "Светлой памяти возлюбленного Государя" Н.Д. Тальберга

27 января 2021   Просмотров: 8 875