«Не переменять, а растолковывать...». Священномученик Михаил Чельцов

altВ продолжение темы нового перевода богослужебных церковно-славянских книг предлагаем вниманию читателей воспоминания священномученика протоиерея Михаила Чельцова, принявшего мученическую кончину от рук богоборцев в 1931 году.

Одно время о. Михаил был принципиальным сторонником перевода богослужения на русский язык, нужно заметить, сторонником искренним, не злонамеренным, от чистого сердца полагавшим, что таким образом, с переводом богослужебных текстов, в Церковь можно привлечь больше людей.

Оказавшись в годы гонений в тюремной камере, где у него не было церковно-славянских книг, о. Михаил смог проверить свою идею на практике. Что из этого получилось и к каким выводам пришел новомученик – об этом он рассказал в своих воспоминаниях.


Молиться перед иконой все вместе, так сказать Церковью, мы начали по инициативе самих богомольцев. Вскоре же по переселении нашем в эту камеру подходят ко мне двое-трое и говорят: нельзя ли нам в субботу под воскресенье собраться и по-праздничному помолиться? Я обрадовался этому предложению. Со мной было Евангелие с Псалтирью на русском языке, и только. Но из переговоров с другими узнали, что есть в камере чтецы и певцы церковные, может сорганизоваться даже маленький хорик. И в субботу мы начали всенощную.

Почти полностью отправляли ее. Только, конечно, стихиры никакие не выпевали, а лишь один стих: “Господи воззвах”. В канон пели “Отверзу уста моя...” Шестопсалмие и кафизмы читали по-русски. Отправили службу на славу. Чтецы и певцы оказались недурные, опытные. На другой день в воскресенье совершили обедницу, опять с чтением Апостола и Евангелия по-русски.

Русское чтение всего того, что прежде обычно выслушивалось моими богомольцами в славянском чтении, произвело сильное впечатление: они, прежде всего, все поняли, и понятое прошло в сознание и коснулось сердца, а сердце, исстрадавшееся и измученное, было открыто для слов, призывающих всех утруждающихся и обремененных к успокоению с возложением надежды на Господа. После богослужения все чувствовали себя легко и умиротворенно. Многие подходили ко мне и говорили: “Почему это, батюшка, все ныне за службой было понятно? Вероятно, вы как-нибудь особенно читали?” Понятно же было оттого, что читались Псалтирь и Евангелие с Апостолом по-русски, на родном понятном языке. Я объяснил это. “Вот бы в церквах у нас всегда так читали – все бы мы ходили”, – отвечали мне.

Это неожиданное открытие явилось, казалось мне тогда, наилучшим подтверждением моего тогдашнего мнения о необходимости совершать богослужение на русском языке. На эту тему мы и поговорили тогда немало. Но недолго мне пришлось пребывать в этом приятном мнении.

Начатые однажды наши праздничные богослужения стали совершать каждый праздничный день. Ободренный успехом начатого дела, я выписал из дома кое-какие богослужебные книжки со славянским текстом всенощных чтений и Новый Завет на славянском языке. После трех-четырех богослужений с русским чтением я провел богослужение на славянском языке с совершением его теми же чтецами и певцами. И смотрю: мои богомольцы в полном восторге и недоумевающе любопытствуют, отчего это нынешняя служба еще лучше и торжественнее прошла? Все было по-прежнему понятно, но как-то иначе читалось – складнее, величественнее, – те же как будто слова, но иначе прочитанные.

Произошло же только следующее: незнакомство со славянским языком делает непонятным и неинтересным богослужение; когда же я был вынужден совершить его в Дерябинке на русском языке, оно было ясно и правильно воспринято, стало знакомо содержание богослужения; а поэтому, когда снова по-славянски читали, то содержание было уже знакомо, а выражение в славянском языке делало чтение более гармоничным, звучным, величественным и показалось, естественно, более торжественным. Славянский язык своею особой стройностью, звучностью и выпуклостью передает не только мысль ярче и определеннее, но музыкальнее звучит и придает богослужению особую прелесть, праздничность. Русский язык грубоват, жесток для слуха, дает много слов для выражения одной мысли; к тому же он своей обыденной постоянностью не способен дать отвлечение от будничного настроения и увеличить праздник.

Праздник, чтобы ему быть действительно праздником, требует не только праздничной одежды для тела, но праздничного облачения и для мыслей, и для настроения. Тут тяжелые будни с их заботами, тяготами, горестями и бедами забываются, и человек уносится в сферу инобытия – прекрасного, радостного, мирного и спокойного. Особый стиль требовался для поэтических произведений; особый язык требуется и для богослужебной поэзии – этой лирики души.

Так, тюремное богослужение с переменой славянского чтения на русское и обратно с русского на славянский отклонило меня от прежних суждений о русском языке в нем: не переменять, а растолковывать нужно славянский язык.

Источник: "Дух Христианина"
30 июня 2011   Просмотров: 4 361