Горбатая Юлия не знала, что Каллистрат отложил венчание. Она пришла на Литургию и заняла место возле правого клироса, поскольку знала, что на венчании жених стоит перед алтарем с правой стороны от невесты. В правой руке, под одеждой, она держала пистолет.

Она ни разу не перекрестилась. Лицо ее было мертвенно-бледным. Отец Каллистрат все это заметил. Только по окончании службы девушка узнала, что венчание отложено. От нервного напряжения Юлия сильно изнемогла и, поддерживаемая няней, едва добралась до выхода из церкви. Сознание у нее помутилось, и как только ее привезли домой, она рухнула в постель.

Каллистрат теперь был уверен, что Юлия на самом деле способна совершить злодеяние в церкви. Потому он призвал меня, Иова Сарайлию, чтобы я с утра сходил к этому несчастному Вулу и передал ему, что Каллистрат не может венчать его в сараевском храме ни в следующее воскресенье, ни в какое другое время. Но если он решил венчаться, то чтобы венчался где-либо в другом месте, и чтобы об этом не знали в городе, а особенно, чтобы об этом не знала Юлия. Так он мне сказал, и я пошел, и передал все Вулу. Услышавши это известие, несчастный закричал:

– Я перейду в католическую церковь. Я могу перейти и в ислам. Мне все равно. Никто не может насильно навязать мне отвратительную горбатую Юлию. Она – одногорбый верблюд, а если я женюсь на ней, то стану двугорбым верблюдом.

– Как вам не стыдно, молодой человек! Бог слышит и отплатит за это, – сказал я ему и возвратился домой.

Несколько ночей Юлия не могла заснуть. Нервы ее разыгрались и прогоняли сон. Из-за этого по ночам она подолгу задерживала няню и просила о чем-нибудь рассказать. Няня садилась на край ее постели и вспоминала о старом добром времени, когда простое данное слово значило больше, чем письменное обещание, и когда человек человеку давал в долг под честное слово до четырех сотен дукатов, и когда не знали об изменах в браке, или о разводе, и когда жены рожали по двенадцать детей.

Тут Юлия ее прервала:

– Ах, няня, няня, как бы я хотела иметь детей. Только из-за детей я решалась на брак. Людей я презираю, но детей несказанно люблю. Дети, няня, дети, дети! Что может быть лучше детей, и особенно множества детей? Не просто как один цветок, но как целый букет цветов? Ох, няня, няня! А что ты думаешь о Каллистрате?

– Думаю, золотко мое, что он святой человек.

– Ох, святой человек! Лицемер, как и все другие.

– Нет, золотко мое, нет, овечка моя, он не как другие. Он живет беднее любого сараевского ремесленника, а всех нас обогащает духом и истиной. А когда он служит в церкви, я сама это видела и другие тоже, лицо его сияет как солнце. И турки его почитают, и зовут Баба-Калуджер³, а мусульманки идут к нему, чтобы он помолился об их больных детях. Вот каков наш духовник, голубка моя.

– Оставь, няня, эти глупости, и иди, иди теперь спать.

Боже, как сложно всякое человеческое существо! Несмотря на то, что Юлия и произносила слова, хулящие Бога и Его слугу, в глубине души ее таилась некая сила, которая противоречила ее словам. Всякий день она посылала няню к отцу Каллистрату, прося его прийти. И в течение недели старец трижды нашел время, чтобы откликнуться на ее зов.

– Спасибо вам, отче, что на прошлой неделе вы не обвенчали этого изверга. Но вы будете венчать его в следующее воскресенье. Знайте, что на этот раз вы все же увидите две смерти перед алтарем. Я не поколебалась в своем намерении. Убью его, убью и себя.

Старец ужаснулся в душе; он как будто услышал голос демона из ада. Потом он сказал:

– Ты не убьешь его ни в следующее воскресенье, ни в какой другой воскресный день, потому что я не буду венчать его в Сараево. Будь спокойна и брось пистолет в реку Миляцку. Есть некто больший тебя и меня, Который судит, и Который и его будет судить.

Бог не судит из мести, как ты этого хочешь, но по правде и по любви, по одной только высшей правде и любви.

– Что это за высшая любовь? Разве не одна и та же любовь везде и всюду, телесная и страстная? Хотела бы я услышать об этом, – насмешливо сказала девушка.

– Дочь моя, нельзя говорить о высшей или небесной любви с тем, кто потерял веру в Бога. Когда к тебе возвратится прежняя вера в Бога, только тогда ты будешь способна слышать и познавать эту высшую божественную любовь, которая не зависит от телесной красоты или от уродства. Ибо вера – это корень, из которого растет и тянется ввысь стебель надежды, и на котором сияют золотые плоды любви.

Когда старец пришел к ним в другой раз, Юлия много плакала перед ним и роптала на Бога, Который сотворил ее такой уродливой. На это старец ответил ей:

– Поверь, дочь моя, что Бог сотворил тебя такой по превеликой любви к тебе. Чего бы ты больше хотела иметь: горбатую спину или слепые глаза?

– Ох, слепота, это страшно!

– Несомненно, слепота более тяжкий недуг. Я же на своем веку видел сотни слепых, но среди них не было ни одного неверующего. Напротив, все они имели в своих сердцах живую веру, а некоторые из них, играя на гуслях, прославляли Бога, подобно великим священникам. Твой недуг много меньше, а ты все-таки ропщешь на Бога. Чего бы ты хотела? Чтобы Бог сотворил тебя красивой, как русалка, или еще более богатой, чем ты есть? Могу сказать тебе, что я редко видел, слышал или читал о какой-либо красавице, которая бы свою телесную красоту не употребила на погибель своей души.

В следующее воскресенье Юлия опять пришла в церковь с пистолетом. Она не поверила словам отца Каллистрата о том, что венчания не будет. Но ожидаемого не произошло, и она вернулась с няней домой.

Но в тот же день, однако, случилось нечто ужасное. В это же воскресенье обманщик Буле венчался в одной сельской церкви под Сараево. И когда молодые возвращались в город, то кто-то пистолетным выстрелом из засады убил жениха, а невеста исчезла. Она пропала, будто сквозь землю провалилась. Точно не было известно, кто убил жениха и похитил невесту. Но все Сараево называло одно имя: Хаджин Ибрагим. В то время в Боснии ждать правосудия от турков было бессмысленно, поэтому никто не осмелился подать жалобу или обыскать гарем Ибрагима.

Я первым пришел сообщить об этом отцу Каллистрату. Он встал перед иконой и, помолчав немного, произнес: «Бог да простит его душу!» А когда я сказал ему, что пойду скорее рассказать Юлии о том, как явила себя правда Божия, он окинул меня острым взглядом:

– Иди и скажи ей, Йово, пусть она не радуется. Пусть она отнесет свой пистолет на рынок, продаст его, а на вырученные деньги купит свечу и поставит ее в церкви о душе покойника.

Услышав от меня эту новость, Юлия вскочила и радостно захлопала в ладоши. Но когда я передал ей поручение отца Каллистрата, она села и глубоко задумалась, потом подошла ко мне и сказала:

– Бог сделал Свое дело, а мне теперь нужно исполнить то, что заповедал старец.

И она отослала свой пистолет на рынок, а на вырученные деньги поставила свечу за упокой души Вула.

Еще несколько раз после того няня заходила к отцу Каллистрату и приглашала его посетить их, но старец больше не пришел. Услышав же, что он скоро уедет в Милешево, они сами пришли к нему.

– Мы пришли, святый отче, – сказала няня, – чтобы ты благословил нас прежде, чем уедешь. Ты так намучился с нами.

На это духовник ответил ей: «Тебя я благословлю, а Юлию не могу сейчас благословить. Но и ее я благословлю, когда она слезами загладит те слова, которыми она хулила Бога, и то злодеяние, которое хотела сотворить перед алтарем».

Обе начали плакать, а Юлия закрыла лицо руками и сквозь плач и рыдание прерывисто проговорила:

– Прости меня, отче, спаситель мой. Ты помешал мне совершить зло посреди храма Божиего, и не дал посрамить сербский народ и христианство перед турками, и... и... перед моими покойными родителями.

И говоря так, она упала к ногам духовника. Он поднял ее и сказал:

– Чадо, Бог твой Спаситель, а не я. Будь Ему благодарна и продолжай каяться. И все тебе простится. И будешь ты благословенна, и Богу угодна, и прославлена. А теперь идите с миром.

* * *

³Великий монах – Прим. пер.

Источник: Кассиана : Повесть о христиан. любви; Статьи, проповеди / Святой Николай Сербский. (пер. Пелагия Шеремет). Изд. 2-е. - СПб. : Искусство России, 2010. - 192 с. ISBN 978-5-98361-120-7

Глава 4. Кассиана

Тяжела буря на море, тяжела она и в душе. Но ни море, ни душа не очищаются без бури.

Гонимая душевной бурей, горбатая Юлия в один из дней приехала с няней в монастырь Милешево. Это было летом перед началом Успенского поста.

– Приехали мы к тебе, святый отче, – сказала няня. – Пусто нам в Сараево без тебя. Ты связал словом мою Юлию, разреши ее теперь по Евангелию.

Старец Каллистрат принял их по-отечески тепло и определил им место в монастырской гостинице, с женщинами, пришедшими на поклонение гробу Святого Саввы. Среди них были болящие и те, кто принес в монастырь своих больных детей. Пришли они сюда просить молитв об исцелении. А кое-кто пришел в монастырь с дарами благодарности за то, что получил от Бога просимое или исцелился по молитвам.

Были здесь и девушки, которые по старому доброму обычаю ради благословения дали обет послужить Богу и Святому Савве несколько месяцев до венчания. Эти девушки трудились в монастыре, как пчелы: мыли церковь, копали огород, пасли овец и коров, кормили птиц, скотину, убирали помещения, шили, вязали, ткали, готовили еду. Глядя на них, няня и Юлия поспешили присоединиться к этим труженицам, но отец Каллистрат по-доброму остановил их:

– Вам не надо работать. Отдыхайте. Большинство этих женщин и девушек из деревни, они приучены к тяжелой работе. А для вас достаточно того, что вы поститесь и ходите в церковь. По вечерам разговаривайте с ними. От них многому может научиться и ученый человек. В их душах есть святыня.

Этот последний совет Юлия приняла к сердцу, начала вступать в разговоры с этими простыми женщинами. Она приходила к ним, стыдясь своего горба, так как чувствовала, что они жалеют ее. Это сознание жгло се. Но действительно, она многому научилась от них, особенно искренней вере и страху Божию.

Поначалу она говорила няне:

– Няня, милая, я нигде не нахожу себе места: ни в монастыре, ни в миру.

Но постепенно буря в ее душе стихала. После службы на Успение она сказала няне:

– Милая няня, я больше хочу жить в Милешево, чем в Сараево.

Они обе хотели причаститься на великий Богородичный праздник. Но отец Каллистрат сказал им:

– Няня может причаститься, а ты, Юлия, дочь моя, должна поститься с покаянием шесть недель. Это для тебя благая епитимия. Ты знаешь за что.

Юлия покраснела и ничего не ответила, а няня сразу проговорила:

– Мы будем вместе поститься шесть недель, святый отче, и вместе причастимся. Как я могу оставить Юлию одну поститься?

– Она бы не одна постилась, не одна. Есть еще кое-кто, кто составит ей компанию, – сказал старец, благодушно смеясь.

Ибо старец Каллистрат постился постоянно.

С этого времени открылся у Юлии покаянный плач. Она много плакала, особенно по ночам. После Успения народ разъехался по домам, в монастыре остались только девушки-труженицы и больные.

В один из дней Юлия позвала няню:

– Пойдем, я тебе что-то покажу. Она подвела ее к могиле с небольшой надписью на плите, обросшей мхом.

– Смотри, что написано на этом камне: «Монахиня Пелагия». Няня, могут ли монахини жить в мужском монастыре?

– Спросим отца Каллистрата, сердце мое.

Каллистрат объяснил им, что во времена турецкого ига постепенно исчезли женские монастыри, которые процветали когда-то во времена сербского царства. Поэтому в некоторых мужских монастырях часто жила какая-нибудь старица-монахиня.

– А разве я не могла бы быть монахиней? Мой горб делает меня старицей.

– Это, чадо, не для всякого. Но только для тех немногих, которые могут вместить. А могут вместить те, которые возненавидели себя ради любви Христовой.

– А я, отче, ненавижу свое тело и презираю его, и испытываю отвращение к нему.

– Это не главное, и этого недостаточно. А главное – это возненавидеть душу свою, по слову Господа: «Кто... не возненавидит... и душу свою, не может быть Моим учеником» (Лк. 14, 26).

Девушка склонила голову и сказала:

– С вашей помощью, отче, я хочу потрудиться, чтобы возненавидеть и душу свою.

Перед Крестовоздвижением няня разболелась. В день праздника Каллистрат причастил Юлию в церкви, а няню в постели. Наутро няня умерла. Похоронили ее возле храма.

Теперь Юлия почувствовала себя окончательно свободной от мирских привязанностей. Плач ее усилился, так что и глаза ее сделались постоянно красными от слез. После сорокового дня няня явилась Юлии во сне и сказала:

– Ты будешь жить здесь до конца дней. Слушайся отца Каллистрата. Мне хорошо.

Юлия рассказала об этом сне старцу, а он ответил ей:

– На все воля Божия. Но повторяю: в монастыре нельзя сохраниться тому, кто не возненавидит свою ветхую душу и не заменит ее обновленной, исполненной любви Божией.

Перед Рождеством Юлия поручила мне (Йово Сарайлии) продать все ее имение, кроме большого дома, в котором раньше жили ее родители, и где она родилась. Этот дом определила она под детский приют для сербских сирот. Одна часть из полученных денег пошла на этот приют, другая – монастырю Милешево, а третья сербской церкви в Сараево (в которой она хотела совершить злодеяние). Меня она назначила пожизненным попечителем в этих делах с тем, чтобы я мог взять двух или трех сербов себе в помощники. Я все управил согласно ее желанию.

На следующий год после Пасхи приехала Юлия в Сараево. Дом ее был полон малых сирот. Она плакала от радости.

– Бог дал мне то, чего я всегда желала – множество детей.

Вскоре она возвратилась в монастырь.

– Не могу я в городе. Все мне тяжело. Прежде былая «горбатой Юлией», а теперь «горбата» и телом, и душой. Раньше не знала, что я и душой горбата. Отец Каллистрат исцелил мою душу. Прощайте.

Три года провела она в монастыре как послушница. Собрала она детей-сирот из деревни и устроила детский церковный хор. Посещала больных – и сербов, и турок из близлежащих мест Приеполья, помогая и утешая их. Все больше народа стало приходить в монастырь, теперь и из-за нее, а не только ради отца Каллистрата.

Когда исполнилось три года ее жизни в монастыре, старец Каллистрат одел Юлию в монашескую рясу перед гробом Святого Саввы и дал ей имя Кассиана. Юлия была несказанно счастлива, и говорила:

– Это для меня более желанно, чем быть повенчанной с царем.

– Теперь ты обвенчана с Царем, с Царем над царями, – улыбнувшись, сказал ей старец.

На Успение, отслужив Литургию, отец Каллистрат слег в постель. Он позвал к себе Кассиану и вручил ей рукопись со словами:

– Это все, что я хочу оставить тебе. Все то, о чем я говорил тебе все эти годы, здесь записано, чтобы ты помнила мои слова. Ангел Божий явился мне сегодня за Литургией, чтобы через три дня забрать мою душу. А ты, дочь моя золотая, продолжай трудиться и расти, расти в любви Божией.

Ровно на третий день отец Каллистрат умер. Кассиана зажгла свечу и сама закрыла ему глаза.

Такой великий духовник, как отец Каллистрат, встречается не часто, раз в сто лет. После отца Каллистрата в Милешево были менее искусные духовники. Поэтому народ удвоил свою любовь к матери Кассиане как носительнице той великой благодати веры и любви, которой жил и дышал покойный старец Каллистрат.

Заканчиваю таким напоминанием: в наше время есть три великих вещи в Милешево – как для сербского православного народа, так и для многих мусульман: это гроб Святого Саввы, память об отце Каллистрате и монахиня мать Кассиана.

Слава Богу и Святому Савве. Упокой душу отца Каллистрата. Жизнь и здравие матери Кассиане. Аминь.

Йово Сарайлия.

– Этим, господа, завершается рукопись покойного отца моего Иова Сарайлии, – сказал Павле. – Спасибо вам за внимание, а теперь пойдемте отдыхать. Нам предстоит еще целый день пути до святого Милешево.

23 октября 2025 Просмотров: 3 171