ПОДБОРКА РАССКАЗОВ ИЗ КНИГИ "ВСЮДУ БОГ!". Священник Виктор Кузнецов




«Я – свет пришедший в мир, чтобы всякий
верующий в Меня не оставался во тьме»
(Ин. 12, 46 ).

Белки

Недалеко от церкви, из которой ненадолго вышел по делам священник, он встретил пробегавшего мимо давнего знакомого. Поприветствовали друг друга. Разговорились.
В разговоре священник спросил:
– Что-то я долго тебя в храме нашем не видел. Ты сильно болел? Уезжал куда-нибудь? Или в другой приход стал ходить?
Помявшись немного, знакомый ответил:
– Времени не стало…
– Его ни у кого не стало… Однако люди же ходят, спасаются.
– На работе тяжело. Нагрузки большие, – продолжал оправдываться знакомый. – Не успеваю.
– По выходным можно приходить? Шесть дней трудись, а седьмой Богу отдавай. Слышал про такое?
– Да слышал. Но дома тоже дел невпроворот. Некогда.
– Не до Бога, – подсказал, продолжил священник.
– Да нет! Мы всегда с Ним, – завозражал знакомый.
– «В душе», – опять подсказал священник ему избитую, общую фразу.
– Да, да!! – с радостью ухватился за неё знакомый. – Он с нами везде, всегда. Не забываем. Молимся.
– На ходу, – ещё подбросил священник.
Знакомый чуть растерялся, запнулся, а потом с жаром ухватился и за это:
– Ну… да. Так получается. Время как-то сплющилось, уплотнилось. Не хватает.
– А Богу на всё и на всех хватает. Почему так?
– Не знаю, – удивился и знакомый.
– Потому, что для суетного мира, который диавол вверг в хаос и суету действительно времени нет. Белка, если попала в клетку с барабаном, будет там, как угорелая, нестись по нескончаемому кругу. Выход разумный и единственный – остановись! Выскочи из барабана.
– Это не так-то легко, – признался знакомый.
– Необходимо. Ты – человек, а не белка. Тебе Творец разум дал, умение анализировать и принимать решения.
– Жизнь своего требует. За ней тоже надо успевать.
– Что такое жизнь?
– ……………..
– Для всех она – разная. Для одних она – подчинение окружающим, близким. Заключается в том, чтобы «не отстать», иметь то, что все имеют.Для других, которые имеют в себе страх пред судом Божиим. Отвержение общего обмана, гипноза, страха человеческого, рабского. При этом же нынешнем времени и положении, они живут другим страхом – Божиим. Не отрываются от общей молитвы в спасающей нас Церкви. Не уносятся в погибельный хаос и суету мира сего.
– Счастливцы, – с завистью молвил знакомый.
– А кто всем другим не даёт стать такими же счастливцами?
– Заботы. Дети, семья.
– У них тоже дети, семьи. Заботы о пропитании, одежде, жилье…
– Как-то могут, умудряются.
– Кто вам не даёт так умудряться и возмогать?
– Никто, – согласился знакомый.
– Так почему вы не с теми, кто отодвигает эту жизнь временную на второй план и живёт другой, главной жизнью, соединённой с Богом?
– Быт засасывает. Не вырваться. Может там, по смерти и мы соединимся с Ним.
– Нет, голубчик. Кто здесь отпал от истинного пути, отверг Его, тот и после смерти своей, там уже не соединится с Господом. Об этом многие святые отцы говорили. И Сам Господь сказал: «Верный в малом и во многом верен; а неверный в малом и во многом неправеден есть» (Лк. 16, 10). И ещё: «Всякого, кто исповедает Меня пред человеками, и Сын человеческий исповедает его пред Ангелами Божиими. А отвергающийся Меня пред человеками; тот отвержен будет пред Ангелами Божиими» (Лк. 12, 8-9). Эта жизнь и есть – как искушение выбором. С кем ты? Выбор этот всё более обостряется, трудным становится. Но «употребляющий усилие восхищает», то есть приобретает Царство небесное.

– Не хватает воли.
– Вот это другое дело. Настоящая правда. Об этом говорил ещё преподобный Серафим Саровский, что мир погибает от того, что нет дерзновения благого в людях. Без этого, всё направляется к суетному, временному, а к главному, вечному «времени не хватает».

Знакомый молчал. Возражений не было. Выждав немного, священник вслух припомнил:
«Язвами Его мы исцелехом».
Тяжело вздохнув, добавил:
– Ох! Не помним, не держим мы этого в своих сердцах, потому враг нас и похищает, ввергает в погибельную суету.

Помолчав ещё, горестно сказал:
– Не помним мы унижений, оскорблений, побоев, нанесённых Господу от нас – тварей созданных Им. Позорной и страшной казни Его. Всё это Он – Бог, претерпел добровольно не за себя, не за грехи Их у Него не было. А за нас, окаянных!.. За меня, за тебя, за всех нас!..

После общей долгой паузы, священник чуть не со слезами, громко воскликнул в отчаянии:
– Что же это за наваждение, за помрачение какое?! Почему мы не можем увидеть главного? Простого и необходимого? Кто залепил нам глаза и уши?.. Неужели нельзя откупорить их?!.. Почему такой страх, такая привязанность к этому, падшему миру? Поучал же нас две тысячи лет назад апостол Павел: «Никто не может отяготить меня: ибо я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем» (Гал. 6, 17). И ещё он указывает нам, призывает: «Не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым мир для меня распят, и я для мира» (Гал. 6, 14).

Помолчав ещё, священник строго вопросил:
– Суетитесь, как та несчастная белка, но один день можно остановиться и Богу посвятить? О Нём вспомнить и о своей несчастной душе? Он всё дал и даёт нам. Им живём, а не своими уловками, ужимками, вывертами, ловкостью своей. Почему есть страх перед начальниками, властью временщиков, бабками-колдовками, приметами, суевериями всякими, а перед Ним нет? Не у них же, у Него в гостях живём! В Его доме временно гостим. Почему слушаемся и почитаем кого попало, а не Его, Хозяина? Ведь Он может в любой момент пинка всем дать. Терпение Его – не безпредельно.

– И что тогда?.. – с интересом попросил уточнения собоседник.
– А то! Здесь мучились, как та белка, изо всех сил бегали по барабану, и там – мучения. Где страх должный и нужный? Перед чем и перед кем?.. На стенах портреты земных кумиров, «президентов» всяких полно, а икон святых угодников, Спасителя – нет!!.. Кого боимся? Червяков?! Вот они и будут нас жрать. Им и служим. Для них свою жизнь устраиваем, а не для Бога и спасения своего!..
Досадливо махнув рукой, поклонившись, священник быстро удалился в храм. Там шла предпраздничная уборка и скоро должно было начаться Всенощное бдение.

Расслабуха

Лето. Редкий, ясный и погожий вечер. На скамьях сидит много молодых людей. Почти все с пивом.
Подхожу, начинаю разговор, извиняясь за вторжение в их мирок:
– Простите меня великодушно, милые люди. Но, не мог не подойти к вам. Сердце щемит. Что же это такое! Получается, что Господу нельзя дать нам хорошего, солнечного дня и вечера. Мы их тут же испортим.
– Чем? – удивляется один.
– Да вот этим, – показываю на банки и бутылки с пивом. Продолжаю:
– Такие хорошие, умные лица у вас. Так жаль, что вы их и себя самих портите.
– Чем? Этим? – удивляясь и воинственно не соглашаясь, показывают на бутылки и банки.
– Да. Этим зельем. Отравой.
– Да ну, – машут они руками, отрицая серьёзность моего отношения к происходящему. Продолжаю их убеждать:
– Вы посмотрите. Вон на скамейке сидят выходцы из Средней Азии. А там вон трое с Кавказа. Ни у тех, ни у других, нет в руках ни банок с пивом, ни бутылок. Только у русских эта гадость, отрава в руках. А там вон и вовсе вповалку валяются совсем пьяные. Почему так?
– Потому что мусульманам пить нельзя.
– А нам, христианам, можно?
– Ну, это как сказать… – с ухмылкой пытается найти оправдания один из них.
– Да никак нельзя! – резко обрываю я его потуги. – Ни оправдывать, ни заговаривать расхожими словечками из телебузы о «культурном отдыхе», «расслаблении» нельзя! Оправдатели такого, как и южные гости наши, которые продают вам наркотическую отраву, сами эти соски с пойлом не сосут. Потому и рожают, и нас давят по всем фронтам.

Чуть помолчав, один из выпивающих дерзит:
– Ну, ладно мужик. Идёшь и иди. Нам не мешай. Это наше дело.
– Да не ваше, а наше общее. Вы же демонстрацию, агитацию за такое поведение проводите. Много проходит тут подростков и детей.
– Пусть за ними следят их родители.
– Но мы должны помогать друг другу, а не вредить. Вы же тоже будете отцами. Если, конечно, пить вот эту химию перестанете.
– Я уже отец. У меня двое детей, – гордо вытятил грудь один из «расслабляющихся».
– Ну вот! Тем более. Вы с семьёй, с детьми в такой хороший вечер должны быть. Их воспитывать в благом. Сходить, показать им что-нибудь красивое, хорошее, доброе. А вы не делаете этого.

– Мы поняли. Всё? Лекция кончилась? – снова, дерзко отмахивается от меня один из «культурно отдыхающих». – У нас – расслабуха! Мы вот встретились с друзьями и хотим провести время, как хотим!..
На грубость не отвечаю грубостью. После небольшой паузы, смиренно, с грустью и болью заканчиваю:
– Жаль, что вы меня не поняли! Простите. Но поверьте, я говорил вам всё от сочувствия к вам и вашим близким. С болью о вас. Простите.
Поклонившись, вроде бы побеждённый, опустив голову, ухожу.

Это мирное принятие удара, с моей стороны. Не нанесение ответной дерзости, колкости, явилось для них наиболее сильным ударом. Краем глаза вижу, что далее пить им расхотелось. А вскоре они, побросав в мусорницы недопитые банки и бутылки, пошли озадаченные прочь, в сторону метро. Надеюсь, к семьям своим, по родным домам.

Жить как-то надо…

Субботний вечер был тёплый, но накрапывает дождь. Конец августа, канун выборов в местные «думы». Людей много на площади в центре города.
Спешил я на вечернюю службу. Задержался у одной болящей прихожанки. Автобуса, как нарочно, нет и нет!.. Идти более четырёх остановок. Накрапывает дождь. Что делать?..
Вижу, как из подъехавшей машины выбежал паренёк и забежал в большой белый квадрат, стоящий посреди площади, у метро. На квадрате было крупно написано «Навальный» и по сторонам текст программных обещаний сего кандидата.

Дождь усилился, и в этот квадрат, с боков и сверху укрытый прорезиненной тканью забежали десять, а то и двенадцать молодых парней и девиц в белой униформе, с надписью «Навальный» на спине. Как они там поместились? Ведь там находилось ещё полдюжины агитаторов.
Туда же нырнул и замеченный мною парень-водитель.
Продолжая смотреть вдаль, в конец длинной, забитой автомобилями улицы, я не видел там чего-нибудь похожего на автобус или троллейбус…

Вскоре водитель с большой охапкой печатной, судя по всему, агитационной продукции побежал под дождём к своей машине. За ним поспешали ещё двое парней с объёмистыми пачками листовок и газет. Быстро закинув это в багажник и завалив заднее сиденье своей ношей, пареньки под уже проливным дождём бросились обратно к белому кубу из пластика, с грозной надписью по четырём сторонам – «Навальный».

Водитель, кивнув им благодарно, быстро поправив сползающую кипу газет и листовок, тоже поторопился к спасительной дверце машины. Отчаявшись, я решительно бросился ему наперерез и взмолился:
– Миленький, помоги мне! Опаздываю на службу! Подвези, пожалуйста.

Он, глянув на меня, молча кивнул.

Быстро, по лужам я подлетел к другой дверце машины и плюхнулся на единственное свободное место рядом с этим добрым водителем.
Ехали мы медленно, потому что в столице теперь, как небольшой дождь или снег, движение резко замедляется, а то и вовсе останавливается. При завезённых и расхваленных всеми «толерантными» СМИ «гастарбайтерах», стало намного хуже.
Медленно едем. Отплачиваю за доброту молодому водителю своими разговорами. Интересуюсь, расспрашиваю его о его жизни, делах, работе. Разговор идёт со взаимной пользой.

Расспросил я его и о тех ребятах, вероятно подрабатывающих, лишь бы на чём студентах из кубика Навального, о нём самом, его трудах в этой компании…
 


На минуту водитель примолк, видно определяя для себя степень опасности своих откровений. Потом, решив, что пожилой священник, живущий в мире других интересов, вряд ли представляет угрозу, начал откровенно делиться:
– Честно говоря, не очень это приятное для меня дело…
Помолчав, решился, заговорил:
– Сейчас я работаю в мэрии, Дали мне задание изъять у них, как можно больше агитационного материала. Ведь Навальный на выборах конкурент нашему Собянину. Вот я, пользуясь тем, что раньше тусовался среди них, белоленточников, забираю у них листовки, газеты, якобы для большего распространения. На самом деле отвожу всё это в мэрию.
– Для чего?
– Они наверное это сжигают, так думаю.
– Но это же подло! – не выдерживаю я.
– А что делать? – спокойно отвечает мой благодетель. – Семью, детей кормить надо. Работы нет. Помаялся, побегал, знаю… Приходится на всё соглашаться.
Ещё подумав, продолжил по началу более сам с собой:
– Нехорошо, конечно… я понимаю. Самому противно этим заниматься, – признался он, но тут же активно опроверг себя. – А что?! Жить как-то надо!! Вот и приходится вертеться.
– Зачем «как-то». Надо по-хорошему, по совести жить, – мягко поправил я его.
Он подумал немного, в целом соглашаясь со мной:
– Не получается так… Без компромиссов сегодня не обойдёшься.
– Надо обходиться. Надо стараться всеми силами, чтобы получилось, – назидательно, рискуя быть высаженным, заключил я и посоветовал ему. – Сходи в церковь. Покайся. Камень снимешь. Перед алтарём Господь подскажет благой путь…

Важность внимания

Должное произойти, и старцам не до конца и не во всёй ясности бывает открыто. Как догадка, оно в общих немногих чертах брезжится избранным. Скорее, как предчувствие. Слишком тонка материя невидимого. Даже прозорливцы улавливают её только на ощупь.
Много об этом свидетельств в святоотеческой литературе и рассказах духовных писателей, когда предсказывают старцы, но прикровенными словами. Не потому, что хотят выглядеть мудрено, а от того, что и сами то «видят» осязательно. Тем более и язык наш – несовершенный инструмент. Сколько слов ни говори, а далеко не всё можно выразить. Потому старцы так молчаливы и если заговорят, то отдельными, редкими фразами, часто иносказательно.
Был не так давно тому выразительный пример.
Одобрил я желание мужчины разобраться в своей запутанности и поехать к настоящему старцу. Предупредил его:
– Задал вопрос и слушай! Не сбивай старца многословием. Запоминай больше. Даже если не очень понятно будет. Потом «расшифруешь».
Через неделю приезжает.
Спрашиваю его:
– Ну как? Попал? Был у старца?
– Был.
– Разговаривал?
– Да.
– Разобъяснил он тебе?
– Не очень… Ничего не разобрал я, не понятно он говорил, – с досадой поделился приехавший.
– У такого старца, такого не может быть! – уверенно отверг я его обвинения и в целом зная его нужды, предложил ему осторожно. – Давай разбираться.

– А чего тут разбираться?! Потерял столько времени. В такую даль ездил, и впустую, – с ещё большим раздражением отмахнулся знакомец. – Я ему конкретные вопросы задаю, а он мне отвечает цитатами, текстами откуда-то, из каких-то книг шепчет!..
Сожалеюще и сочувствующе, попросил я пересказать слово-в-слово, как происходила их беседа.
Повздыхав, неохотно, при постоянных моих понуждениях, он всё же пересказал их разговор.

Выслушав недовольного, уже я перенял укоризненный тон в его адрес. Подробно, пересказал ему всё услышанное. Как при одном его вопросе, старец совершенно ясно и конкретно ответил ему удивительно понятной и ясной назидательной фразой из Евангелия. При другом вопросе дал Христово поучение притчей. Очень точно и будто ярким лучом света высвечивающее в непонятном для вопросителя… Завершая разбор их беседы, к концу моих объяснений, недовольное лицо собеседника просветлялось, разглаживалось от удивления и радости. В заключении уже я его укорил:

– Вот, как внимательно, ответственно надо подходить к встрече со старцем. Без самоуверенности и самонадеянности на свои «понятия» и определения. Если имеешь заготовленные решения, в которых утвердился и на которых стоишь, зачем тогда ездить и утруждать старца? Отвлекать его от молитв и бесед с другими, более нуждающимися и доверяющими.
– Да-а… Вон, как оказывается просто и понятно, а меня будто заклинило. Разозлился я на его мудрёность. Чего, думаю не сказать по-простому, без загадок и наворотов всяких.
– Вон, как враг то тебя разжёг. Другой кто, почувствовав такое, прогнал бы тебя сразу, а старчик терпел твоё поношение. А ты бы задал тогда себе вопрос: «Кому нужна эта утомительная беседа? Ему, или тебе?
– Конечно – мне, – охотно признался мужчина.
– То-то же! И сразу весь гнев твой и недоверие прошли. Бес бы отлетел и ты имел бы великую отраду и благодать от общения со старцем.
– Да, жалко. Упустил такую возможность, – согласился собеседник.
Чрезвычайно тонкая ткань, – предчувствия, неясного видения и попыток передать сложное через слово. Таковое происходит не только со старцами.

Однажды я прочитал поучительный рассказ из позапрошлого века. В нём повествовалось о том, как один из друзей предупредил офицера о грядущей опасности на балу. Короткими, неопределёнными и загадочными словами он попытался передать ему свою тревогу, но как и мой знакомый мужчина, тот с лёту отверг предупреждение.

Предупреждавший его мог бы, если бы видел абсолютно ясно, конкретно, в подробностях будущую опасность, объяснить офицеру всё более доходчиво. От чего тому нужно уберечься. Что не делать. Кто подойдёт, что скажет. Что надо ответить. Что конкретно грозит тому и может произойти… Вместо этого он лишь неясно пытался выразить свою тревогу. Такое воспринять могут редкие, только очень чуткие люди. Офицер не понял, не вник, не разобрался и легко влетел в историю, едва не погубившую его.
Ещё пример. Уже из нашей жизни. Не так давно был я свидетелем такого разговора.

Молодой священник, рвущийся горячо к самоличным дерзновениям, не слушался во многом старого, многоопытного благочинного. После очередного возражения, непослушания, благочинный, выдержав паузу, грустно сказал ему:
– Не спеши возражать и отвергать то, что тебе говорят. Есть очень тонкие, серьёзные моменты. Я порой и сам не могу определённо знать, почему я говорю то или иное. Не до конца открывается. Но знаю по опыту, что это верно и надёжно. И именно так надо поступать. Время потом показывает, что это было правильное определение и нужный совет.

Много примеров на эту тему можно найти и прочитать в духовной литературе прошлых лет и нашего времени. Много можно разглядеть и в совершающейся вокруг нас жизни. Нужно только смотреть внимательно, поступать осторожно. С доверием относиться ко всем знакам предупреждающих нас об опасности. С бо̀льшим вниманием, чем к дорожным знакам на дороге. Иначе – авария неизбежна…

«Творите добро ближнему. Делайте внешнее. А когда оно будет в исправности, то и внутреннее образуется»
Старец Нектарий (Оптинский).

Будь, что будет!..
Маме.
Это история давняя.
Вспомнил её Иван Фёдорович недавно, через двадцать лет после похорон своей матери. Немного она прожила на этом свете. Едва перевалив за шестьдесят. И всё потому, что её, как и многих жителей осаждённой Москвы, невзирая на пол, возраст, физические возможности, отправляли в Подмосковье рыть окопы. Там выдавали лопаты, ломы и кирки долбить мёрзлую землю, чтобы создавать защитные рвы от иноземных врагов, подступивших к столице, которую на тот момент покинули многие высокие чины и власти. 

Никаких подобающих условий для быта практически обезпечено не было, и многие тут же, как могли, на снегу и ветру обогревались у костров, готовили себе скудную еду. Многих из этих безымянных страдальцев там же рядом и захоранивали. А сколькие из них стали хронически больными и инвалидами… Ни тех, ни других никто не думал учитывать в сводках.

Одной из таких тихих терпеливых тружениц обороны была его мама, скромная девушка Ольга, безропотно принявшая повестку на такие каторжные работы. Послушно убыла туда и только по болезни и потому, что вражеские танки и артиллерию отогнали от столицы сибиряки и добровольцы, своими винтовочками и бутылками с бензином, пользуясь с благодарностью теми окопами, которые отрыли им старики и женщины столицы, она смогла вернуться обратно домой.

Тоненькая, хрупкая, с высокой степенью ответственности, свойственной простым, трудовым людям того времени, Ольга, после двух-трёх воспалений лёгких приобрела стойкий диагноз – туберкулёз лёгких.

Поначалу ни ей, ни медучреждениям было не до её лечения. Подлечивалась на ходу. Бегая с температурой и почти постоянным кашлем на работу. Только когда фронт откатился далеко, Ольга смогла заняться собой, в попытке приостановить гибельный процесс разрушающий её. Пытаясь, хоть немножко уловить мчащуюся мимо неё молодость и личное счастье, познакомилась она с бравым, весёленьким старшим лейтенантом. Он часто наезжал в Москву от штаба, какой-то части, по делам вещевого и продуктового «довольствия» для воевавших на фронте наших солдат и офицеров.

Встреч у них получилось немного. Доверчивая, как ребёнок, Ольга, тосковавшая и желавшая, как и все, любви и тепла. Не умеющая копаться, недоверчиво переоценивать всё и вся, легко была охмурена лихим снабженцем.

Когда в очередную командировку он залетел к ней и узнал, что она «попала», не теряя бодрости, он пылко расцеловал Олю и побежал «по делам». Больше он не объявлялся. Ему было не до «прозы» жизни.

Несмотря на заманчивые, «доброжелательные» уговоры родственников и подруг, Ольга всё-таки доносила и родила сына. Но, то ли в силу горечи от несложившейся личной жизни, страха перед будущим, наступающим в разрухе и нищете. Или ещё в силу других причин. Болезнь у Ольги, было загасшая, снова открылась с новой силой. Её отправили в санаторий лечиться. Сын в условиях послевоенной сталинской государственной дисциплины, жестоких репрессий по малейшим провинностям, с трёх недель был отдан ею в ясли, чтобы она могла работать, отдавать себя обществу с утра до ночи.

В связи с необходимостью лечиться в санаториях, ей приходилось часто расставаться сыном на длительные сроки. Она отвозила его к родителям в маленький, провинциальный город. Последний раз, думала, как всегда, на месяц-другой. Получилось на долгих два года.
За это время умерли, тоже сильно потрёпанные войной, её родители. Сын остался на руках у сестры, вдовы погибшего танкиста, у которой было своих четверо «ртов».

Так как она обожглась уже крепко, то твёрдо соблюдала зарок – никаких «знакомств», никакого сожительства с кем-либо! Эта решимость её дала свои благие плоды и судьба улыбнулась Ольге вторично. Скромную, строгую в поведении женщину приметил один из местных начальников при санатории, где она долечивалась. Без долгих заигрываний, он предложил ей «руку и сердце». Более того, сообщил ей, что его переводят по службе в Германию. Он предлагает ей ехать с ним и там основательно подлечиться. Одно «но». Решать надо быстро, немедля, и сына её, Ваню, они не берут с собой. Потому, как с ним будет трудное оформление, и, скорее всего, вообще лопнет заманчивое заграничное назначение. Надо оставить его здесь, в Союзе, пока…

С кем? С сестрой нельзя. Та вся на пределе. Решили отдать в приют, «лесную школу». Избравший Ольгу уже обо всём разузнал и договорился. Хорошие условия. В лесу, на природе, воспитатели и условия отличные, кормят хорошо. Отдать туда на время, пока они утвердятся на новом месте.

Всё вроде бы логично, разумно, заманчиво… И Ольга понимала, что это «последний шанс» в её «личной жизни». Какое-то время она не отвечала ни «да», ни «нет». С другой стороны, какая у них с сыном будущность? Доучиться ей самой не пришлось. Тяжёлая работа в плохих условиях. Другого ничего она не подыщет. Опять Ваню отдавать на целые дни в детсад? Наверняка, при таких условиях работы и быта у неё продолжится болезнь и будут долгие обострения. Куда тогда Ваню?.. Выхода, вроде бы, нет, надо соглашаться. Другой возможности не будет! Лови благой момент. Решайся!

Да и предлагающий ей симпатичен. Воспитанный, внимательный, уважительный. Для сына он, вероятно, будет неплохим отцом.
Ольга, не заезжая домой в Москву, поехала к сестре, забрала сына.
Взяв адрес, повезла сына в указанную «Лесную школу».

Приехав туда, Ольга не сразу пошла в администрацию, а вместе с пятилетним сыном, держа его ласково за руку, обошла всю территорию, заглянула в помещения, дотошно рассмотрела и группы веселящихся на спортивных площадках ребят и их воспитателей. Всё ей понравилось. Она успокоилась. Убеждённо изложила это сыну, подкрепляя частыми заклинаниями о том, что это «на время», «пока»…

Ваня верил ей и не волновался. Тоже внимательно рассматривал и многое ему нравилось. Во многом он с удовольствием принял бы участие, со многими бы он с удовольствием подружился…

Оба они, без волнений пошли в администрацию. Там их приняли с радостью. Вежливо и без проволочек директор осмотрела привезённые, требуемые документы. Всё её устроило. Ваня – принят, и хоть сейчас может здесь остаться.

Как только это произошло, что-то тревожное включилось в Ване. Чем радостнее и взаимоприятнее расставались его мама и директор, устанавливалось общее согласие, тем более нарастала и обострялась в нём непонятно откуда взявшаяся тревога.

«Как? Вот так «просто». Они поговорили и всё? И мама уйдёт!? Опять надолго?..» Этому противоречил другой внутренний голос: «Но она же обещала «ненадолго», «на время», «пока»… Нарастал, бился в нём и ускорялся мысленный, тревожный спор...
Мать, улыбающаяся, пошла к выходу.
 


Что-то резко, испуганной птицей встрепенулось в Ване, он вскрикнул одновременно недоуменно и встревожено:
– Мама!
Ольга остановилась, с успокаивающей улыбкой взглянула на него. «Ведь они же не спеша всё осмотрели, всё им обоим понравилось, обо всём договорились. Люди здесь – добрые. Его приняли хорошо. В чём ещё дело?»
Сын не знал, что ей сказать.

Опытная воспитатель, с мягкой улыбкой, предложила Ольге:
– Пусть Ванечка проводит вас. Побудет ещё с вами.
Ольга с благодарностью приняла подсказку, протянула зазывно руку сыну.
Ваня опрометью бросился к ней и вцепился своей ручонкой в её пальцы.
Они вышли из здания администрации и пошли. Тревожно поглядывала Ольга на часы, поворачивая к выходу.
Там она присела перед сыном на корточки, шутливо ударив пальцем по носику, спросила:
– Чего скуксился? – и ободряюще призвала. – Ты же мужчина?! То-то же. Держись. Я же ненадолго. Приеду. До пока…
Ещё пристукнув пальцем по его носику, встала. Помахав рукой, развернулась и пошла, удаляясь по лесной дороге.

Поначалу Ваня, успокоившись было, поверив матери, без тревоги провожал её взглядом, но через пять-шесть её шагов в нём вновь вспыхнуло волнение, какая-то обида, смешанная с острым чувством предательства, оставленности его. Снова заполыхало в нём отчаяние, заколотилось уже убеждением: «Нет! Нет! Не приедет она уже больше. Никогда! Я останусь здесь навсегда! Не увижу её больше!..»
Сделав два быстрых шажка вслед уходящей, Ваня безнадёжно, растерянно вскрикнул: «Ма!..»
Крик был, едва слышным. Вряд ли он долетел до матери. Она скорее его почувствовала.

Как будто её ударили сзади. Она резко запнулась на ходу. Спина её дрогнула. Замерев так на минуту, Ольга медленно развернулась, желая убедиться, что это ей показалось…
Нет, так и есть…
Постояв остолбенело ещё минуту, со страхом и стыдом смотря на сына, она, не выдержав, со слезами бросилась обратно. Схватив в охапку сына, стала горячо целовать его лицо, омывая своими слезами…

После этого, решительно взяв его тёплую ручонку, быстро пошла прочь от благополучной школы, со всеми её благами и удобствами. Подхватив сына под мышку, Ольга попыталась бежать, задыхаясь на ходу и надсадно покашливая. Быстрей, чтобы не передумать и не вернуться! На поезд! Надо успеть…

Не заезжая за вещами и прочим в санаторий, Ольга взяла билет до Москвы. Прощай благополучная, замужняя, заграничная жизнь!.. Что будет? Как они будут выживать?.. Неведомо…

А, пропадать, так пропадать! Будь, что будет. Только с сыном рядом, вместе…

«Всё могу в укрепляющем меня Иисусе Христе»
(Фил. 4, 13)

Законница

Как страшно осуждать!
Евдокия ворчала, долдонила своей соседке:
– Не пойду в нашу церковь. Не пойду! Лучше поеду, вон, на автобусе в микрорайон. Там отстою.
– А чего это ты так? – изумилась её подруга.
– Да то! Этот ваш отец Сергий тянет волынку до невозможности. Ходит медленно, говорит тоже. Не дождёшься когда закончит. Я приезжаю оттуда, а у вас ещё службы конца нет.

– Зато душевно как, – негромко, боясь вызвать гнев, попыталась возразить собеседница.
– Кому нужна твоя «душевность»?! – взорвалась Евдокия. – Служить надо быстро, а не тянуть тягомотину.
– Кому как... – уклончиво ответила соседка.
– Всем надо делать одинаково везде. О людях надо заботиться! Много больных, старых, некоторые с младенцами на руках… Тяжело стоять то! Надо жалеть людей!

Евдокия, довольная своим монологом о жалости, остановилась и победно воззрилась на соседку, мол: «Ну что? Нечем крыть?!».
Собеседница её, выдержав уважительную паузу, осторожно спросила:
– А ты знаешь, что отец Сергий на протезе ходит и у него части желудка и селезёнки нет?..
– Нет, – уверенно, не «врубаясь» ещё в тему, ответила Евдокия. – А это при чём?

Не сразу, собеседница продолжила:
– При том, что до командировки в Чечню, отец Сергий тоже мог многое быстро исполнять, а теперь ему трудно. Надо жалеть, а не осуждать его за это. Он тоже мог бы побыстренькому, как позволяют себе некоторые священники отслужить. Тем более стакими недугами, а он не позволяет себе. Хочет как можно больше нам передать, вразумить, не думая о себе... Ты вроде бы других жалеешь, а его почему-то нет. Какой он подвиг несёт! Он скрывает его и несёт нам радость, превозмогая себя.

– …Я не знала, – искала опору для прежней самоуверенности Евдокия. Быстро нашлась и и продолжила в прежнем привычном духе. – Если ты не можешь служить, то надо уходить. Освободить место другим. Прихожане почему должны терпеть, страдать?

– Ничего ты не поймёшь, «законница», – с сожалением выдохнула собеседница и слегка махнула рукой. – Осуждение – очень большой грех! Надо избегать этого. Мы многих обстоятельств не знаем, а «судим и рядим» всех подряд, напропалую. Так привыкли к этому, что даже не замечаем, как поминутно это делаем. Это очень страшный грех…

Сама напуганная своим же рассуждением, собеседница поклонилась учтиво и пошла в сторону родной церкви.
Евдокия, так ничего не понимая, смотрела растерянно ей вслед, моргая своими белёсыми ресницами, ища новые доводы себе и установки.
Может, доморгается до чего-нибудь хорошего, полезного для своей души.

«Спасение к месту не привязано. Везде возможно и везде на деле содевается. Для спасающихся везде путь тесный и прискорбный. И никто ещё цветами усыпать его не ухитрился»
(свт. Феофан Затворник).

Вечерняя степь

Солнце катилось к закату. Жаворонки допевали свои вечерние молитвы. Суслики уже не свистели. На землю опустилась прохлада и мягкая доброта вечера. Степь стала темней и зеленей. Она уходила во все стороны прямая, прямая. Только отдельные армейские конструкции и здания по горизонту задерживали на себе взгляд.

Был конец марта, а вокруг была в полном разгаре весна. Трава пока ещё, на короткое время, необыкновенно сочная, зелёная сдерживала шаг. Через месяц всё выгорит и станет серым, на всё длинное лето. А сейчас бойкие, отдохнувшие за зиму суслики свистят по-особому зазывно. Мечутся от норки к норке. Нежатся на солнце ящерицы и змеи. Безудержно поют в вышине радостные песни жаворонки. Всё продолжало жить, расти, радоваться солнцу.

Ветер лёгкими дуновениями ласкает влажной прохладой. Всё живёт… кроме тех, кто лежали вчера на бетонной площадке, перед КПП, дожидаясь санитарной «буханки». На ней сразу увезли раненных ещё живых, могущих быть восстановленными. После этого, уже к вечеру, вывезли сгоревших и задохнувшихся ядовитыми парами молодых солдат, позавчера ещё полных такого же напора жизненных соков, как и вся окружающая сейчас природа. С ними не торопились. С ними спешить некуда, все старания людские уже безсильны, напрасны…

Более недели после этой беды, при каждом порыве ветра, шуршал в мозгу Бориса, большой лист коричневатой бумаги, под которой лежали те четверо, сгоревшие вмиг, и уже, как степь не оживут они вновь на следующую весну, не нальются, как она соками жизни.

Когда стемнело и сильнее застрекотали степные сверчки, Борис вскочил с лавки у караульного помещения и стал пробираться к ветхой ограде армейского объекта. Пролез через изгородь колючей проволоки, и пошёл в тёмную даль степи, спотыкаясь о кочки.

Светила луна. Сияли звёзды, свистели по всей степи цикады. Наступило самое благодатное время. Степь отдавала свой накопленный за день жар. В эти часы жизнь не прекращалась, казалось ещё более наполнялась самой разнообразной живностью. Среди дневного пекла, она замирает, а сейчас и растения, и животные и несметные мириады насекомых ожили, начали радоваться и упиваться прохладой и свежестью ветерка.

Это снимало усталость у Бориса, но прежние радостные ощущения перекрывала происшедшая беда. Было странно. Отчего случившееся, сильно надломившее, огорчившее оставшихся здесь людей, не передалось всему окружающему? Почему всё живое также шмыгает по земле, в редкой траве, весело посвистывает, трещит и шуршит?.. Почему им всем не передалась горечь утраты? Ведь и часть их пострадала, погибла, когда кислоту и гептил смывали большим количеством воды из дефицитных здесь водовозок… Загадка самовосстанавливающейся природы.

Как самое страшное быстро, легко и просто происходит!.. Неожиданная вспышка, взрыв, метание людей… Одни горящие бегут в стороны, другие к ним, пытаясь затушить их и унести от пекла лежащих недвижно. Всё проносится мгновенно за пять-десять минут, и всё… Одних быстро увозят для исправления увечий, другим повезло и они продолжат свои дни и вёсны, третьи… лежат долго под бумагой. Никому уже не нужные, потусторонние. Как при наступлении зимы, некогда необыкновенно красивые, живые цветы и травы этой южной, дикой полупустыни, отжив свой короткий век, превращаются в однообразное бурое месиво. Завтра их увезут на родину, чтобы там предать земле и постепенному забвению.

Ответ главе администрации

Долго и муторно пробивался к начальству один рабочий местного небольшого предприятия. Преодолел многие препоны, чтобы попасть на приём к главе местной администрации одного из городов Средней России. Пришёл он с письменной просьбой, от имени многих горожан:
– Азат Хазратович, мы хотим, как и все, 4 ноября провести «Русский марш».
Глава администрации (в предельной стадии возмущённости): – Что-о! Какой ма-арш?!
Мужчина не решился повторить почти запрещённое название нашей национальности и попросил:
– Вся страна вроде празднует. Повсюду эти марши объявлены…
– Где?! – гневно и требовательно рявкнул большой начальник.
– Вот, – мужчина, зная норов начальника, протянул загодя приготовленные центральные газеты.
– Где? – ослеплённый негодованием, не глядя на газеты, опять прорычал городской глава.
– Да вот же. На первой странице большие статьи и объявления. В Москве, в Питере, в Ярославле, Самаре… повсюду объявлено об этом и даны разрешения. Высшие власти страны не возражают…
– Ла-адно, мне агитацию разводить, а то я не посмотрю ни на какую демократию. Такие марши вам устрою!.. В Сибирь! За колючую проволоку. Забыли, скольких вас туда угоняли? Как в снегах лес валили, вшей кормили и мёрзли, подыхали там?!..
Выдержав весомую паузу, властелин с важностью закончил:
– Снова вспомните. Мне это ничего не стоит. Подниму трубку и дам команду прокурору и начальнику УВД. На этом все ваши «марши» закончатся. Ясно?!
– Да, – смиренно откликнулся мужчина.
Долгое время городской начальник сидел, тупо уставившись в газеты, потом засопев, решил поосторожничать с государственными мероприятиями, спросил:
– Ну, и чего вы хотите сделать?
– Дать народу собраться. Вместе побыть. Под общими флагами.
– Какими?
– Государственными, нашими.
– А, ну это ничего, – успокоился горглава и строго предупредил. – Но никаких других! И без плакатов там, надписей, требований. Головой отвечаешь.
– Хорошо, – согласился мужчина.
Ещё выдержав давящую паузу, городской начальник небрежно, с пренебрежением спросил:
– Ну, и где вы хотите тусоваться?
– По центральной улице хотим пройти. И на площади, хотя бы час побыть, послушать уважаемых людей нашего города.
– Кого? – с опаской выпытывал городской начальник.
– Ветеранов войны, труда, общественников… Пусть люди поделятся своими мыслями о том, как нам дальше жить.
– А ты не знаешь?! – вознегодовал опять начальник.
Он гневно потряс переданными ему газетами.
– Тут всё для вас написано! Нечего вам митинговать. Мы – знаем куда и как вас вести! Для этого нас и поставили. Ваше дело – молча выполнять то, что вам указывают! Нас надо слушать и больше никого.
Мужчина терпеливо молчит. Городской глава долго и испытующе смотрит на него, потом с видом восточного деспота, небрежно кидает:
– Нет, нельзя проводить. Не надо нам никаких ваших «маршей», митингов...
– Запрещаете? – смело глядя на начальника спрашивает мужчина и определённо требует. – Напишите, пожалуйста о вашем решении на нашей заявке.
– Зачем? – немного пугается глава.
– Так, для ясности и документального подтверждения.
Подумав, глава администрации с опаской посмотрев на груду газет, решает пойти иным приёмом:
– Слушайте! А чего вы все пристали к центральным городским улицам и площадям? Почему вам, к примеру, где-нибудь на природе, в лесу не подышать свежим воздухом? Вон, большевики с маёвочек, в лесочках собираться начали, а потом только всю власть захватили. Зачем вам нужна гарь и толкотня? Помитинговали бы себе, похороводили там, на здоровье?..
– Вы сами прекрасно понимаете, что такие мероприятия имеет смысл проводить там, где большее стечение людей. Не только вы, но и мы все тоже ответственны за судьбу и развитие нашего города. Здесь проходит наша жизнь и обустраивается жизнь наших детей и внуков. Поэтому нам не безразлично, что и как происходит здесь.
Поглядев на ворох газет, и испытующе на пришедшего, глава города произносит своё решение:
– Ладно. Разрешаю, но не там, где вы хотите.
– А где?
– В пригороде. В посёлке Гниловское. Где нынешний ваш, главный казак родился, – хохотнул глава.
– Как же? «Единая Россия» и всякие педерасты свободно приезжают к нам и на центральной площади митингуют, а нам нельзя?
– Ты давай, поосторожней со словами! – вскочил разгневанный начальник. – А то я быстро тебя засажу и надолго.
– Ладно. Согласен с «осторожностью». Что ж, ваша нынче власть, – примиряется пришедший. – Но народ тоже уважать надо.
Встав и приблизившись к мужчине, глава горадминистрации спросил его впрямую:
– Телевизор смотришь?
– Иногда.
Глава администрации для весомости сделав короткую паузу, чётко, раздельно, почти на ухо просителю произнёс:
– Слышали, как там один из телеведущих сказал, для таких как вы? «Ваше место у параши», а не на каких-то там маршах. Понял?
– Да, но это говорил тот, у которого двойное гражданство. Враг говорил.
Опять чуть помедлив, глава негромко и доходчиво пояснил:
– Кому «враг», а кому и нет…
Какое-то время раздумывая, мужчина спрашивает его официальным тоном:
– Это ваше последнее слово Азат Хазратович? Такой ответ для всех?
– Да, – только там, где я сказал, в загородном селе. Там, на сельской площади, где рынок. Сдвинете прилавки у торгующих и пожалуйста!.. – откровенно смеётся городской глава, потом чуть задрав подбородок вверх, снова угрожающе предупреждает. – Ты особенно то не возносись, «народный трибун», а то завтра же на нарах вшей кормить будешь. У нас это чётко поставлено. Там, на улице лишних слов, о чём мы говорили, не болтай, понял? 



Мужчина, не обращая внимания на последние слова собеседника, переспрашивает:
– Нет другого варианта?
– Нет.
–… Ну, что ж. Будем обжаловать такое унизительное для людей ваше решение.
Глава администрации смеётся:
– Где? У кого? Кто вас слушать будет?! Кому вы нужны?..
Тоже для весомости выдержав паузу, мужчина тихо, но не менее значимо, безстрашно произносит прямо в лицо начальству:
– Мы нужны Богу. Он нас услышит и всё расставит по местам, как надо. Тогда вам, а не нам придётся дрожать. Его «тюрьмы и лагеря» намного страшнее, самых жестоких из существующих на земле.

«Беги создания, если хочешь иметь Создателя»
(свт. Иоанн Златоуст)

Церковников не пускать!

Старый регент рассказывал:
– Во время гонений на церковь, в 50-х годах, митрополит Николай Ярушевич простецки подумал, что Хрущёв заблуждается, не понимает, творя противное Православию. Послушался по неведению своих плохих советников.
Записался Митрополит на приём к Генсеку. Облачился, надел многие свои ордена, награды церковные, государственные и от других стран. Пришёл в приёмную Кремля, скромно сел, стал ждать. Ждал долго, пропустив всех. Его никто не вызывает, не приглашает. Уже под вечер сидит последним.

Вдруг дверь открывается, из-за неё выглядывает сам Хрущёв, недовольно, машинально спрашивает секретаря:
– Все, что ли?
– Нет, Никита Сергеевич, – отвечает служащий.
– А кто тут ещё?
– … Да вот… – служащий смущённо указывает на митрополита Николая.
Хрущёв в бешенстве, в ужасе кричит:
– Поп?!.
Пауза. Служащий в страхе замер.
– Кто посмел пустить его сюда?! – яростно орёт Хрущёв, не стесняясь уважаемого посетителя. – Вы же знаете, что я не выношу их! Нечего им здесь делать! Чтобы ни одного из них и ноги здесь не было!..
Гробовая тишина. Служащий покорно сжался.

Выплеснув из себя всю злобу и раздражение, багровое, толстое лицо Хрущёва чуть расслабилось. Не без досады он снизошёл, нетерпеливо спросил представительного во многих странах мира гостя, единственного не дрожащего перед ним:
– Ну, что вам? По какому делу? Вы кто?!
– Я – митрополит Николай Ярушевич… Председатель Советского отделения Всемирного Совета мира. Вот моё удостоверение.

Пока митрополит перечислял все свои высокие должности, лицо Хрущёва снова приобрело багровое, неистовое выражение. Он схватил удостоверение из рук митрополита, мельком глянул туда. Никакой перемены в нём не произошло. Швырнув предъявленные ему документы, снова прикрикнул:
– Уходите отсюда!! И чтобы никогда здесь церковников не было! Никогда!! Никогда!!! 



Захлебнувшись в бешенстве и с тёмно-красной искажённой физиономией, генсек исчез за высокой дверью, громко грохнув ею.
Перекрестившись, сочувственно вздохнув в сторону двери, за которую скрылся властный временщик, шепча молитву о заблудшем, митрополит поклонился, попросил прощения за доставленные смущение и неприятности у служащего. Устало переставляя натруженные ноги, вышел из приёмной.

Теперь и второе лицо Русской Православной Церкви, митрополит Николай понял, что совсем не по недомыслию или неверным «подсказкам» действует рулевой страны. Увидел, как сильно тот обуян бесами. Ведает, что творит! До безумия в нём ненависть к Церкви.

Модернисты

Закончилась воскресная служба. Прихожане долго не расходились. Переговаривались между собой. Для них это ещё и место еженедельных встреч.

Из алтаря вышел старенький протоиерей Игнатий. Невысокий, он быстро продвигался между прихожанами. Они почему-то решили и узаконили для себя, что для обсуждения своих приятных, досужих и прочих тем со знакомыми, самое подходящее место – именно храм. И не большая площадка перед храмом, и тем более ещё большая, просторная площадь за церковной оградой, а именно сама церковь. Разговаривают, не стесняясь, в полный голос.

Гул и сумятица стояли в церкви невыносимые. Будто всю службу все терпели и ждали именно этого момента. Ради этих вот оживлённых минут «раскрепощения» только и пришли сюда.

Не любил эти мгновения много повидавший на своём веку старый священник. Раньше он пытался делать замечания, урезонивать стихию, но потом, махнув рукой, смирился перед её натиском.

Отец Игнатий благополучно миновал основную, гудящую массу. Раза три его остановили. Не прекращая почти своего разговора, машинально протягивая к нему сложенные руки для «благословения». Пытались его задержать и втянуть в свои разговоры. Не делая напрасных замечаний священник продвигался к спасительному выходу.

Там то, почти у выхода, его и остановил один из шумных, Никодим. Растопырив широко руки, он толи ловя, толи желая обнять священника, радостно воскликнул:
– О, отец Игнатий! Рад вас видеть. Как вы?
– Милостию Божией, – буркнул старый священник и попытался протиснуться к выходу, но не тут то было.
Остановивший его выдвинул вперёд себя какую-то женщину, и радостно, как дорогой подарок, представил:
– Это вот Мила. Жена моя.
– Какая по счёту? – не останавливаясь, желая всё же побыстрей скрыться от назойливого, непрошенного собеседника, бросил на ходу священник.
– Ну, отец Игнатий, – укоряющее взвыл Никодим. – Зачем вы всё обнажаете. Какая разница? Главное – мы нравимся друг другу и она вот теперь гражданская моя жена.
– Какая? – остановился и переспросил отец Игнатий. Мимо такого он не мог позволить себе пройти мимо.
– Гражданская, – удивился Никодим непонятливости определения чрезвычайно ясного и понятного сегодня для всех.
– Так, – решил всё же священник задержаться и «была-не была», решил наподдать переполнившим чашу его терпения «современникам». Пусть потом жалуются кому угодно!
Отец Игнатий окликнул одного из прихожан:
– Василий!
– Да, батюшка, – с готовностью откликнулся позванный.
– Подойдите сюда с Настюшей.
Василий, подтолкнув под руку жену, послушно двинулся с нею к священнику. Тот спросил их:
– У вас какой брак?
– Не знаю… Обычный. Как у всех, – удивился Василий и переглянулся с женой.
– Что же вы не знаете? – загадочно продолжал допрашивать священник. – Вот они знают.
Он указал на Никодима с подругой.
– Они, как и многие сейчас, гордо заявляют, что у них «гражданский» брак, а у вас какой?
Василий совершенно растерянный, развёл руками и снова повторил:
– Не знаем…
– Вы же расписаны. По-мирскому у вас всё по общим правилам? – подсказал отец Игнатий.
– Да, конечно. Мы и венчаные. Как положено.
– Тогда, если у них брак «гражданский», то у вас какой?
Закатив в полном непонимании глаза вверх, и расставив руки в стороны, Василий «сдался».
– Наверное, тогда у вас – «военный» брак.
– Почему «военный»? – ещё более растерялся Василий.
– Потому, что у них гражданский. Одни живут на «гражданке», другие находятся – в армии. Третьего не дано.
– Тогда так, – согласился Василий.
– Итак, у вас брак, какой? – не отставал и снова задал прежний трудный вопрос священник.
Василий с женой признались в своём безсилии в определениях:
– Не знаем!..
– Если говорить серьёзно, то плохо, что «не знаете». Надо знать! – упрекнул их отец Игнатий. – У вас брак – настоящий, венчаный.

Чуть помолчав, священник загадочно продолжил:
– Но вот по их правилам, вы оказывается отстаёте от времени.
– Как так? – нахмурился Василий и покосился на горделиво задравшего нос Никодима. – Почему?
– Потому, что теперь они, их «права» везде демонстрируются и возвещаются. А вы – отсталые, несовременные.
Василий с супругой ища помощи воззрились на священника. Тот указав на современную «чету», предложил:
– Вот, пусть они вам объяснят, «просветят» вас.

– А что? – уверенно подхватил Никодим. – Прогресс идёт неумолимо. Старые схемы везде изменяются. И в человеческих отношениях тоже. Мы, люди — намного сложнее, чем до этого нас определяли. Какие то рамки и условия нам ставили.
– Так-так. Давай, жми новатор! – подзадорил его отец Игнатий. 



Тоже бывшая пара. Пугачёва (Певзнер) и годящийся ей
в сынки «муженёк».

– Ну, это же так! – не заметив подвоха, ещё более вдохновился оратор. – Никуда от этого не деться. Сейчас всё – по-другому. Раньше все жили оседло, на одном месте в основном. Теперь всё сдвинулось. Деревни умирают. Все едут в города, в другие края и страны. Больше встреч, выбора. Скорости возросли. Теперь не на телегах, а на быстрых машинах и самолётах передвигаемся. Убыстрились отношения и чувства людей. Мы не хотим больше привязок, сдавливающих нас уз. Наступила пора свободы.

– Свободы от чего? – попросил уточнения священник.
– От всяких сковывающих человека условностей.
– Каких?
– Всяких! В том числе и морализаторских, чересчур «нравственных».

– Во-от, голубчик, ты и договорился, додекларировался. Вот что, под всякими высокими слоганами о «правах и свободах», лежит в основе ваших действий, и вашей «высокой морали». Разрушение! «До основания, а затем…» Проходили мы уже это. Такими «свободами» такие вот глашатаи нас угостили!.. Беззаконием безчисленных преступлений, лагерей, расстрелов, голодомора, смертей нескольких десятков миллионов сограждан продвинутые агитаторы «осчастливили». Начинали, как и вы, с «невинного». С корректировки «устарелых» морали и норм нравственности, семейных устоев выработанных русским народом и его Церковью. Начинается всё с малого. С тлетворного, сладковатого, пьянящего ветерка. А потом… покатилось! «Долой стыд!..» и за этим кровь, смерть и разрушение всей великой Империи.

– Ну, зачем, отец Игнатий, лезть в такие печальные обобщения. Мы же на личные темы, про разные формы брака говорим, – уверенно возразил Никодим.
– И я о том же, о брачных и семейных узах говорю. О том, что желая построить дом, в первую очередь о незыблемых основах, о фундаменте, прежде всего, нужно думать и радеть. Ибо если тут произойдёт «вольность», недоработка, всё здание будет – обречено. Рухнет. Об этом Господь в Евангелии говорит.

– Вы опять всё на высокий слог выводите! – не согласился прогрессист. – А мы, к примеру, не хотим дом строить. Хотим в шалаше жить. Нам фундамент не нужен, – при этом Никодим демонстративно, игриво приобнял «подругу» и приобщил к общему участию в непростом разговоре. – «С милым рай и в шалаше» А? Так я говорю, Милуха?

Та в ответ согласно засмеялась, стесняясь священника, чуть отодвинулась от «избранника».
– Ну, во-первых у нас на Руси в шалаше не проживёшь и трети года. Если вы конечно надолго союз свой хотите сохранить, – возразил ему священник.

Затем, чуть помолчав, с грустью продолжил:
– Когда вместо венчания Красная власть вырвала у церкви и установила регистрацию браков у себя, вместо Таинства и благословения Божьего. Перевела это на «благословение» каких-то тёток. Безстыдное и пошлое лобызание перед ними и приглашёнными. Распитие шампанского под вальс Мендельсона. Утверждают, так сказать «брак» (слово-то – точное), тётки записывающие имена в конторскую книгу, да этот самый Мендельсон. Это-то безбожное, ложное и пустое мероприятие, хоть какая-то видимость человеческого порядка. А без этого – совсем разгул пагубной стихии по которой вы устремились, вы и это, минимальное приличие отменили. Как те, которых по телевидению и в газетах очень хвалят и рекламируют. Распутных бабёнок и содомитов, типа Собчачки. Вы туда, за ними хотите?

– Зачем такие выводы? У нас – по-людски, – укоризненно заурчал обиженный Никодим. – Вон и новый президент Франции, тоже с какой-то там, в гражданском браке состоит. Да ещё при этом и любовницу имеет.
– Великий пример! – «согласился» и даже развёл руки отец Игнатий. – У мусульман «свободы», за которой вы гоняетесь – ещё больше. У них по десятку и больше жён имеется. Не хочешь к ним?
– Нет, – улыбнувшись, принимая убедительный аргумент, чуть склонил голову спорщик.
– То-то же, – хваля его за сохранённые корешки православного здравомыслия, потрепал пожилой священник по голове Никодима. Для закрепления сказал. – Бесы этою «свободой» знаешь как много туда, – отец Игнатий показал рукой вниз. – Стольких в тартарары утащили!..

К концу разговора много, человек восемь-десять, заинтересовались и облепили собеседников. Отец Игнатий, желая поставить поучительную точку в разговоре, пришлёпнул вразумляюще по лбу Никодима и попросил:
– Миленькие мои. Не дурите. Не играйтесь пустыми звуками. Блуд это, и живущие так – сожители в грехе. Вот как это называется. Весь этот модерн, нововведения – к погибели. Если не хотите погубить себя, делайте как Василий с Настасьей. Как установлено к тёткам зайдите, запишитесь, чтобы от судов и милиции защититься, а главное – как положено православным – венчайтесь. Ваш союз освещён свыше будет. Самим Богом! Что может быть основательнее и радостнее?..

После этих слов, отец Игнатий протиснулся сквозь плотно стоящих у выхода прихожан и быстро зашагал к автобусной остановке.

+       +       +

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?».

И забуду я всё – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав -
И от сладостных слёз не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
И. Бунин.

Мощные глушители

Куда дальше катиться. Уже в детских садиках, в школах, на улицах электронные «игрушки» в смерть. «Убей! Быстро! Стреляй первым!..» Страшилки, ужастики, сценки со злодеями, нечистой силой даже в мультфильмах…

Это уже совсем не шутки. Стреляльщик, сынок высокопоставленного эмвэдэшника, в московской школе показал всем – очумелая, осатанелая Америка уже здесь, у нас. Ждите новых «сюрпризов». Вкупе с узакониванием ювеналки, наущением стучания на своих родителей, отбирания потом и перепродажа детей. Обучение «гендеру», – содомскому смешению полов и свальному греху… и прочие «усовершенствования в области воспитания и образования наших детей – это уже в пяти минутах от пропасти. Погибели уже не телесной, а душ безсмертных, в самых страшных глубинах ада – в геене огненной.
 


В первую очередь это не звоночек, а набат мамочкам, папочкам, бабушкам и дедушкам. Уже не только вас самих, но детей, внуков ваших убивают! Очнитесь! Встаньте на пути антихристовых сил, убийц ваших и детей!..



Не слышат. Чёрный квадрат «ящика», газетёнки и погоня за всяким хламом всё заглушили. На рок-беснования, сатанинские зрелища, разные тусовки ходят, трепачам и лгунам верят, за всякими проходимцами ведутся. Куда?..

«Ищите во всём великого смысла. Все события, которые происходят 
вокруг нас и с нами, имеют смысл. Ничего без причины не бывает».
Преп. Нектарий Оптинский

Заказы о пересылке книг священника Виктора Кузнецова по почте принимаются по телефонам: 8 (499) 372-00-30 –  «Риза», 8 800 200 84 85 (Звонок безплатный по России) – «Зёрна»,8 (964) 583-08-11 –  «Кириллица».
Для монастырей и приходов, общин... книги  —  безплатны.  Звонить по тел. 8 (495) 670-99-92.
18 октября 2020   Просмотров: 1 625